Жанр: Драма
Похождения одного благонамеренного молодого человека
...лело... нет?..
Я покраснел.
- Нет, не болело!.. - ответил я.
Она чуть заметно улыбнулась, но улыбка была добрая, хорошая улыбка.
- Не сердитесь и вы на меня! - прошептал я, кланяясь.
- Я?.. за что?.. Я была виновата, а не вы... Вы были вправе сказать мне то, что сказали...
Но только вы не так поняли... Впрочем, об этом когда-нибудь после...
Она ласково кивнула мне головой, и я ушел торжествующий, что наконец эта гордая
девушка заговорила со мною по-человечески и даже созналась, что была виновата.
Начало было сделано. А там - кто знает, что будет дальше.
Я возвращался весело домой и всю дорогу припоминал роскошь комнаты и красоту этой
загадочной девушки.
Вот как люди живут!..
И вспомнилась мне Лена... Смешная! Она все ищет, верно, какой-то "правды" в нашем
захолустье... И она мне в это время показалась такой смешной, а наше захолустье таким
мизерным!
Я шел теперь твердым шагом по бойким улицам и смотрел кругом с уверенностью. Что-то
говорило мне, что я не пропаду здесь, не погибну, а пробью себе дорогу и буду пользоваться
жизнью полно, широко... Когда я пробьюсь, тогда и о правде можно будет подумать... Тогда и
Леночка будет меня уважать... А теперь?.. Теперь и она, пожалуй, презирает меня...
Несчастных все презирают... Лучше же быть молотом, чем наковальней. Наковальней?.. Избави
бог!
Наступил май месяц.
Однажды, когда я пришел к Николаю Николаевичу, он объявил, что рекомендовал меня
Рязанову и что тот просил на днях у него побывать. Генерал снова выразил уверенность, что
господину Рязанову я понравлюсь.
- Вот Рязановой понравиться трудней... Она... взбалмошная бабенка, и муж ее чересчур
балует... Сумейте и ей понравиться... Ну, тогда вы выйдете победителем...
Сам генерал уезжал на днях в деревню.
Я поблагодарил Николая Николаевича, и мы простились друзьями. Он облобызал меня,
благословил, советовал ходить в церковь и просил осенью непременно побывать у него...
- Опять вместе будем работать... Ну, до свидания, мой молодой друг! - торжественно
проговорил Николай Николаевич, осеняя меня крестом. - Да напишите мне, как вы покончите
с Рязановым... Я просил за вас, и он обещал вас принять под свое покровительство. Сумейте
только понравиться им. Особенно жене...
"Херувим" тоже благословил меня, за что я поцеловал ее руку, пальцы которой, по
обыкновению, были замараны в чернилах. С племянницей обменялись рукопожатиями.
- Не забывайте же нас!.. - крикнул вдогонку Остроумов. - Осенью еще, быть может,
придется вам заработать хорошие деньги... Сами знаете, я труд ценить умею.
Я про себя улыбнулся и еще раз простился с генералом. Не думал я тогда, что
впоследствии нам придется встречаться при совершенно других обстоятельствах.
Вечером я, по обыкновению, шел к старухе. Приходилось дочитывать последние три дня.
Неделю тому назад она мне объявила, что скоро уезжает. Эти дни я не видал внучки или видал
ее мельком. Она снова сторонилась от меня и не удостоивала вниманием. Пройдет, кивнет, и
хоть бы слово!
"А когда нужно было успокоить бабушку, тогда откуда ласковость бралась!.. Эгоисты
они... все эгоисты!" - мысленно бранил я ее.
Подхожу. Швейцар останавливает меня.
- Напрасно подниметесь...
- А что?
- Княгиня в ночь приказала долго жить...
- Ну?
- Верно... Теперь наверху родственников... родственников...
- А очень она была богата?
- Страсть... Сказывают, миллион у нее... Да только родственники напрасно. Она все
внучке отказала... барышне... Барышня славная!
- Екатерине Александровне?
- Ей самой... Хорошая барышня!..
Грустно отошел я от подъезда и тихо поплелся домой. Вот тебе и раз!.. Теперь я никогда
не увижу Екатерины Александровны... никогда!.. А я еще, дурак, мечтал черт знает о чем!..
Новость эта меня поразила... Хотя я и должен был скоро прекратить чтение, но
оставалось еще три дня, и я рассчитывал в эти дни как-нибудь вызвать на разговор молодую
девушку и высказать все... все, что накипело у меня на душе... Быть может, она поняла бы
меня, оценила!..
"Берегись!" - раздалось около меня. Пролетела пролетка, и меня забрызгали грязью... Я
только сжал кулаки и послал вслед ругательства...
А дома Софья Петровна встретила меня какая-то грустная... Она последнее время заметно
изменилась... Куда девалась ее веселость?.. Точно что-то мучило ее... Она несколько раз
заговаривала о лете, но я избегал разговоров об этом, говоря, что еще время впереди есть...
Надо было покончить сперва с Рязановыми, а там видно будет... Не киснуть же мне в самом
деле с ней вдвоем на Екатерининском канале!.. Она все соблазняла меня по воскресеньям на
острова, но я более отмалчивался...
- Послушай, Петя (она все-таки меня звала "Петей"). Послушай, Петя, - начала она за
обедом. - Так как же летом?
- Надо, Соня, работы искать... Сама знаешь, я без занятий...
- Лето-то отдохни... Право, отдохни... Мы будем вместе на острова ездить...
- Работать надо...
- Ах ты какой... Ну, слушай... впрочем, нет... (Она вдруг вся зарделась.) Я тебе после
скажу... радость скажу... Нас обоих касается...
Она с каким-то особенным выражением посмотрела на меня.
- Говори теперь...
- Нет... нет... не скажу... после...
Я не настаивал.
После обеда посыльный подал мне письмо. Я вскрыл его. В нем было тридцать рублей и
письмо следующего содержания:
"Милостивый государь,
Петр Антонович!
Вы, вероятно, уже слышали, что бабушка моя вчера скончалась. Позвольте мне
еще раз поблагодарить вас за ту доброту, с которой вы прощали капризы больной
старушки, и еще раз напомнить вам, что покойница всегда выражала признательность
за ваш труд.
Благодарю вас и смею уверить, что я всегда к вашим услугам, если только мои
услуги могут быть вам полезны.
Уважающая вас Екатерина Нирская.
При сем прилагаю следуемые вам за месяц тридцать рублей".
Я несколько раз прочел эти строки, написанные изящным английским почерком. Меня
задел за живое тон письма, особенно последние его строки: "Я всегда к вашим услугам, если
услуги мои могут быть вам полезны"! Ясно, она смотрит на меня с высоты своего величия, эта
гордая барышня, и допускает знакомство только в качестве благодетельницы бедного чтеца,
лишившегося занятий.
- Тебя огорчило письмо... От кого это? - спросила Софья Петровна.
- От богатой наследницы.
- Можно прочесть? - как-то робко продолжала молодая женщина.
Я бросил ей письмо.
Она прочитала его и с сердцем заметила:
- Чего она лезет с письмами!
- Как же, нельзя! Надо порисоваться! Я, мол, не прочь порекомендовать вас, молодой
человек. Вы хорошо читали сумасшедшей старухе, и, если хотите, я вам еще такую старуху
подыщу.
- Да ты не сердись так! Ты ужасно обидчив, Петя. Стоит ли так сердиться? Плюнь ты на
нее, разорви письмо, и дело с концом!
- Нет. Их за это надо обрывать. Я отвечу ей.
- К чему? Ну, разве тебе не все равно, что она пишет?
- Ты этого не понимаешь, - резко ответил я.
И Софья Петровна, по обыкновению, тотчас же покорно замолчала.
Я написал Екатерине Александровне ответ (досадно только, что не было у меня бумаги с
вензелем), в котором благодарил за желание быть мне полезной и надеялся, что мне не
придется возобновлять с ней наше "случайное" знакомство именно с этой целью. Письмо было
короткое и сухое.
Я перечитал свой ответ и отправил письмо.
- Пусть прочтет!.. Пусть знает, с кем она имела дело!..
Я спрятал записку Екатерины Александровны, и, признаться, грустно мне было, что наше
знакомство прервалось так быстро.
Задумчивый, сидел я у себя в комнате и не слышал, как вошла Софья Петровна.
- Петя! - тихо произнесла она.
Я поднял голову. Софья Петровна стояла передо мной печальная.
- Ты, кажется, и не интересуешься тем, что я обещала сказать тебе?
- Ах, да... Что это за новость?
- Это новость очень серьезная.
- Ну?..
Она обвила руками мою шею и, наклонившись надо мною, произнесла шепотом:
- Я беременна, Петя...
В первый момент известие это не произвело на меня впечатления, но затем мне сделалось
очень досадно и скверно.
- Ты молчишь. Ты не рад?
Я пожал руку Софьи Петровны. Бедная женщина была совсем смущена.
- Чему же радоваться, Соня? - нежно проговорил я. - Только одни заботы!
- Только?
Она совсем печально глядела на меня.
- Нам, бедным людям, дорога такая роскошь.
- Как ты говоришь - роскошь? - повторила она.
- Еще бы!.. Нам надо самим пробиваться, а тут еще...
- Замолчи, замолчи, пожалуйста, - перебила она и вышла из комнаты.
Я пошел к ней. Она сидела на диване и тихо плакала.
- Послушай, Соня... Надо быть благоразумной, а ты все плачешь... Разве я обидел
тебя?..
Она молчала.
- Ну, рассуди сама... Можно ли радоваться твоему сюрпризу?
И я стал ей доказывать, что радоваться нечему.
Она слушала очень внимательно. Когда я кончил, она поднялась с места, подошла ко мне
и пытливо заглянула мне в глаза... В это время лицо ее было серьезно, очень серьезно.
- Ты недоволен?.. - тихо проговорила она.
- Большой радости нет.
- И пожалуй, посоветуешь мне отдать ребенка в воспитательный дом?
Наконец она сама произнесла слово, которое давно вертелось у нее на языке. Должно
быть, на лице моем она прочла одобрение, потому что вдруг побледнела, зашаталась и как сноп
повалилась ко мне на руки.
"Скорей, скорей надо покончить с этим! - думалось мне, пока я приводил ее в
чувство. - Не связать же себя навеки ради того, что глупый случай вдруг сделал меня отцом!"
Из-за такой случайности я не намерен был откапываться от своих планов и смолоду закабалить
себя.
Софья Петровна открыла глаза. Я стоял подле и утешал ее.
- Ты меня не любишь, - были первые ее слова.
Я успокоивал ее, говоря, что напрасно она так думает, что я люблю, но что есть
положения, при которых человеку нельзя приносить все в жертву любви.
Она выслушала и вдруг бросилась мне на шею. Покрывая меня поцелуями, Соня
проговорила:
- Да разве я прошу жертв? Ничего, ничего не прошу... Только люби меня... люби! Ведь
я тебя люблю, как никого и никогда не любила!
Она рыдала и в то же время улыбалась.
- Ведь ты... ты честный человек? Ты не стал бы обманывать меня?.. Это было бы...
Прости... Я бог знает что говорю...
И она снова обнимала меня. А я молча стоял и думал, как бы лучше выйти из глупого
положения, в которое поставила меня связь, и в то же время не слишком огорчить эту добрую
женщину.
На другой день, в десятом часу утра, я занялся туалетом с особенною тщательностью,
потом зашел к парикмахеру постричься и, скромно причесанный, как следовало молодому
человеку в моем положении, отправился к господину Рязанову на Васильевский остров.
Петербургская жизнь научила меня, как надо ладить со швейцарами домов, в которых
живут более или менее важные люди, и я без затруднений подымался по широкой, устланной
красным ковром лестнице во второй этаж, получивши предварительно от швейцара сведения,
что "генерал принимает, и у них никого нет". Я отдал свою карточку презентабельному на вид
лакею и через минуту был введен в большой кабинет, уставленный шкафами с книгами и
изящной мебелью, обитой зеленым сафьяном. За письменным столом, стоявшим среди
комнаты, сидел господин Рязанов, небольшого роста, некрасивый, коротко остриженный
брюнет лет сорока, в утреннем сером костюме. При моем появлении он отложил в сторону
перо, отодвинул лист исписанной бумаги и поднял на меня небольшие черные глаза, зорко и
умно глядевшие из-под очков. Проницательный взгляд этих глаз скрадывал некрасивость лица,
придавая ему умное выражение.
- Очень рад видеть вас, господин Брызгунов! - проговорил он, чуть-чуть привставая и
протягивая руку. - Садитесь, пожалуйста!
Я сел в кресло у стола и приготовился слушать.
- Вас очень рекомендует Николай Николаевич Остроумов. Он в восторге от ваших
занятий и трудолюбия, а в особенности от ваших трезвых взглядов, столь редких, к сожалению,
среди нашей бедной молодежи, - прибавил господин Рязанов тоном соболезнования.
Мне оставалось только поклониться.
- Вы, кажется, деятельно помогали Николаю Николаевичу в составлении записок? -
спросил Рязанов, и, показалось мне, в его глазах мелькнула усмешка.
- Помогал.
- В составлении записки о среднеазиатской дороге вы, если не ошибаюсь, тоже
принимали участие?
- Да, под наблюдением Николая Николаевича.
- Так... так... Она недурно написана, очень недурно, хотя, впрочем, сведения
неверные...
Рязанов помолчал, оглядывая меня своим зорким взглядом, и наконец продолжал:
- Остроумов, между прочим, говорил мне, что вы были бы не прочь ехать на лето в
деревню в качестве репетитора?
- Да, я ищу занятий.
- Вы занимались прежде репетиторством?
- Как же! И в гимназии, и по окончании курса я давал уроки.
- Вы прежде служили у мирового судьи письмоводителем?
- Да.
- И приехали сюда искать работы более подходящей?
- У меня на руках мать и сестра, а жалованье письмоводителя ничтожно.
- Так, так... Это я к слову... Мне все эти подробности сообщил Николай Николаевич,
рассказывая, как вы помогаете вашему семейству. Это такая редкость нынче...
Я потупил скромно глаза, недоумевая, к чему он делает мне такой допрос.
- Сын мой, мальчик двенадцати лет, - продолжал Рязанов, - к сожалению моему,
несколько ленив и в пансионе не очень бойко учился, так что ему надо хорошенько призаняться
летом для поступления в гимназию.
- В классическую? - спросил я.
- Ну, разумеется! - заметил Рязанов, словно бы удивляясь вопросу. - Так не угодно ли
будет вам, господин Брызгунов, взять на себя труд призаняться с мальчиком в течение лета?
Я, разумеется, согласился.
- Я слишком много слышал о вас хорошего, господин Брызгунов, и считаю излишним
пояснять, что только отличные рекомендации относительно вашего направления заставляют
меня поручить вам занятия с сыном. Надеюсь, им не обижаетесь и понимаете меня, господин
Брызгунов?
Он говорил отчетливо, словно бы произносил спич, глядя на меня своим пронизывающим
взором, и так отчеканивал "господин Брызгунов", что каждый раз этот "господин Брызгунов"
производил на меня отвратительное впечатление. Уж слишком противной казалась моя
фамилия в его отчетливом произношении.
Рязанов остановился в ожидании моего ответа и снова повторил:
- Надеюсь, вы не обижаетесь и понимаете меня, господин Брызгунов?
Я ответил, что "обижаться нечем" и что понимаю, как трудно найти подходящего
человека.
- Совершенно верно. Я ни за что бы не пригласил к сыну молодого человека, особенно
такого молодого, как вы, к которому бы не питал доверия. Нередко молодые люди, быть может
и совершенно искренно, бросают в головы детей семена, которые впоследствии дадут
печальные всходы. К несчастию, многое в нашей жизни способствует этому и как бы
подтверждает нелепицу, которой пичкают непризванные учителя детские головки.
Господин Рязанов остановился на секунду, поправил очки и продолжал:
- Я, господин Брызгунов, очень люблю сына, и вы поймете, почему я позволил себе
обратить ваше внимание на те трудности, которыми обставлены родители. Я буду просить вас,
господ... (по счастию, взгляд Рязанова упал на мою карточку, и он вместо "господин
Брызгунов" произнес: Петр Антонович) я буду просить вас, Петр Антонович, обо всех
щекотливых вопросах, которые может предложить мальчик, сообщать мне. Мой мальчик очень
нервный, и с ним надо быть осторожным. Мы общими силами будем отвечать ему на
щекотливые его вопросы. Мне бы хотелось, и, насколько в моих силах, я постараюсь достичь,
чтобы из мальчика вышел трезвый, разумный слуга отечеству, - продолжал господин Рязанов
взволнованно, - понимающий, что надо довольствоваться возможным, а не стремиться к
невозможному. Надо уметь делать уступки, чтобы не остаться смешным донкихотом. В наше
время, когда каждому приходится пробивать себе дорогу горбом, донкихотство обходится
очень дорого. Зерно заключающейся в нем истины не стоит будущих разочарований. Надо
жить, а не питаться фантазиями.
Я слушал господина Рязанова с удовольствием. Его речь находила во мне полный отклик.
Он словно повторял все то, о чем я часто и много думал и что заставляло меня идти, не
сворачивая в сторону, по избранной мною дороге. Я не знал еще в то время, как господни
Рязанов добился своего положения, - пробивал ли он свою дорогу, как он выразился,
"горбом" или нет, но, во всяком случае, он был тысячу раз прав, когда говорил, что "жить надо,
а не питаться фантазиями".
Я слушал, и передо мной промелькнул образ моей сестры. Как жаль, что, сидя в
захолустье, она не могла слушать таких умных речей! Тогда поняла бы она, что все умные и
порядочные люди думают так же, как я, и понимают, что без борьбы, без уступок, без хитрости
нельзя ни до чего добиться нашему брату, у которого нет ни связей, ни денег, ни хорошего
родства. Глупенькая! Она все еще думала, что Петербург меня испортит, и все еще в письмах
звала назад, в захолустье. Как бы не так! Петербургская жизнь понравилась мне и еще более
укрепила мое решение во что бы то ни стало составить себе приличную карьеру. Остаться
проходимцем на всю жизнь и видеть одно презрение со всех сторон я не желал.
Должно быть, господин Рязанов заметил благоприятное впечатление, произведенное на
меня его словами, потому что, окончив свою речь, он мягко заметил:
- Ну, теперь поговорим об условиях, Петр Антонович!
На этом пункте мы скоро сошлись. Он предложил мне семьдесят пять рублей в месяц.
- Вы, кажется, знакомы с моей женой? - заметил он, когда мы покончили с условиями.
- Как же. Я имел удовольствие видеть вашу супругу у Остроумовых.
- А вот сейчас познакомитесь с сыном, - проговорил Рязанов и позвонил.
Через несколько минут в кабинет вошла пожилая гувернантка-англичанка и привела с
собой мальчика, лицом похожего на отца. То же некрасивое лицо и те же умные, черные глаза,
но только сложения он был нежного, и взгляд его был какой-то задумчивый.
Рязанов с любовью поцеловал сына и, знакомя меня с ним, проговорил:
- Вот, Володя, твой учитель на лето, Петр Антонович. Он был так добр, что согласился
помочь тебе заниматься.
Володя протянул худенькую руку, взглянул на меня своим задумчивым взором и ничего
не сказал.
С гувернанткой мы раскланялись.
- Мама встала? - спросил отец.
- Нет, спит еще, - отвечал Володя.
Володя был сыном от первой жены Рязанова. От второй жены, той красивой барыни,
которую я встречал у Остроумовых, детей не было. Мальчик скоро вышел из кабинета с
гувернанткой, и Рязанов проговорил:
- Володя, как вы, вероятно, заметили, слабого здоровья. Кроме того, он очень нервный
мальчик. Впрочем, вы сами это увидите. Так уж, пожалуйста, Петр Антонович, берегите его и
не позволяйте ему слишком много заниматься. Да пишите мне, как он учится. Я в деревню
теперь не поеду; месяц или два вы проживете без меня. Я могу приехать только в августе. Жена
собирается через неделю. Вы можете быть готовы к отъезду к этому времени?
- Могу.
- Ну, отлично, а сегодня милости просим к нам обедать в пять часов. Кстати, вы
покороче познакомитесь с женой, и затем мы окончательно решим день отъезда.
Когда я снова пришел к пяти часам к Рязановым, госпожа Рязанова встретила меня
довольно приветливо и, оглядывая меня, казалось, осталась довольна, что у них в доме будет
учитель, приличный на вид.
Она сказала несколько любезных слов, выразила надежду, что я не буду скучать в
деревне, и, как кажется, ничего не имела против выбора мужа. Это была женщина лет двадцати
шести или семи, красивая, статная, видная брюнетка, с бойкими карими глазами и изящными
манерами, в которых проглядывала избалованность капризной женщины, привыкшей к
поклонению.
За обедом господин Рязанов казался совсем не таким, каким был в кабинете. Перед женой
он как-то притихал, бросая на нее беспокойные взгляды, полные любви и нежности. А она как
будто не замечала их и капризно делала мины, когда господин Рязанов в чем-нибудь не
соглашался с ней. Нельзя было не заметить тотчас же, что эта барыня - избалованное
существо и в доме играет первую роль. С мужем она была снисходительно-любезна и, казалось
мне, холодна. За обедом она два раза меняла дни отъезда и наконец решила, что уезжает через
восемь дней.
- Это решение, надеюсь, последнее? - ласково пошутил Рязанов.
Рязанова сделала недовольную гримасу и ответила:
- Последнее!
Володя кинул на мачеху быстрый взгляд, в котором нельзя было заметить привязанности.
Предстояло объявить о моем отъезде Софье Петровне. Я рассчитывал проститься с ней
навсегда, хотя, разумеется, не думал говорить ей об этом, чтобы не расстраивать понапрасну
бедную женщину, привязавшуюся ко мне. Возвратившись от Рязановых, я прошел к ней в
комнату. Она сидела на диване печальная, с заплаканными глазами. При входе моем она
вытерла глаза и радостно улыбнулась.
- Ты что это... плачешь, Соня?..
- Нет... нет... ничего... Так взгрустнулось...
- А я на лето работу нашел, Соня! - проговорил я, обнимая ее.
Она вся встрепенулась и быстро спросила:
- Здесь... в городе?..
- Нет, какая летом в городе работа! Я еду в деревню приготовлять одного птенца в
гимназию... на три месяца! - поспешил я прибавить, заметив, как Соня бледнеет.
- Так ты, значит, оставляешь меня теперь, когда я... в таком положении!
- Соня... Соня! Ведь мне нельзя сидеть сложа руки, ты знаешь...
Но разве женщина понимает резоны?
- На лето!.. Лето ты мог бы отдохнуть... Наконец, и говорила тебе: не стесняйся, у меня
есть деньги...
- Я на чужой счет жить не привык!
- На чужой счет? Разве ты со мной считаешься?..
- Ты сама, Соня, не богачка, чтобы с тобой не считаться... И наконец, я должен помогать
матери... Бросим лучше этот разговор! - твердо сказал я. - Я приехал и Петербург работать, а
не сидеть сложа руки. Надеюсь, ты не захочешь стать мне поперек дороги, если действительно
любишь меня... У меня, Соня, впереди дорога широкая...
Она слушала, взглядывая на меня во все глаза, покачала головой и грустно усмехнулась.
- Люблю ли я?.. И тебе не стыдно сомневаться?
- Так если любишь - не удерживай и не делай сцен. А сцен не люблю!
Тогда Соня, по своему обыкновению, от упреков перешла к извинениям. Она склонила
голову на мою грудь и, нервно рыдая, просила прощения.
- Ты прав, ты прав, Петя, - прерывая слова всхлипываниями, говорила она. - Я гадкая
женщина... я эгоистка... и мешаю тебе... Поезжай, милый мой, поезжай... Как ни тяжело мне
будет прожить без тебя три месяца, но я вытерплю, все вытерплю...
Она уверена была, что я вернусь.
- И когда ты вернешься, Петя, - продолжала она, улыбаясь сквозь слезы, - когда
вернешься, ты увидишь, какая у тебя будет комната! Я отделаю тебе большую комнату, в
которой теперь живет генерал... Я его попрошу выехать... У тебя будет превосходный
кабинет... Я поставлю туда новую мебель... Ты какую хочешь обивку... зеленую или синюю?..
Что же ты молчишь?..
- Все равно...
- Ну нет, не все равно... Синюю лучше... Я куплю хорошего репсу, и к твоему приезду
все будет готово... Обои тоже новые, под цвет мебели... Гардины, знаешь, с узорами... Ты
увидишь, как будет хорошо.
Я не мешал ее веселой болтовне и не спешил разрушать ее надежд. А она, раз попавши на
любимого своего конька, продолжала на ту же тему, рассказывала, как можно летом выгодно
купить подержанную мебель и всякие вещи, и рисовала одну за другой светленькие картинки
нашей будущей жизни. Она не отдаст ребенка, но он не будет меня стеснять... Кормить она
будет сама, а как ребенок подрастет, мы непременно поедем на дачу на Крестовский остров.
- Ты непременно полюбишь его! - говорила она, краснея, в каком-то волнении. - Ты
ведь добрый.
Глупая! Она и не понимала, как резала мое ухо эта болтовня о дешевой мебели,
светленьких обоях и даче на Крестовском! Она с восторгом рассказывала обо всем этом, думая,
вероятно, что я всю жизнь просижу на мебели из Апраксина двора и что дача на Крестовском
составляет для меня недосягаемую прелесть. Впрочем, и то: я беден, так как же мне не мечтать
о дешевой мебели и светленьких обоях?
Бедная женщина с обычной своей аккуратностью собирала меня в дорогу и, утирая
набегавшие слезы, укладывала в чемодан платье, белье и несколько книг. Она непременно
хотела меня проводить на железную дорогу, и мне стоило немалых трудов отговорить ее от
этого, доказывая, что присутствие такой "хорошенькой" женщины, как она, может уронить
меня в глазах Рязанова.
- Ты скажи, что я твоя сестра, - настаивала она.
- Он знает, что здесь у меня сестры нет.
Она наконец согласилась на мои доводы.
Накануне отъезда Соня целый день плакала и ничего не ела, и только вечером, когда я
приласкал ее, она повеселела и стала душить меня горячими поцелуями. Словно бы
предчувствуя, что в последний раз целует меня, она с какой-то страстью отчаяния обнимала
меня, беспокойно заглядывая в глаза. Она то и дело спрашивала: люблю ли я ее, и, получая
утвердительный ответ, смеялась и плакала в одно время, прижимаясь ко мне, как испуганная
голубка. Когда наконец наступил час разлуки, она повисла на шее и, судорожно рыдая,
шепнула:
- Смотри же, пиши и возвращайся... Ты ведь вернешься, не обманешь?
- Вернусь, вернусь, - отвечал я.
- Смотри же, а то... будет стыдно бросить так человека... Ведь я тебя люблю!
Я вышел расстроенный. Мне все-таки жаль было Соню, с которой я расставался навсегда.
Еще раз она крепко поцеловала меня, и... я вышел из своей маленькой конуры с тем,
чтобы никогда больше в нее не возвращаться.
Приехав на Николаевский вокзал, я уже застал там все семейство Рязановых: мужа, жену,
сестру жены - пожилую даму, племянницу господина Рязанова - девушку лет шестнадцати,
англичанку-гувернантку и Володю.
Рязанова оглядывала публику в pince-nez, которое придавало ее лицу необыкновенно
пикантный вид, Рязанов был какой-то сумрачный и недовольный. Он сидел около жены и
что-то говорил ей, но она, казалось, не очень-то внимательно его слушала и продолжала
разглядывать публику.
Когда я подошел к группе, Рязанова оглядела меня с ног до головы, кивнула головкой и
сухо проговорила:
- Наконец-то! Мы думали, что вы опоздаете.
Рязанов любезно п
...Поділитися у соцмережах
