Жанр: Драма
Похождения одного благонамеренного молодого человека
...рлик уменьшал бег. Я едва поспевал за
ней; в моих глазах мелькал только развевавшийся длинный вуаль. Мы углублялись все дальше
и дальше в чащу, а Рязанова все неслась как сумасшедшая... Наконец я стал отставать. Она
обернулась назад, взмахнула хлыстом и скрылась из моих глаз...
Когда наконец я догнал ее, она ехала шагом, опустив поводья. Орлик был весь в мыле, и
она ласково трепала его благородную шею. Елена Александровна раскраснелась и прерывисто
дышала... Глаза ее блестели и улыбались; полуоткрытые губы слегка вздрагивали.
- Благодарите меня, - проговорила она, смеясь, когда я подъехал к ней, - что я
позволила вам догнать себя, а то бы ехали вы теперь один-одинешенек... Ах, как хорошо
здесь... в лесу! - прибавила она, заворачивая лошадь в узкую тропинку, по которой едва
можно было проехать двоим.
Она поехала вперед, я ехал сзади. Так ехали мы несколько минут. Наконец Рязанова
обернулась:
- Что ж вы сзади?.. Мне поболтать хочется...
Мы поехали рядом; наши лошади почти касались друг друга.
Она посмотрела на меня, улыбаясь какой-то странной улыбкой, и сказала:
- А вы все еще сердитесь?
- Я не сердился...
- Ну, ну, не сочиняйте, скромный юноша; точно я не знаю, что у вас никакой работы нет.
Ведь правда? - шепнула она, нагибаясь ко мне. - Правда?
- Правда! - еще тише проговорил я.
- То-то! Ведь я все вижу, - сказала она и засмеялась.
Тон ее был особенный: ласковый и в то же время резкий. Она глядела на меня каким-то
загадочным, странным взглядом, продолжая улыбаться. Я ощущал в это время обаяние
близости этой женщины. Казалось, между нами не было теперь никаких преград, и я свободно
любовался ее пышным станом, ее разгоревшимся лицом, ее маленькой ручкой. Она позволяла
мне любоваться ею, точно испытывая силу своего очарования.
Мы все подвигались вперед. В лесу было так хорошо и свежо. Только треск под копытами
сухого валежника нарушал торжественную тишину леса. Впереди, на полянке, показалась
маленькая полуразвалившаяся изба, густо заросшая вьющимся хмелем.
- Я устала. Отдохнем здесь! - проговорила Рязанова.
Я спрыгнул с лошади и помог ей сойти. Когда я обхватил ее стан, руки мои вздрагивали.
Я привязал лошадей. Елена Александровна вошла в избу и присела на лавке у окна.
- Тут прежде лесник жил, - заметила она и задумалась. - А вы что стоите?
Садитесь! - резко сказала она.
Я сел около, молча любуясь ею. Она сдернула краги, облокотилась на окно и глядела в
лес, вся залитая багровыми лучами заходившего солнца. Я любовался ею и видел, как тяжело
вздымалась ее грудь, как вздрагивали ее губы.
- Что же вы молчите? - повернула она свою голову. - Говорите что-нибудь...
Посмотрите, как хорошо здесь!
Но что я мог сказать?
- Какой вы... смешной! Что вы так смотрите, а? Говорите же что-нибудь, а то вы так
странно молчите! Ну, рассказывайте, отчего вы так сердились на меня? Теперь не сердитесь,
нет? - говорила она странным шепотом, вовсе не думая о том, что говорит.
Но вместо ответа я вдруг схватил ее руку и покрыл ее поцелуями. Она не отдернула руки,
и я чувствовал, как рука ее дрожала в моей. Я взглянул на нее. Она сидела, улыбаясь все тою же
загадочной улыбкой, с полуоткрытыми губами. Глаза ее подернулись влагой. Вся она словно
млела.
У меня застучало в висках. Я вдруг почувствовал, что эта женщина моя, обнял ее и стал
покрывать поцелуями шею, лицо, грудь... Она тихо смеялась, замирая в моих объятиях.
"Что, теперь не смеешься?" - думал я, когда через четверть часа помогал Рязановой
садиться на Орлика. Она старалась не глядеть на меня. Передо мной теперь была уже не
капризная, гордая барыня, а усталое, нежное создание, склонившее голову.
Мы ехали молча. Но скоро она погнала лошадь и помчалась из лесу как сумасшедшая.
Когда я вернулся домой, Орлика уже водили по двору.
На следующий день, встретившись за завтраком, Елена Александровна держала себя как
ни в чем не бывало. Она сухо поздоровалась со мною и сказала несколько слов. С этого
памятного вечера обращение ее сделалось еще суше и резче. Она редко говорила со мной, и
если говорила, то небрежным тоном, третируя меня как несчастного учителя, что приводило
добрую Марью Александровну в огорчение. Я редко оставался внизу и продолжал относиться к
Рязановой с почтительной вежливостью учителя; мое обращение ей, видимо, нравилось. После
обеда мы часто ездили кататься и заезжали в избушку, а через несколько времени, когда ночи
стали темней, я лазил из сада к ней в спальню, и она ждала меня, встречая горячими объятиями,
тихим смехом и сладостным лепетом...
Я торжествовал. Самолюбие мое было удовлетворено. Эта светская барыня,
третировавшая меня днем, была моей послушной любовницей ночью, делала сцены ревности,
когда я пропускал одну ночь, говорила, что только в моих ласках она поняла счастие любви. Ни
одна душа не догадывалась о наших отношениях. Такой скромный любовник, как я, и нужен
был этой женщине, боявшейся светской молвы как огня.
Наступил август.
В одно прекрасное утро была получена телеграмма, что приедет Рязанов. Елена
Александровна казалась очень обрадованной и веселой. Я, признаться, струсил. А вдруг она в
порыве признается мужу? Я намекнул ей об этом. Она весело расхохоталась и шепнула:
- Глупый! Разве я отпущу тебя? - и прибавила: - мы будем опять кататься верхом!
Рязанов приехал, веселый и довольный; в последнее время Рязанова часто писала ему и
звала его приехать. В течение месяца, который пробыл Рязанов в деревне, он был постоянно
весел и счастлив. Елена Александровна как будто изменилась: не капризничала, не делала мужу
сцен и даже позволила ему спать в спальне. Он благодарил меня за занятия с сыном и был
предупредителен со мной.
После обеда он нередко просил меня ехать кататься с его женой и часто делал замечания
Елене Александровне за то, что та недостаточно со мной любезна... По вечерам мы играли с
ним в пикет. Рязанов все более и более ко мне привыкал и однажды спросил меня, не желаю ли
я служить? Я, конечно, пожелал.
- Мне нужен секретарь! - сказал он. - Вы пишете хорошо. В скромности вашей я
уверен, в трудолюбии тоже. Хотите?
Я, конечно, рассыпался в благодарности.
- Работы у вас будет много, но жалованье у нас невелико. Впрочем, мы пособим и этому.
Я вам еще устрою место в правлении железной дороги... так что вы будете получать тысячи
три, а впереди дорога для вас открыта... Такой способный молодой человек, как вы, не может
остаться незамеченным.
Он попробовал меня, дал составить резюме из огромной докладной записки и остался
очень доволен моей работой...
- Что же касается до взгляда на службу, то едва ли мне нужно говорить с вами, Петр
Антонович. Вы, кажется, понимаете, что на службе личные убеждения надо спрятать в карман
и... исполнять волю пославшего тя... - заметил он улыбаясь. - Впрочем, - прибавил он, - у
вас такта довольно. Главное - такт... Без такта служить нельзя...
Когда на другой день мы ехали по лесной глуши с Еленой, то она сказала:
- Предлагал муж тебе место?
- Да... и этим я, конечно, обязан вам?
Она засмеялась, как ребенок, веселым смехом и проговорила:
- Вы всем обязаны себе, мой красивый и скромный Ромео!..
Она весело болтала, рассказывала, как сделает меня секретарем благотворительного
общества, в котором она председательствует, как мы будем ездить вдвоем посещать бедных и
как она будет смотреть, чтобы я в Петербурге вел себя хорошо...
А я?.. Я ехал и думал, как скоро судьба помогла мне. Прошел год с тех пор, как я приехал
в Петербург, и я уже вышел на дорогу... Впереди - дорога открытая, и от меня будет зависеть
не сходить в сторону. С Соней я уже покончил. Недели две тому назад я наконец написал ей
письмо, в котором писал, что отношения наши кончены, что мы не пара. Письмо было
убедительное, и я уверен был, что Соня поймет и примет его как неизбежный конец наших
отношений. Меня только удивляло, что я не получал никакого ответа.
При сравнении ее с блестящей, красивой Еленой, маленькая Соня казалась такой
невзрачной мещаночкой, такой глупенькой, смешной...
Елена весело болтала. В это время, в нескольких шагах от нас, из леса вышла толпа
крестьянских мальчишек, окружавших высокую, стройную фигуру девушки. Невдалеке от них
шел какой-то пожилой рыжебородый господин в высоких сапогах.
Мы поравнялись с толпой, и в изящной девушке я узнал Екатерину Нирскую. Она весело
разговаривала с мальчишками, и, когда подняла голову, я поклонился ей; она вдруг побледнела,
едва кивнула на мой поклон и с презрением отвернулась от меня. Я был изумлен, когда до моих
ушей долетели ее слова, произнесенные с ироническим смехом:
- Это тот самый скромный молодой человек!
- Вы знаете Нирскую?! - изумилась Рязанова.
- Знаю. Я был чтецом у ее бабушки!
- А!.. Она живет верстах в десяти от нас, в деревне. Странная девушка!
Оригинальничает!.. Открыла школу и возится с этими пачкунами, - произнесла она,
презрительно щуря глаза. - Нравится она вам?
- Нет.
К счастию, Рязанова не слыхала слов, произнесенных Нирской, и не входила в
дальнейшие объяснения. Она взмахнула хлыстом; мы понеслись вперед и скоро свернули в
глухую тропинку.
Дня через два, когда я сидел у себя наверху, лакей сказал мне, что какой-то господин
желает меня видеть. Я недоумевал, кто бы это мог быть, и удивился, когда через несколько
минут в комнату вошел тот самый рыжебородый господин в высоких сапогах, которого я на
днях встретил в лесу. Лицо его напомнило мне Соню, что-то похожее было. Господин взглянул
холодно и проговорил:
- Вы господин Брызгунов?
- Я! Что вам угодно?
Я хотел было протянуть руку, но господин держал руки засунутыми в карманах.
- Моя фамилия Иванов. Я двоюродный брат Сони Васильевой! - проговорил он.
Я струсил. Он, должно быть, заметил это, как-то презрительно усмехнулся, помолчал и
тихо начал:
- Соня больна. Она получила ваше письмо и слегла в постель.
- Если надо, я поеду навестить ее, - проговорил я.
- Послушайте, зачем же вы ее обманывали? - как-то грустно проговорил господин.
Я начал было оправдываться, но он остановил меня:
- Я знаю все от сестры. Она давно догадывалась, что вы не любите ее, и просила
разузнать о вас. Я недалеко живу, на фабрике. Я слышал, как вы любезничали с этой барыней в
лесу, и написал Соне, чтобы она забыла вас, но вы продолжали писать ей жалкие слова и
наконец написали письмо, жестокое письмо. Она сообщила мне его содержание, но просила
ничего вам не говорить.
Он умолк и как-то грустно взглянул на меня.
- Вы так молоды, а между тем так поступили с бедною женщиной! А она надеялась! Ее
письма дышали такою любовью к вам! Впрочем, не в том дело. Вчера я получил телеграмму от
доктора, что она опасно больна. Она выкинула ребенка, и жизнь ее находится в опасности.
- Я поеду к Софье Петровне, если вы находите это необходимым, и успокою ее.
Он пристально оглядел меня с ног до головы и повторил:
- Если я нахожу необходимым? А вы... вы не находите это необходимым?! - вдруг
крикнул он, подходя ко мне вплотную...
Я подался назад, заметив, как вдруг лицо его исказилось злобою и стало белей полотна...
Он стоял как бы в раздумье, стиснув зубы, и снова спросил:
- А вы... вы не находите необходимым?
Я инстинктивно схватился за стул. Он окинул меня презрительным взглядом и тихо
прошептал:
- Господи! Такой молодой и такой подлец!
С этими словами он тихо вышел из комнаты.
Злоба душила меня. Я хотел было броситься на него, но вспомнил, что внизу занимался
Рязанов, и употребил чрезвычайные усилия, чтобы остаться на месте.
Я припал на постель и долго не мог прийти в себя. Через несколько часов я был спокоен и
дал себе слово никогда не забыть этого человека и припомнить ему оскорбление.
И что я такое сделал? Разве я обязан был вечно нянчиться с этой влюбленной дурой и
смотреть, как она чинит мое белье?
Это по меньшей мере было бы глупо.
В сентябре я приехал с Рязановыми в Петербург и скоро получил обещанное место. Жизнь
моя изменилась. Я жил в приличной квартире, держал лакея, работал, познакомился с
порядочными людьми и принимал у себя тайком Рязанову. Я достиг своей цели и мог сказать
наконец, что живу так, как люди живут... Будущее манило меня блестящими картинами, а пока
и настоящее было хорошо. Ко мне все относились с уважением; чиновники заискивали в
секретаре Рязанова, а сам Рязанов не чаял во мне души и радовался, как дурак, когда через
восемь лет супружества у него наконец родился сын...
Те самые люди, которые год тому назад не протянули бы мне руки, теперь относились с
уважением к солидному молодому человеку, принятому в порядочном обществе. У меня было
положение, была будущность; оставалось приобрести состояние, и я решил, что и оно у меня
будет...
Через год я увидал Соню. Однажды я шел по улице и встретил ее. Она была такая же
пухлая и свежая, но теперь лицо ее показалось мне слишком вульгарным. Я приветливо
поклонился ей, но она вдруг побледнела, взглянув на меня, и прошла, не ответив на мой
поклон. Я только пожал плечами и усмехнулся.
Я съездил в свое захолустье, к матушке, и застал ее в большом горе. Лена, как я и
предвидел, кончила скверно, отыскивая какую-то дурацкую свою "правду".
Я старался успокоить старушку, но она была безутешна и все просила меня похлопотать
за нее у Рязанова.
Но разве мог я, не компрометируя себя, просить за сестру, и у кого? У Рязанова?
Разве я мог сказать слово в защиту глупой, смешной девчонки?
Я старался объяснить это матушке, но она как-то странно посмотрела на меня, залилась
слезами и с укором заметила:
- Петя, Петя! Что сказал бы твой отец?
- Покойный отец был непрактичный человек, маменька!
- А ты... ты слишком уж практичный! - грустно прошептала она и простилась со мною
очень холодно.
Глупая старушка!
Она не понимала, что я был прав и что в жизни бывают положения, когда надо заставить
молчать сердце и жить рассудком. Благодаря тому что я жил рассудком, я выбился из
унизительного положения.
Прошло несколько лет, я расстался с Рязановой. Уж очень ревнива стала она, и наконец
связь наша могла компрометировать меня в глазах общества.
Она стала упрекать меня, говорила, будто я погубил ее, но, как умная женщина, скоро
поняла, что говорит глупости. Елена Александровна, впрочем, утешилась, отыскав другого
юного любовника...
Я имел положение и средства. Я был счастлив.
Оставалось увенчать счастие семейной жизнью, и я стал приискивать приличную
невесту...
Вспоминая прошлую жизнь, я с гордостью могу сказать, что обязан всем самому себе,
гляжу на будущее с спокойствием и трезвостью человека, понимающего жизнь как она есть.
Только сумасшедшие, дураки или блаженные вроде Лены могут погибать в житейской
борьбе, не добившись счастия.
Умный и практичный человек нашего времени никогда не останется наковальней.
Жить, жить надо!
11
Константин Михайлович Станюкович: "Похождения одного благонамеренного молодого человека, рассказанные им
самим"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
