Жанр: Драма
Два брата
... В письме этом брат
Леночки сообщал о странных отношениях между Вязниковым и Леночкой и выражал
опасения, что сестра кончит очень скверно и сделается, если не сделалась,
любовницей Вязникова. Она влюблена в него, как дура, а он, конечно, не
женится на ней и бросит. Случайно он уверился в своих предположениях, но
путаться в эти дрязги не намерен, тем более что сестра ему не доверяет, но
он считает долгом предупредить и пр.
- Пакость какая! - с омерзением проговорил Лаврентьев. - Хорош брат!
Марфа Алексеевна! Если вы любите старика, не показывайте ему этой мерзости!
И вы могли поверить?
- Невероятного-то немного! Точно нашу сестру трудно уверить.
- Да разве Вязников... подлец? Да нет... Елена Ивановна...
- И не подлецы увлекутся, а потом и бросят. Мало ли примеров.
- Нет, это все вздор!.. Чепуха!.. Не может быть! Не сказывайте же
старику. Бога побойтесь! - упрашивал Григорий Николаевич.
Она дала слово, и Лаврентьев ушел от нее совсем мрачный и расстроенный.
В тот же вечер он уехал в Петербург, решившись узнать в чем дело и, если
нужно, вступиться за оскорбленную Леночку и наказать негодяя.
"Нет, это вздор! - повторял он, утешая себя. - Она сказала бы мне,
когда отказывала, если бы любила этого Вязникова". Однако слова тетки
сделали свое дело. Ненависть к Николаю уже охватила все его существо, и он
считал его теперь виновником своего одиночества и несчастия Леночки.
¶IX§
Александр Михайлович Непорожнев, худощавый, низенький господин с
маленьким, смуглым, приятным лицом, обросшим черными волосами, и черными
светящимися глазами, сидел в старом, запятнанном, военном пальто с
засученными рукавами, у большой лампы, привинченной к краю рабочего стола,
и, напевая фальшивым тенорком арию из "Руслана"{309}, препарировал
распластанную на дощечке зеленую лягушку.
Большая комната, в которой он работал, сразу свидетельствовала о
профессии хозяина. Огромных размеров рабочий стол, занимавший большую часть
кабинета, был заставлен различными инструментами, препаратами,
электрическими приборами, банками, бутылями и ящиками. В одних банках
шлепались лягушки, в других неподвижно лежала целая груда их, в третьих
хранились в спирту различные органы животных. В двух клетках сидели кролики
с вытаращенными красными глазами и заяц с перевязанным горлом; на краю
стола, в ящике, устланном сеном, смирно лежала маленькая собачонка с
обмотанной головой и, уткнувши морду в лапки, глядела умными, несколько
томными глазами на доктора. Несколько шкафов с книгами, письменный небольшой
стол да несколько стульев составляли остальное убранство комнаты. В ней
стоял тяжелый, особенный запах. Пахло спиртом, животными и табаком.
Доктор отбросил на стол дощечку с лягушкой, хлебнул глоток чаю и
посмотрел было на банку с живыми лягушками, как раздался сильный звонок, и
через минуту на пороге появилась плотная фигура с косматой головой. Доктор
взглянул и бросился навстречу Лаврентьеву.
- Когда приехал? Какими судьбами занесло тебя в подлый Питер? Ого!
Поседел-таки порядочно! - весело говорил Непорожнев после того, как
облобызался с приятелем и усадил его на диван. - Надеюсь, у меня
остановишься? Место-то есть. Не здесь, не думай! У меня рядом еще комната!
- Нет, брат, я у Знаменья пристал!
- И тебе не стыдно, Лаврентьев! Завтра ко мне тащи чемодан.
- Да я, видишь ли, не знал, один ли ты.
- Думал, с дамой какой, что ли? Нет, брат, я без дамы, больше вот с
этой тварью! - улыбнулся он, указывая на банки.
- Все потрошишь?
- Потрошу.
- Любезное, брат, дело. А вонь, одначе, у тебя, Жучок! - проговорил
Григорий Николаевич, поводя носом. - С воздуха сильно отшибает.
- Попахивает! - рассмеялся Жучок. - А мы пойдем-ка в другую комнату.
- И в Питере у вас везде вонь!
- Нельзя, брат... Столица! Тебе после твоей Лаврентьевки, чай, с
непривычки.
- Пакостно! А пес-то что это у тебя обвязан? Нешто пытал его? -
спрашивал Лаврентьев, подходя к столу.
- Пытал!
- И зайчину тоже? Эко у тебя, Жучок, всякой пакости!
Они перешли в соседнюю комнату и уселись за самоваром.
- Ну, как живешь, дружище? - участливо спрашивал доктор, наливая чай. -
Что, как дела?
- Мерзость одна...
- А что? Кузька вас донимает?
- Всякой, Жучок, пакости довольно! Иной раз тоска берет!
- Гм! А ты, Лаврентьев, на вид-то неказист! - проговорил доктор,
разглядывая пристально Лаврентьева. - Лицо у тебя неважное. Осунулся, глаза
ввалились. Здоров? А то не спал, что ли, дорогой?
- Самую малость.
- Отоспишься! Ты ром-то пьешь?
- Люблю временем! - промолвил Григорий Николаевич и, отпив полстакана,
долил его ромом. - Иной раз выпиваю, Жучок! - как-то угрюмо прибавил
Лаврентьев.
- Что так?
- Да так. Тоска подчас забирает!
- Хандрить-то, значит, не перестал, - тихо промолвил доктор,
посматривая на приятеля. - Надолго приехал?
- А не знаю, денька три-четыре...
- Проветриться?
- Дело одно!
Лаврентьев все не решался заговорить о Леночке. Приятели несколько
времени дружески разговаривали о разных предметах; больше говорил Жучок,
Лаврентьев слушал и все подливал себе рому. Наконец он спросил как будто
равнодушным тоном:
- Давно Елену Ивановну видел?
- Недели две.
- Здорова?
- Ничего себе. Похудела только немного. Заходила ко мне, урок просила
достать. Я достал ей. Барышня твоя работящая, хорошая.
- Хорошая! - воскликнул Лаврентьев. - Это, брат, такой человек... мало
таких, брат!
- Людей вот только не раскусывает. В Вязникова этого очень уж верит! А
по-моему, человек он неважный. Не глупый, а болтает больше! И думает о
себе... думает! Барышня горой за него. Да и ты им прежде увлекался, а? Брат
у него - другой человек!
- Человека-то не раскусишь!
- Ну, да и, признаться, мужчина-то он! Как раз по юбочной части!
Красив, умен, говорит хорошо, огонек есть, глаза такие, ну и все прочее...
Лестно! А самолюбив!..
- Ты, Жучок, это насчет чего? Разве он того, шибко ухаживает за
барышней? Близок к ней? - проговорил Григорий Николаевич, с трудом
выговаривая слова и не глядя на Жучка.
- А ты думал, зевать станет!
- То есть как?
- Очень просто. Твоя барышня, кажется, втюрилась в него! Ты раньше-то
не догадывался?
- Втюрилась! Видишь ли, к тетке тоже писали, и будто он с ней подло
поступает... Правда это? Не знаешь? Нет ли какой пакости?
- Не знаю. Да ты чего глядишь так? Ну, и бог с ними!.. Оставь их в
покое!..
- Оставить! - воскликнул, сверкая глазами, Лаврентьев. - Негодяй
соблазнит, а после бросит человека, как дерьмо?.. Шалишь!
- Уж и соблазнит! Почем ты знаешь?..
- А если... Мало ли между брехунами прохвостов!.. Они самые подлые!..
Сперва благородные слова... развивать, мол, а после...
- А после, - подхватил доктор, и лицо его насмешливо улыбалось, -
книжки под стол и в третью позицию: "Так, мол, и так...", "шепот, робкое
дыханье"{312} и прочее. Ну, а девица, на то она и девица, чтобы млеть и
слушать кавалера. И пойдет развитие, но уже по части амуров и для приращения
человечества, но, разумеется, без стеснения узами Гименея. А там сорвал
цветы удовольствия... "Очень прискорбно... Ты мне не пара!.." и лети к
другому цветку, начинай снова: книжки под мышку... заговаривай зубы... Все
это так. Есть такие бездельники шатающиеся... есть, но нынче они реже. И
девица стала умней...
- Такую тварь и убить не жаль!
- Эка какой ты кровожадный! Уж не приехал ли ты, Лавруша, Вязникова
убивать? - улыбнулся Жучок. - И с чего это сыр-бор загорелся? Ты, брат,
кажется, напрасно его в негодяи уж произвел. Малый он, по-моему,
легковесный, неработящий, но все ж не паскудник. Почем ты знаешь, может и он
барышню облюбовал... А ты уж сейчас в защиту невинности... Да, может,
невинность-то тебя за это не похвалит!..
- Это мы все узнаем! - прошептал Григорий Николаевич, подливая себе
рому. Он чувствовал, как злоба душила его при имени Вязникова.
Доктор пристально взглядывал на приятеля и, помолчав, заметил:
- Посмотрю я, Лавруша, так ты, дружище, того...
Григорий Николаевич вспыхнул и угрюмо процедил:
- Что "того"?
- Дурость-то, как видно, не извлек, а? - тихо, с нежностью в голосе,
проговорил Жучок.
Лаврентьев молчал.
- Кисну еще! - тихо проговорил он наконец, опуская голову.
- И работа не помогает?
- Нет.
- Гм!.. Переселяйся в город.
- Куда уж. Что в городе-то? У вас хуже еще! У нас хоть народ-то по
совести живет, а у вас?! А эта кислота пройдет... наверное пройдет. Одному
иной раз тоска... такая тоска! Если б ты только знал, брат! К тому же и
пакость пошла... Кругом разорение да грабеж... Один Кузька крови-то сколько
перепортил! А все в город не пойду! Привык к вольному воздуху. Привык!..
Разве вот погонят. И ты ведь один! - прибавил Лаврентьев.
- А эти твари! - улыбнулся доктор, указывая головой на соседнюю
комнату. - Слышишь, как шлепают. Я, брат, всегда в веселой компании.
- И ничего, ладно?
- Ничего себе, ладно. Занят. Надеюсь за границу на счет академии ехать!
Недавно вот операцию в клинике ловкую сделал одному больному. Он было
умирал, а я ему не дал! - рассказывал, оживляясь, доктор.
- Выздоровел?
- Э, нет, умер, где ему жить, нечем, брат, было жить, но все-таки
сутки-то я его продержал!.. Ровно сутки!
- Эка, стоило хлопотать!
- Да тут не в больном! Умер сутками раньше, сутками позже - не в том
дело, а главное - операция. Надо было в точку. Обыкновенно умирают под
ножом, а он сутки... понимаешь, Лаврентьев, сутки!
Однако Григорий Николаевич все-таки не мог понять радости приятеля, что
он дал больному отсрочку на сутки, и не без удивления слушал, с каким
азартом Жучок рассказывал об этом обстоятельстве и даже вошел в подробности.
- Все, знаешь ли, собрались наутро смотреть, как это я сделал операцию;
я ее принял на свою ответственность, - ночью, вижу - больной задыхался.
Профессор и ассистенты!.. А у нас, брат, народ тоже, как и везде... зависть,
интриги... Около профессоров некоторые лебезят, до лакейства доходят даже,
потому что профессор, да еще знаменитый, может пустить тебя в ход. Практика
и все такое. Ну, профессор посмотрел, и все смотрят разрез-то мой, а я
объясняю. А сам, брат Лаврентьев, не уверен... не повредил ли я при операции
органов? Надо было в самую точку. Профессор (а он очень ко мне расположен)
одобрительно покачал головой, а другие, вижу, переглядываются, шепчутся. На
некоторых лицах злорадство. Провалился, мол, я! Целые сутки я был, брат, сам
не свой... Жду. Однако больной умер как следует, по всем правилам.
Вскрыли... опять все собрались, и что же? Операция-то оказалась без малейшей
фальши... В точку! В самую точку! Ни одного органа не повреждено. Ну,
профессор меня поздравил, а у многих лица-то вытянулись! - рассмеялся
доктор, оканчивая рассказ о своем торжестве. - Словно аршин проглотили!..
Григорий Николаевич между тем все подливал себе рому. Рассказ Жучка
произвел на него странное впечатление. Он недоумевал по простоте, с чего это
Жучок придает такое значение этому случаю и так радуется, что отсрочил
смерть на сутки. Радость Жучка ему показалась даже несколько удивительной.
Он с уважением посматривал на своего друга, а в голове его пробегала мысль:
"Чудак, однако, Жучок! Как он радуется!"
- И у вас в науке, брат, пакостничают! - заметил он. - Друг дружку
грызут, как послушаю!
- Нельзя. Мы, брат, тоже люди! - усмехнулся Жучок.
- То-то! А я бы, Жучок, не пошел к вам!
- Что так?
- Претит, как послушаешь тебя!.. Оно наука - вещь пользительная, это мы
понять можем, а только... в деревне-то лучше! И человек там проще, а у вас
тут...
Лаврентьев махнул рукой и замолчал. Жучок улыбался.
- Эх, Жучок, - начал, немного спустя, Григорий Николаевич. - Ты поди
думаешь, как это я все насчет этой барышни. Ты вот с лягухами да со всякой
дрянью, в точку там попадаешь, за границу поедешь... все как следует.
Молодчина! Тебе оно по душе, а мне это ни к дьяволу. Вонь одна, нутро
воротит, да и глуп я для вашего дела! Какая уж наука! Мне в самый раз в
деревне, и нет другого места. Да если бы в Лаврентьевку хозяйку...
Григорий Николаевич произнес последние слова с глубокой тоской в
голосе. Он вылил из бутылки остатки рома в стакан, отпил и сказал:
- Я, Жучок, к ней-то привязался, как собака!.. Ты этого не понимаешь, я
никогда тебе не сказывал. Два раза пытал и только по третьему согласилась.
Вовсе обнадежен был. Думал, вместе заживем, и так радостно это было! Все к
свадьбе обладил. Фрак заказал... фрак, пойми! Космы окорнал, бороду постриг,
- смеялись даже. Ну, усадьбу отделал, все как следует... вот-вот и хозяйка
дорогая домишко-то голоском звонким огласит... душу согреет словом,
взглядом, лаской. День свадьбы назначили! Три года ждал этого счастья и
думал: пришло и ко мне оно... Да так при фраке и остался! Прежде, помоложе
был, оно будто и не так одному мотаться, а года - дрянь дело. Душа-то у меня
глупая, тоже ищет тепла, друга требует, а ты один, и никому твоей паршивой
души не требуется!
Лаврентьев помолчал, взглянул на притихшего приятеля и продолжал:
- Тебя, Жучок, вот любили, а меня никто, ни разу. Рыло-то, видно, уж
очень зазорное! - усмехнулся горько Лаврентьев. - Ни разу! Ну, и робость, -
сам знаешь, робею я с женским полом. Вот и пойми, какова радость-то была,
когда она свое согласие изъявила и со мной, как с человеком близким,
ласковая, добрая, слушала, как я ей песни пел, про жизнь рассказывал.
Она-то! Такая душа нежная, откликнулась! И вдруг словно треснули по лбу. Все
пошло прахом. Жалела только, а настоящего-то нету... настоящего-то... При
фраке! Думал, выдержу... сперва-то хоть руки наложи! Гришка! Осилю, а поди и
по сю пору не осилил. Бобылем вот и живи, мотайся. Ни привета, ни ласки.
Выйдешь это теперь из дому. Хорошо так у нас, Жучок! Люблю я встать рано.
Воздух весной - сладость; всякая тварь трепещет жизнью, солнышко подымается
такое радостное и льет свет, а ты один, как пень, - один... Придет вечер - и
опять благодать у нас вокруг, пей ее полной грудью, а ты снова один! Зиму
вот скоротал, а только и зима! Скверная, друг, зима! Подлая зима!..
Утомленный двумя бессонными ночами, Лаврентьев несколько захмелел после
выпитой им бутылки рома. Он начал было рассказывать про Кузьму Петровича,
какие он пакости мастерит, но скоро умолк и осовел. Голова отяжелела. Пора
было отдохнуть. Он собрался было уходить, но доктор уговорил его
переночевать у него.
- Ну, ладно, Жучок. Мне где-нибудь. Нежностей не надо!.. Только вот
потрошить лягух - ни-ни!.. А завтра мы все узнаем! - повторял он,
раздеваясь. - Узнаем, и если он обидел ее - берегись!.. Берегись! -
воскликнул Григорий Николаевич, сжимая кулаки при воспоминании о Вязникове.
- Ложись-ка да отдохни, брат! - проговорил доктор, - а я пойду, еще
одну лягуху обработаю.
- Обработывай, обработывай, Жучок, прах тебя бери! Ты человек хороший,
Жучок, хороший!..
На следующий день Григорий Николаевич, как читатель уже знает, был у
Николая, но не застал его дома. Своим визитом он несколько смутил нашего
молодого человека, но смущение это скоро прошло, и Николай нарочно просидел
до вечера дома, поджидая Лаврентьева. Мысль, что его могут обвинить в
трусости, придавала ему отчаянную храбрость. Однако Лаврентьев не приходил.
Николай написал длинное письмо отцу, в котором просил согласия на брак с
Леночкой (он не сомневался, разумеется, в согласии), получил денежное
письмо, принесенное дворником, и был тронут извинениями отца, что он не
может помогать Николаю так, как бы хотелось; а о том, что у них у самих нет
денег и что посланные деньги были заняты, - ни слова!
Эта деликатность и тронула и кольнула Николая.
"Он больше не будет стеснять своих славных стариков".
¶X§
Сердце Леночки забило тревогу, когда вечером она услыхала от Николая о
посещении господина, похожего по всем описаниям на Григория Николаевича. О,
это непременно он; она не сомневалась. Она знала ревнивые порывы
Лаврентьева, знала, что он все еще любит ее ("Ах, зачем он не забыл ее!"), и
ничего нет невероятного, если он приходил к Николаю. Он должен ненавидеть
его. И все из-за нее. Она одна во всем виновата. Она тогда скрыла от
Лаврентьева, что любит другого, и теперь все обрушится на Николая.
Какое-нибудь грубое слово. Николай вспыхнет - он такой горячий! - и,
господи, что может быть. Страх за любимого человека охватил Леночку. Мысль,
что Лаврентьев как-нибудь догадывается об их отношениях и вздумает обвинить
Николая, невольно прокрадывалась в голову. Она вспомнила намеки брата,
сцену... Это совсем расстроило Леночку, хотя она и старалась скрыть свое
смущение от Николая.
- Тебя эта новость испугала, Лена?
- Нет. Отчего ж?.. Он просто зашел к тебе. Да наконец, может быть, это
был и не Лаврентьев.
- Ну, положим, Лаврентьев. Лохматый, ровно мужик, - кому другому быть?
- насмешливо проговорил Николай. - Наверное, Отелло из Лаврентьевки.
- А ты не принимай его, Коля. С какой стати!
Николай удивленно взглянул на Леночку и резко заметил:
- Какой ты вздор говоришь!.. Отчего не принять? Я приму его... Посмотрю
на дикого человека, давно не видал! Не бойся, со мной он будет смирен. Я
медведей не боюсь! Ну, да об этом нечего и говорить!.. Успокойся,
пожалуйста, а то со страху ты не ведаешь, что говоришь!
Николай как-то особенно оживленно болтал и казался очень веселым. Он
взял Леночку в театр и все посмеивался над ее страхами. И она старалась
скрыть перед ним свою тревогу напускной веселостью, хотя ей было жутко. Она
слушала болтовню Николая, а сама думала, как бы увидаться с Лаврентьевым и
узнать, зачем он приехал. Пусть Николай рассердится, пусть даже очень
рассердится, узнавши об этом, но она должна объясниться с Григорием
Николаевичем, не теряя времени, а то, пожалуй, будет поздно. Она во всем
виновата и должна поправить ошибку. В ее воображении чудились бог знает
какие картины. Она знала, что Лаврентьев страдает, он оскорблен. Мало ли на
что решится такой человек! И ей вдруг представилось, что этот близкий ей,
дорогой, славный Николай лежит без дыхания, а около Лаврентьев с пистолетом.
О господи! Она зажмурила глаза. Голова у нее закружилась.
- Что с тобой, Лена? Ты бледна совсем.
- Голова закружилась! - слабо улыбнулась она. - Жарко здесь.
- Пойдем в фойе.
- Нет, ничего. Теперь прошло. А ты на меня не сердишься, Коля?
- За что?..
- Да, помнишь, я глупость сказала, советовала не принимать Лаврентьева.
Ведь и правда - глупость, сама вижу. Конечно, прими. Ты ведь в одиннадцать
часов встаешь?..
- Завтра раньше встану...
- Раньше? А мы разве не поедем из театра поужинать? Мне очень есть
хочется!
- В первый раз ты зовешь ужинать!.. Вот чудеса, Лена! Поедем, я рад!..
Он было предложил ей ехать, не дождавшись конца спектакля, но она
упросила его остаться. Они поехали и долго сидели за ужином. Николай все
торопился, говоря, что ему надо раньше встать, а она, как нарочно, сегодня
была необыкновенно мила, возбуждена и просила посидеть еще минуточку...
- Ну, Лена, из-за тебя я опять поздно встану. Пожалуй, заставлю
дожидаться дикого человека, если он удостоит своим посещением!..
- Подождет!.. - весело отвечала Леночка, крепко прижимаясь к Николаю.
Она поздно вернулась домой... О, какие мучительные часы тревоги провела
она, а часы тянулись так долго! Леночка не смыкала во всю ночь глаз. Только
под утро она немного забылась. Сон был тревожный; ей все снился убитый
Николай, и она несколько раз в страхе вскакивала с постели.
В девятом часу уж она ехала к Непорожневу и все торопила извозчика:
"Ради бога скорей, скорей!" Доктор с изумлением встретил бедную
встревоженную Леночку.
- Что случилось, барышня?
- Ничего, ничего. Мне надо видеть Григория Николаевича. Он у вас?
"Таки не послушался! - промелькнуло у Жучка. - Верно, сочинил скандал!"
- Нет. Да вы передайте, что надо. Я ему скажу.
- Где он живет? - спрашивала Леночка.
Доктор сообщил ей адрес.
- До свидания... Извините!.. - проговорила Леночка, уходя.
- Да что случилось?.. Эка какая... уж вспорхнула и не слышит!..
Удивительно решительны они, когда любят!.. И Лаврентьев еще вздумал защищать
ее от человека, за которого она жизнь отдаст! Она его поблагодарит! Экая
ерунда! - промолвил Жучок, присаживаясь к своим лягушкам. - Ну, лезь...
лезь, голубушка!
Леночка вышла на улицу. Извозчик, который привез ее, уже уехал с
седоком... ("Экая я дура! не догадалась оставить его!") На улице не было ни
одного извозчика. Она побежала почти бегом и наконец только на мосту
встретила сани.
- Домой еду, барышня! - сказал извозчик, когда она позвала его.
- Голубчик... довези... Недалеко.
- Куда?
- К Знаменью...
Он отрицательно махнул головой и стегнул лошадь... У Леночки выступили
слезы...
Наконец уже за мостом она села в сани и велела ехать как можно
скорей...
- Али за дохтуром? - полюбопытствовал извозчик, с участием взглядывая
на бледное лицо Леночки.
- Да... да... человек умирает...
Извозчик понесся во весь дух.
- Стой... тут... у большого дома...
Она поднялась бегом наверх, в четвертый этаж, и постучалась в тридцать
второй номер. Ответа нет.
"Спит, верно!" - радостно подумала Леночка и постучала сильней.
- Да вы напрасно, барышня! - проговорила проходившая по коридору
горничная с самоваром. - Господин из тридцать второго номера с час тому
назад как ушли!..
- Куда? - машинально спросила Леночка.
- А не знаю... Нам не сказывали! - иронически заметила горничная,
останавливаясь на минуту и осматривая Леночку.
- Да здесь Лаврентьев живет?
- А бог его знает... Черномазый такой... лохматый!
У Леночки упало сердце...
"Он, верно, теперь у Николая... Но Коля спит!.. Лаврентьев, значит,
дожидается, и она вызовет его!"
Эта мысль придала ей энергии. Надежда снова улыбнулась ей. Она
взглянула на часы, - без четверти десять.
"Он наверное спит! К десяти часам она доедет..."
Сердце ее замирало от страха, когда она дернула звонок у дверей
квартиры Вязникова. Степанида отворила дверь. Леночка взглянула пытливым
взглядом в лицо кухарки: ничего, лицо спокойное, приветливое.
- Здравствуйте, барышня! Как поживаете? Давно не жаловали!.. Давно!..
- Николай Иванович дома?
- Нет. Сегодня раненько ушли.
- Давно?
- Да с полчаса будет.
- Здоров он?
- Слава богу... Что ему делается! Сегодня и встал-то рано, в восемь
часов. Поджидали все одного знакомого, что вчера приходил... "Вы, говорит,
Степанида, беспременно разбудите"... Он не любит так рано вставать, а тут
сейчас же вскочил... Да что же вы, барышня... Вы взойдите... Отдохните...
Запыхались, чай?
- А вчерашний господин был?
- Как же, был. Сродственник их?
- Нет.
- То-то и я подумала, что нет! Угрюмый такой барин... А может, и не
барин?
- И долго он был?
- А не знаю. Не знаю, барышня. Я в булочную бегала. Он без меня ушел, а
вскоре за ним и Николай Иванович.
Леночка вздохнула свободнее. С Николаем ничего не случилось. Однако
какое было объяснение? И чем око кончилось? Снова тревожные мысли охватили
любящее создание. "Лаврентьев не так же приходил! Она, во всяком случае,
должна увидать Лаврентьева!"
Через полчаса она опять стучалась у дверей тридцать второго номера.
- Входи! - раздался твердый голос Лаврентьева.
Она отворила двери. При ее появлении Григорий Николаевич совсем
смутился и опустил глаза в каком-то благоговейном страхе, точно пред ним
явился грозный судья, а не встревоженная и бледная Леночка.
¶XI§
Прежде, чем продолжать наше повествование, необходимо рассказать
читателю о встрече Лаврентьева с Николаем, которая так беспокоила бедную
Леночку.
В это утро наш молодой человек не заставил будить себя несколько раз.
Как только Степанида постучала в дверь и объявила, что восемь часов, Николай
вскочил с постели и стал одеваться с нервной поспешностью человека,
боящегося опоздать. Эту ночь, против обыкновения, он спал скверно: с вечера
долго не мог заснуть и часто просыпался, нервы его были возбуждены ожиданием
встречи с Лаврентьевым. Хотя накануне он и казался веселым, стараясь уверить
и Леночку и себя самого, что свидание с Григорием Николаевичем нисколько его
не тревожит, но именно оно-то и тревожило Николая своей неизвестностью. Он
вполне был уверен, что вчера к нему заходил Лаврентьев, и не сомневался, что
он непременно придет и сегодня, и придет, казалось ему, не как добрый
знакомый, а иначе.
Николай тщательно повязывал галстух перед зеркалом, и в это время
различные предположения лезли в голову по поводу ожидаемой встречи. Он ждал
ее, заранее настраивая себя на враждебный тон к этому "дикому человеку",
который прежде ему даже нравился. Николай догадывался, что "дикий человек"
все еще любит Леночку ("И охота мне было расстроить свадьбу!"), как может
любить эта "дикая натура", и под влиянием страсти готов, пожалуй, выкинуть
какую-нибудь грубую выходку.
При одной мысли об этом кровь приливала к сердцу возбужденного молодого
человека; глаза зажигались огоньком, нервно сжимался кулак... он закипал
гневом от воображаемой обиды. Что-то стихийно-безобразное казалось ему
теперь в натуре Лаврентьева; он вздрагивал от негодования и н
...Закладка в соц.сетях
