Жанр: Драма
Человек не сдается
... бронетранспортерах. Ракетчики, находясь где-то слева, то и дело
стреляли из ракетниц, озаряя местность бледным мерцающим светом.
Маринин дожидался возвращения своих разведчиков, которым поручил исследовать берег
реки. Наконец разведчики возвратились. Красноармеец Скориков доложил:
- Вот там за изгибом - болото страшнющее! Прямо к берегу подходит. Самое место для
переправы. Немцы туда ни-ни...
Через час отряд сосредоточился в зарослях, раскинувшихся на болоте. Даже лошади и те
были надежно упрятаны от взора вражеских патрулей, носившихся на мотоциклах по
дороге за густым лозняком.
Солдаты деловито, без суеты, готовились к переправе: опустошали и выворачивали
карманы, снимали сапоги и плотно, голенищами вниз, пристегивали их ремнями к
животу. Тот, кто плохо плавал, собирал хворост, сухой камыш и делал из них вязанки. Для
раненых (их было в отряде девять человек) сооружали плот.
Только Либкин не находил себе дела в эти томительные минуты. Мысль, что ему
неотвратимо придется шагнуть в неизвестную реку и перебраться через ее широкое русло
на далекий противоположный берег, совершенно невидимый для него, приводила в
смятение. Он не умел плавать. Даже вязанка сухого хвороста, которую предложили ему
бойцы, не казалась надежной.
- А если я кувыркнусь под нее? - не унимался Либкин. - И вообще, что это за дикий
способ переправы? Кто может мне гарантировать, что этот сноп поплывет вместе со мной
через реку, а не вдоль нее - прямо к фашистам?..
Красноармейцы сдержанно посмеивались. Посмеивался и Маринин. Он уже решил
переправить Либкина вместе с ранеными на плоту, но пока не говорил об этом. Хотелось
до конца испытать людей в трудную минуту.
К переправе все было готово. Ожидали лишь сигнала с противоположного берега, куда
Петр отправил [157] сержанта Стогова с двумя бойцами. Наконец после томительного
ожидания по ту сторону Березины в небо устремились три очереди трассирующих пуль.
Это сигнал, о котором Маринин условился со своими посланцами. Он означал, что отряд
может приступить к форсированию реки.
Маринин подал команду. Спустили плот, усадили на него раненых. Затем в воду шагнули
лошади, неся на себе по одному седоку.
Маринин приказал Либкину сесть к раненым. Семен рьяно заартачился и
самоотверженно шагнул в реку со своей вязанкой хвороста.
Когда люди отряда, переправлявшиеся последними, достигли середины Березины, Петр
Маринин направил к реке своего коня. В это время фашисты обнаружили переправу. В
ночном небе загорелись ракеты, вдоль русла ударили пулеметы, заухали взрывы мин. В
ответ с другого берега на гитлеровцев обрушились огнем несколько советских
артиллерийских и минометных батарей, застрочили станковые пулеметы.
Лошадь Маринина, поплясав на вязком берегу, испуганно всхрапывая, ступила в Березину.
Прильнув к гриве коня, Маринин напряженно всматривался вперед, туда, где добирались
к противоположному берегу его люди. Каждый фонтан воды, поднимавшийся над рекой
от взрыва немецкой мины, болью отдавался в сердце. Кого не досчитается он на той
стороне?..
Почти до середины реки беспрепятственно добрался Петр со своим конем, укрытый
изгибом русла от вражеских глаз. А на середине, где ездока стало сносить по течению,
вдруг справа и слева, впереди и сзади вздыбились в небо оглушительно рокочущие столбы
воды и пены. Подводные взрывы мин, казавшиеся со стороны глухими, здесь тупо, больно
били по барабанным перепонкам. В воздухе над бурлящей от взрывов рекой неслись
навстречу Петру невидимые, мелкие, как пыль, облака водяных брызг.
Взрыв мины взметнулся рядом. Чудовищная сила схватила Маринина за плечи и вместе с
лошадью, завертев, швырнула в водяную бездну. Задыхаясь, Петр вскочил на спину коня,
оттолкнулся и усиленно начал грести [158] руками. Еще несколько секунд, и его голова
появилась над поверхностью реки.
В десяти метрах от Маринина вынырнула лошадь. Всхрапывая, она поплыла в обратную
сторону.
В небе вновь загорелись ракеты, и новые взрывы заухали на реке. Петр лег на спину и,
выставив над водой только лицо, энергично заработал руками и ногами. Стопудовыми
казались сапоги на ногах, автомат на ремне, наган на боку...
Вдруг в то место, где был пристегнут наган, из-под воды чем-то больно ударило и
одновременно оглушило страшным взрывом. Вздыбившийся в небо фонтан обрушился
прямо на Маринина, вдавливая его в бурлящие воды Березины.
Тело словно схвачено железными путами. От удара в бок онемели руки и ноги, но мысль
работала четко. Петр ясно понимал, что идет ко дну, что еще десяток секунд - и он
начнет глотать воду. Нечеловеческими усилиями сбросил с себя железные путы.
Почувствовал, что нет на шее автомата. Взмахнул руками и поставил тело в вертикальное
положение. Начал грести. Еще взмах руками, еще два взмаха. А вода не размыкается над
головой. Один бы глоток воздуха, одну бы секунду дать передышку легким. Но передышки
нет, и он из последних сил рванулся вверх. И река расступилась...
Над Березиной воцарилась тишина. Не ухали больше взрывы мин, не строчили пулеметы.
А Петр Маринин все плыл к берегу, оставляя за собой кровавый след.
Где-то из глубины души, из тайников человеческого организма поднялись последние
силы. Петр плыл. Словно в бреду почувствовал он, как его подхватили чьи-то руки.
- Знамя, - прошептал он. - У меня на груди знамя...
29
Наступил тринадцатый день войны.
В глубине леса, у зеленых шалашей, где размещался политотдел дивизии, собирались
люди. Все переговаривались между собой и нетерпеливо посматривали в сторону
грузовика, в кузове которого ожесточенно трещала пишущая машинка. [159]
А над лесом, над примыкавшим к лесу полем с дозревающей пшеницей, над недалекой
Березиной, зажатой с двух сторон буйной зеленью, стояла непривычная тишина. Еще не
появлялись фашистские бомбардировщики, не неслись из-за реки вражеские снаряды.
Из шалаша показалась могучая фигура старшего батальонного комиссара Маслюкова. Он
подошел к грузовику и у "машинистки Маши", как шутливо называли рыжеусого
политотдельского писаря, взял страницы бумаги с уже знакомым ему свеженапечатанным
текстом. Затем повернулся к столпившимся командирам и политработникам, окинул всех
внимательным, оценивающим взглядом. Знакомые лица. И в то же время Маслюков видел
перед собой совсем других людей, чем те, которых он знал тринадцать дней назад.
Остановил взгляд на младшем политруке Полищуке, своем помощнике по комсомолу. Это
он вместе с комиссаром одного из мотострелковых полков организовал под огнем
переправу двух батальонов через Березину. Что же изменилось в нем? Тот же острый,
нетерпеливый взгляд, та же улыбка - то добрая, то едковатая, та же складка меж бровей.
И все-таки это был другой Полищук, с горечью и решимостью в коричневых глазах, с
сознанием своей ответственности за все, что происходит вокруг.
Но вокруг уже не та гнетущая атмосфера растерянности и подавленности, какая была в
самые первые дни войны. Враг остановлен, хотя неизвестно - надолго ли. Полки дивизии
сумели, хотя и потеряв часть техники и личного состава, вырваться из клещей фашистских
танковых колонн и уйти за Березину. Сейчас они закопались в землю и держат прочную
оборону вдоль восточного берега.
Маслюков увидел, как через просеку переходил строй людей. Это спешил на позиции
отряд, который сегодня ночью переправился через Березину из вражеского тыла. Люди
усталые, но радостные, оживленные. Да, оправился народ от первого удара...
Подошел полковник Рябов. Потемневшее лицо с ввалившимися, воспаленными глазами,
жесткие складки у рта, усталый, озабоченный взгляд... Командиры подтянулись, отдали
честь. [160]
- Начнем? - обратился Маслюков к командиру дивизии.
Рябов молча кивнул головой.
- Товарищи! - голос Маслюкова зазвучал взволнованно, с нотками торжественности. -
Получен приказ Военного совета фронта. Это приказ Родины, приказ партии, и каждое
слово его, каждую букву мы обязаны донести до сознания, до сердца бойцов и
командиров. Наш святой долг - выполнить приказ любой, даже самой дорогой ценой -
ценой жизни.
Маслюков начал читать.
С волнением слушали собравшиеся суровые слова правды. В приказе говорилось, что
части нашей армии, располагавшиеся в западных областях Белоруссии, приняли на себя
мощный внезапный удар фашистских танковых колонн, что советские воины проявили
беспримерные образцы мужества, героизма, самоотверженности. И хотя наряду с этим
были случаи растерянности и паники, они пресекались самыми решительными мерами
военного времени. В целом, говорилось в приказе, бойцы, командиры и политработники в
схватках со злобным, численно превосходящим врагом продемонстрировали горячую
любовь к Советской Родине, безграничную преданность Коммунистической партии и
Советскому правительству. В числе соединений, сохранивших боеспособность,
упоминалась и дивизия полковника Рябова.
В подтверждение этих слов старший батальонный комиссар Маслюков рассказал
собравшимся и о том, что сегодня ночью работник политотдела дивизии младший
политрук Маринин вывел из вражеского тыла крупный отряд бойцов и вынес с собой
знамя танковой бригады, прославившейся в боях с фашистами близ границы.
И сейчас, когда враг рвался через Березину, где на основных участках его встретил
сплошной фронт советских войск, Военный совет призывал:
"Не щадить крови и самой жизни во имя победы над врагом. Советская Родина в
смертельной опасности!.."
Пять месяцев идет война.
Долгими днями лежала Люба на больничной койке - безмолвная, замкнувшаяся в себе.
Иногда тишину [161] палаты пробуждала песня, робкая, как первый ручеек весны,
грустная. Это пела Люба. По вибрирующим ноткам ее мягкого голоса, по скорби,
гнездившейся в уголках туб, медсестра Наташа догадывалась, что мысли, одна не
радостней другой, бередят душу подруги. Но больше Люба молчала, и Наташа не знала,
как развлечь ее, чем утешить.
Медсестра Наташа - худенькая, остроплечая девушка с маленькими юркими глазками на
веснушчатом курносом лице. Такой запомнила ее Люба Яковлева, когда они вместе всего
лишь один день работали в госпитале. Знала еще, что Наташа бойка на язык и неутомима
в споре.
И вот эта Наташа стала для ослепшей Любы самым близким человеком. Она привезла
Любу с фронта в Москву - в клинику знаменитого профессора-окулиста. И уже сколько
месяцев они неразлучны. Любе казалось, что рядом с ней - совсем другая Наташа. Не
верилось, что у той языкатой и вездесущей Наташи может быть такой голос, полный
искренней душевной доброты и ласки.
Сегодня день какой-то особенный. Люба чего-то ждала. На душе было тревожно и
тоскливо.
- О чем ты все думаешь, Любашенька? - спросила Наташа, откладывая в сторону клубок
шерстяных ниток и недовязанную варежку. - Почему не хочешь поговорить со мной?
Или пой лучше. А то прямо плакать хочется...
О многом думала Люба. Часто до мельчайших деталей вспоминала те ужасные минуты,
когда горел госпиталь, когда она выхватывала из тлеющих постелей тяжело раненных,
беспомощных людей... Если бы раньше покинул ее тогда страх и она не убежала в окоп!
Может быть, и горящий потолок рухнул бы лишь после того, как она успела вынести
последнего раненого...
Где-то в потайном уголке души Любы теплилась надежда, что профессор вернет ей
зрение. С этой надеждой легче было жить. Вот только Наташа... Милая Наташенька! Она
все время старается утешить Любу... Не надо!.. В утешениях подруги, в ее робком голосе
сквозили жалость и неверие в то, на что так надеялась Люба.
В палату часто заходил ассистент профессора. Люба угадывала его по шаркающим шагам,
резкому запаху тройного одеколона, по нарочито уверенному голосу.
- - Только не хандрить! - говорил ассистент. - Профессор соорудит вам такие глаза,
что ни один парень не устоит...
Ох, зачем ее утешают? Ведь от этого еще труднее. К тому же Люба и не собиралась
хандрить. Обида на судьбу, на нелепый случай еще не означала, что упали ее душевные
силы, что надломлена ее воля.
В коридоре раздались шаркающие шаги, потом в палате запахло тройным одеколоном.
- Как чувствует себя больная? - спросил ассистент. В его голосе Люба уловила что-то
такое, что заставило насторожиться.
- Будете снимать повязку? - дрогнувшим голосом отозвалась Люба.
- Повязку? - деланно удивился ассистент. - Прошу в кабинет. Сейчас посмотрим, в
каком состоянии ваши глаза. Может, скоро и снимем.
Люба поняла, что наступило время, когда выяснится результат операции, когда решится
ее судьба.
Наташа вела Любу по длинному коридору, и Люба чувствовала, как в мелкой дрожи
бьется рука подруги. Когда вошли в кабинет профессора, Наташа заметила, что две
санитарки, проверявшие, как закрываются темные шторы на окнах, вдруг замерли на
месте.
Наташа взволнованно глядела на профессора, на санитарок. Усталое немолодое лицо
профессора озабоченно. Он строго посмотрел на Наташу и приложил к губе палец. Затем
обратился к Любе:
- Здравствуй, героиня!.. Не надоела тебе еще повязка?
Люба повернула к профессору забинтованное лицо, как бы намереваясь взглянуть ему в
глаза, и выжидающе застыла в таком положении. Потом робко спросила:
- Скажите, профессор, это уже?..
- Нет, нет, мы только посмотрим, - ответил торопливо профессор. - Медицина
спешки не любит.
- Вы боитесь сказать мне правду?
- Не говори глупостей, садись!.. Не люблю экзальтированных девиц.
Но почему дрожат руки ассистента, снимающие повязку? И Наташа молчит... [163]
- Открой глаза! - приказал профессор.
Люба почувствовала, что повязки на глазах нет, что непослушно открылись веки с
обстриженными ресницами... Но глухая темнота не расступается, Люба ничего не видит...
Декабрь 1941 года. Шестой месяц идет война.
Младший политрук Петр Маринин возвращался из госпиталя на фронт...
Тяжело груженная пятитонка неслась по шоссе, непривычно оживленному для дневного
времени. Грузовики со снарядами, тягачи с пушками, колонны танков, цепочки пехоты по
обочинам - все это двигалось в том же направлении, куда ехал, сидя в кабине рядом с
шофером пятитонки, Петр.
Упрямо продиралось сквозь стремительно несущуюся по небу рваную кисею туч
обескровленное солнце. Стыли в морозном воздухе заиндевелые сосны Подмосковья.
Зима сковала землю. Зиму сковала война. Поперек заснеженного шоссе - узкий проезд в
частоколе ежей из сваренных рельсов и в стене из мешков с песком. Ежи, перемахнув
через кюветы в разные стороны, схлестывались с линией проволочных заграждений и
убегали в белесую хмурь поля.
Давно остались позади Химки. Шоссе было все таким же запруженным, и Петр опасливо
посматривал сквозь боковое стекло в мглистое небо.
- Не бомбят? - спросил он у молчаливого немолодого шофера с потемневшим от
усталости лицом и воспаленными глазами.
- Отбомбились, = - коротко простуженным голосом ответил тот. - Теперь сами на
брюхе ползают под нашими бомбами.
Петру хотелось расспросить шофера о делах на фронте; ведь уже второй день идет
наступление. Но шофер был не из разговорчивых. И Маринин начал читать на
пробегавших мимо машины фанерных щитах надписи, звавшие не щадить жизни в борьбе
с фашистскими захватчиками.
Вправо и влево от шоссе, по унылому заснеженному полю, тянулись уходящие вдаль все
новые линии железных [164] ежей, опутанных колючей проволокой. Местами
громоздились пирамидальные глыбы железобетона - тоже противотанковые
препятствия.
Петр перенесся мыслями в Москву. Только сегодня на рассвете приехал он в столицу, и
она уже позади. Шумно вздохнув, Маринин поморщился... Досадно. И нужно же было так
случиться, что пассажирский поезд, которым он ехал из тылового госпиталя, на двое
суток опоздал! Уступал дорогу воинским эшелонам, спешащим на фронт. А Петр не
догадался где-нибудь на станции зайти в военную комендатуру и поставить на
предписании отметку, что задерживается он не по своей вине.
В Москве его остановил комендантский патруль, потребовал документы. Затем
объяснения в комендатуре, сердитый, раздраженный голос майора, рассматривавшего его
направление из госпиталя, подозрения в том, что он, младший политрук Маринин,
умышленно не спешит на фронт; Нечего было и думать о том, что ему удастся повидаться
в Москве с Любой Яковлевой...
Наконец-то он нашел ее. С благодарностью подумал о незнакомом городе Бугуруслане, в
котором находилось Центральное справочное бюро. Узнав, что существует такое, Петр из
госпиталя написал туда письмо, надеясь узнать, удалось ли выехать из Киева его старшему
брату с семьей. И получил ответ: брат в Ридере, Восточно-Казахстанской области.
Наладилась переписка. Брат сообщил Петру адрес Любы Яковлевой. Она разыскала его
тоже через справочное бюро. Спрашивала о нем, Пете, писала, что встречалась с ним за
Минском, слышала о его гибели, но не верила в нее. Надеялась, сама не зная на что.
А сердитый майор из комендатуры выговаривал Петру за опоздание и грозился
трибуналом. В это время привели еще двух задержанных командиров. Они приехали в
Москву тем же поездом, что и Петр Маринин. Недоразумение стало очевидным, и майор
сменил гнев на милость. Петр даже осмелился спросить у него, не знает ли он, где
находится клиника известного профессора-окулиста, и объяснил, что ему очень нужно
справиться о здоровье одной медсестры. Майор подозрительно покосился на Петра и
начал куда-то звонить по телефону. [165]
- Медсестра Яковлева находится у вас, на излечении? - наконец спросил он в
телефонную трубку.
Петр затаил дыхание, не спуская глаз с усталого лица майора, которое было совсем не
злым.
- Переключите, пожалуйста, - сказал майор и протянул телефонную трубку Петру. -
Садитесь, можете поговорить. Сейчас соединят с тем отделением, где находится она.
И Петр услышал знакомый грустный голос Любы...
Он не мог толком припомнить, что говорил ей, что она отвечала. Все как во сне. Голос
его скованный, деревянный; совсем не такой представлялась ему встреча с Любой.
А она плакала и смеялась, бессвязно рассказывала о хирурге-окулисте, который наконец
вернул зрение ее одному глазу и обещает спасти второй. Просила писать, но заходить к
ней не разрешила. Люба не хотела, чтобы Петр увидел ее со следами ожогов на лице, с
повязкой на глазах. В ответ на это Петр назвал ее дурой. Хотел еще что-то сказать, но
услышал недовольное покашливание майора: нужно было заканчивать разговор...
За воспоминаниями не заметил, как грузовик свернул с шоссе и уже с трудом пробирался
по ухабистой дороге. Наступал вечер, и нужно было успеть разыскать штаб своей дивизии,
в которую посчастливилось получить назначение. А машина все медленнее и медленнее
ползла по разбитой колее. Впереди, перед полусгоревшей деревней, - фанерная будка
контрольно-пропускного пункта. Девушка-регулировщик в белом полушубке, валенках и
шапке-ушанке флажком остановила машину и приказала свернуть в сторону. Почему?
Петр нетерпеливо ерзал на сиденье: надо же спешить!
Но из деревни показалась колонна людей. Вели пленных гитлеровцев. Куцые шинельки с
поднятыми воротниками, замотанные тряпьем шеи. Петр всматривался в посиневшие от
холода, заросшие щетиной лица пленных... Да, это были не те немцы, которых он видел в
Белоруссии, не тот вид у них. И Петру стало радостно. Он открыл дверцу кабины и с
подножки начал всматриваться вперед. Колонне пленных не видно конца.
- Девушка! - крикнул Петр регулировщице. - А может, господа фашисты
посторонятся? Куда им спешить? А у нас снаряды! [166]
Девушка засмеялась и, озорно сверкнув глазами, махнула флажком. Шофер резко тронул
машину с места. Пленные шарахнулись в сторону, по колено увязая в снегу.
Деревня осталась позади. Справа и слева к дороге подступал лес. В лесу снег вытоптан,
местами чернели закопченные воронки. Петр осматривался. Скоро лес должен кончиться,
а там, как ему рассказывали, находится дачный поселок, в котором разместился штаб
дивизии.
Чуть в стороне от дороги, за мелким сосняком, заметны неясные очертания каких-то
машин. Это совсем рядом. Вдруг там раздался невероятной силы грохот, сверкнули
столбы огня, взметнулись облака снега. От неожиданности шофер выпустил из рук руль, и
грузовик рванулся в кювет. Петр выскочил из кабины и плюхнулся в снег.
Когда грохот утих, послышался плачущий голос шофера:
- Черти окаянные! Не могут маяка выставить, чтоб предупреждал...
- Что случилось? Что это? - недоумевал Маринин, оправившись от испуга. -
"Катюши", будь они неладны! - стонал шофер.
Петр, сконфуженный, отряхнулся от снега и только, теперь толком разглядел длинную
шеренгу машин с какими-то рельсами над кабинами. Вот они какие, "катюши"!..
Грузовик со снарядами безнадежно застрял в кювете. Петр зашел на огневые позиции
"катюш", попросил, чтоб помогли вытащить машину, а сам, захватив "сидор" - вещевой
мешок, пошел вперед. Нужно было спешить, ведь и так опоздал.
И вот он - дачный поселок, в котором разместился штаб. Разыскал домик политотдела.
Но застал там одного писаря - не знакомого Маринину солдата в очках. Писарь сказал,
что все политотдельцы в полках, а полковой комиссар Маслюков вот-вот должен
приехать. Когда писарь узнал, что Маринин прибыл из резерва "для назначения на
вакантную должность по усмотрению командования дивизии", то посоветовал, не теряя
времени, идти в четвертую часть штаба и предъявить там предписание, чтобы "стать на
довольствие". [167]
Очень пожалел Петр, что послушался совета писаря. Начальником четвертой части
оказался Емельянов. Тот самый капитан Емельянов, который под деревней Боровая в
конце июня срывал с себя знаки различия командира Красной Армии. Только теперь он
уже стал майором.
Как ни странно, встретил майор Емельянов младшего политрука Маринина на первый
взгляд радушно. Выслушал рапорт, посмотрел предписание и усадил на табурет перед
своим столом.
- Что же мы будем делать? - озабоченно спросил Емельянов, потирая пальцами
высокий лоб.
Петр уловил фальшь в голосе майора и напряженно смотрел в его увертливые глаза -
холодные, бесстрастные и действительно встревоженные. Отведя взгляд в сторону,
Емельянов забарабанил пальцами по столу.
- Понимаете, какая петрушка... Использовать вас нет сейчас никакой возможности...
Петр молча смотрел в красивое, уже без бакенбард, как было в июне, лицо Емельянова.
Красивые, полные, четко очерченные губы под смоляного цвета усиками. Но какими-то
деревянными были эти губы. Кажется, все детали точеного лица Емельянова жили
самостоятельно. Глаза его не подтверждали того, что он говорил. Усмешка, в которой
вытягивались губы, не передавалась глазам. Вроде кто-то другой выглядывал сквозь
глазные щели из этого человека.
- Я политработник, - наконец заговорил и Маринин. - Нет места в газете, пойду в
роту...
- Да не в этом дело, - Емельянов от огорчения сморщил лицо. - Понимаете... вы были
в окружении, вышли оттуда без удостоверения личности. И непонятно, как еще уцелел
партбилет...
- Это что, недоверие? - холодно спросил Петр, еще более насторожившись.
Емельянов передернул плечами, помедлил, всем своим видом подтверждая, что Маринин
понял его правильно. Потом сказал:
- Давайте не будем усложнять этот вопрос. Я вам советую возвратиться в резерв
политотдела армии, а там решат, где вас лучше использовать.
- В резерве мне делать нечего... А во-вторых, я зашел к вам только для того, чтобы
включили меня в [163] строевую записку. А где служить буду - начальник политотдела
решит...
- Зря, зря вы горячитесь, - миролюбиво ответил Емельянов. - Я ведь тоже здесь что-то
да значу... И боюсь, что все-таки вам придется...
- Вам нечего за меня бояться! - вскипел вдруг Маринин. И, гневно глядя в глаза
Емельянову, уже не владея собой, со слезами в голосе твердо выговорил: - Я никогда в
бою не трусил, никогда не снимал с себя формы, в которую меня одела Родина, не бросал
с этой формой документов, как это делали некоторые военные за Минском...
Ни Емельянов, ни Маринин не видели, что в полуоткрытых дверях стояли Маслюков и
Рябов, прислушиваясь к их разговору.
- Встать! - заорал на Маринина побагровевший Емельянов. - Что это за дурацкие
намеки?!
Маринин медленно поднялся, принял стойку "смирно" и, овладев собой, уже спокойно
смотрел на майора.
И тут Емельянов заметил начальство. После короткого замешательства он выскочил из-за
стола, попытался доложить Рябову:
- Товарищ генерал-майор...
Рябов махнул на него рукой, заставив умолкнуть, а Маслюков шагнул к Маринину, обнял
за плечи.
- Наконец-то явился, бродяга!.. Ну, основательно подремонтировали тебя? - рокотал
бас начальника политотдела.
- Здравствуйте, товарищ полковой комиссар! - обрадовался и смутился Петр. - Стою,
как видите, крепко.
- Стой, стой! Держись, не поддавайся! - добродушно посмеивался Рябов, пожимая
Маринину руку. Затем, кивнув головой в сторону Емельянова, спросил: - Чего
сцепились?
- Недостойно дерзит, товарищ генерал! - пожаловался Емельянов командиру дивизии.
- Ай, Маринин, Маринин... - качал головой Рябов, похохатывая. - Дерзите, да еще
недостойно. Достойно надо дерзить!
А Маслюков почему-то умолк, посуровел, над чем-то раздумывая. Вдруг он уставил
твердый взгляд на майора Емельянова и, обращаясь к Маринину, промолвил: [169]
- Ты сейчас говорил о людях, которые за Минском сбрасывали с себя командирскую
форму. А ну уточни-ка.
Петр опустил глаза, приглушенно сказал:
- Разрешите мне не отвечать на этот вопрос... Старая история.
- Старая история... - задумчиво произнес Маслюков, все еще не спуская сурового
взгляда с растерянного Емельянова. - Я думал, что тогда речь шла о чужом капитане, не
из нашего штаба. И очень жалел, что не добрался до него...
- А-а, понятно, - перебил его Рябов, что-то припоминая. - Речь идет о ловушке под
Боровой?!
Наступило неловкое молчание. Его нарушил Рябов. Он положил руку на плечо Маринину
и задумчиво произнес:
- Запомните, младший политрук, - если в бою кто-нибудь струсил, это не "история" и
тем более не старая. Это - напрасно пролитая кровь людская. И никогда, никому ее
прощать нельзя. Верно?
Маринин, прямо глядя в глаза Рябова - суровые и вопрошающие, - в знак согласия
кивнул головой. А-тот, в белом полушубке, шапке, румяный с мороза, весь дыша силой и
энергией, продолжал:
- Вот вы,
Закладка в соц.сетях
