Жанр: Драма
Человек не сдается
...равился с
"полковником".
Маринину повезло: взвизгнув над ухом, пуля не попала в него. И он, ослепленный
яростью и чувством опасности, так и не успев перехватить в правую руку туго
взводившийся пистолет, настиг своего противника [100] за грузовиком и с остервенением
рубанул его лопаткой по черепу...
В это время ахнул взрыв гранаты, оборвавший жизнь славной девушки Ани Велеховой... В
колонне все ожило.
- Немцы! - испуганно закричал кто-то из солдат. На Маринина и Маслюкова тотчас же
набросились. Миг - и Петр был сшиблен наземь.
- Разойдись, дай стрельну в заразу! - кричал кто-то, загоняя патрон в патронник.
- Стой, хлопцы, не стреляй! - Маринин, закрывая руками от ударов лицо, старался
говорить спокойно. - Посмотрите сперва, кого я убил...
Красноармейцы расстегнули на убитом гимнастерку. Под ней - уже знакомая многим
черная эсэсовская форма...
В том месте, где набросились на Маслюкова, продолжалась свалка.
- Отойди, дурак, это начподив наш! - вопил кто-то.
- Маринин!.. Сюда! - звал на помощь Маслюков. Когда Петр подбежал к Маслюкову,
его уже поставили на ноги, с виноватым видом отряхивали.
- Сгоряча не признали, товарищ старший батальонный комиссар! - оправдывался ктото
из бойцов.
И тут на Петра вихрем налетела Люба. Она услышала, как Маслюков назвал знакомую
фамилию и, не опомнившись еще от ужаса, какой охватил ее после взрыва гранаты в
щели, где лежала Аня, кинулась искать Петра. Увидела его среди солдат, растолкала их и
бросилась к нему на шею.
- Петька! Петенька!.. - в эти слова она вкладывала и радость неожиданной встречи, и
горечь пережитого, и все то, что переполняло ее сердце. Невольно брызнули слезы.
А Петр, не успев даже осмыслить, что произошло и почему повис у него на шее этот
маленький солдатик в новом обмундировании, вдруг узнал знакомый, заставивший
встрепенуться сердце голос, узнал мелькнувшие перед его лицом такие родные глаза и
понял, что нашел наконец Любу. Ошпаренный внезапно свалившейся радостью, радостью,
вытолкнувшей из груди все другие чувства - страх, который испытал в схватке с
диверсантом, нечеловеческое напряжение, - он ошалело [101] целовал Любу в глаза, в
нос, в губы и шептал что-то глупое, ненужное и трогательное.
Опомнился, когда рядом уже не было Маслюкова, а от головы колонны донеслась его
команда: "Приготовиться к атаке!" В это время в воздухе зашуршало и недалеко от машин
ухнул снаряд, второй... Все, кто были вокруг, кинулись к окопам. Петр тоже подтолкнул
Любу к кювету, где военврач Савченко перевязывал раненого и где сидел, ожидая Петра,
Морозов.
Люба и Петр не знали, о чем говорить, потому что сказать надо было очень многое. И еще
не давала сосредоточиться, собраться с мыслями команда "Приготовиться к атаке". Петру
надо было уходить. И он уже сказал Любе, что после боя разыщет ее и они будут вместе.
Но только Петр поднялся, чтобы бежать в голову колонны, как увидел капитана
Емельянова.
- Меня ранило! - истерично закричал Емельянов, подбежав к Савченко и зажимая
рукой окровавленное плечо.
- Вижу, товарищ красноармеец, садитесь, - ответил Савченко.
- Я капитан, - уточнил Емельянов, позабыв от страха, что на нем нет знаков различия.
- А вот этого не вижу, - сухо проговорил Савченко, глянув в его посеревшее, с
трясущимися губами лицо.
- У него баки заменяют "шпалы" в петлицах, - пошутил младший политрук Морозов.
И только теперь Петр обратил внимание на Морозова.
- Витька!.. И ты здесь?
20
Оказывается, не так легко развернуть в атаку людей, растянувшихся вместе с
автоколонной на несколько километров. Проще было построиться в боевой порядок тем,
которые находились в голове колонны, ближе к противнику. Красноармейцам же из
самых задних машин, чтобы стать в общую цепь, пришлось подаваться вправо километра
на два. [102]
Однако люди, держа локтевую связь, развертывались дружно. И тут случилось
непредвиденное. Справа, километрах в двух от дороги, паслись лошади. Их заметили
давно. Но никакого подозрения они не вызывали, хотя ночью с той стороны тоже кто-то
стрелял по колонне. И сейчас, когда бойцы из задних машин, чтобы развернуться для
атаки, поравнялись с лошадьми, во фланг им ударил пулемет. Внезапность ошеломила
людей, и они, не обстрелянные, не бывшие в бою, побежали в направлении передних
машин, начав свертывать цепь.
- Ложись! - что есть мочи закричал Маринин, которого Маслюков послал на правый
фланг обеспечивать атаку. Вместе с младшим политруком Марининым пошел и раненый
Морозов.
- Ложись! - передавалась по полю команда.
Красноармейцы залегли.
Маринин вырвал из рук лежавшего рядом солдата связку гранат и, прикрикнув на
Морозова, чтоб лежал на месте, пополз к высотке, где метались испуганные стрельбой
лошади.
"Для маскировки приколоты", - догадался Петр.
Действительно, вскоре он заметил темнеющую массу легкого танка, а на ней мигающий
светлячок - вспышки выстрелов.
Лошади теперь укрывали Маринина от глаз и огня противника. Пользуясь этим, он
привстал и стремительно перебежал к ним. Когда упал, ближайшая лошадь испуганно
всхрапнула, метнулась в сторону и сорвалась с прикола. Петр прижался к земле и увидел
фашистский танк с черным крестом на башне совсем рядом - в десяти метрах. И все так
просто. А враг представлялся каким-то грозным, непонятным. И хотя Петр уже видел
солдат в мундирах темно-пепельного цвета, когда с лейтенантом Баскаковым ездил на
броневике в разведку, хотя сталкивался с переодетыми диверсантами, ему казалось, что
все это не то и не так, как должно быть. А здесь - черный зловещий крест на броне. Это
враг настоящий, фашисты могут вот-вот заметить его, а может, уже заметили и приникли
к прицелам. Но пулемет бьет в сторону, туда, где залегли наши.
Петр чувствовал, как бешено колотится его сердце, как напряглось все тело, а правая рука
намертво зажала связку гранат. Одна только связка! Метнешь под [103] гусеницу - танк
будет стрелять с места, ударишь по башне - гусеницы тоже для солдат страшны.
Над головой пропело несколько пуль.
"Еще свои убьют!" - кольнула неприятная мысль.
Одна лошадь вдруг вздыбилась, потом грохнулась на землю. Пуля попала ей в голову.
Маринин переполз к затихшей лошади и оттуда заметил: сзади танка следы костра - две
рогатки из дерева, перекладина, пепел. Рядом - бачок из-под горючего.
"Дрова соляркой поливали", - догадался Петр.
Башня танка повернулась, и Петру уже не были видны вспышки пулемета.
Воспользовавшись этим, он быстро подполз к самому танку. Броня мелко дрожала от
неугомонного клекота пулемета. Поднял бачок, взболтнул.
"Хватит фашистов напоить". Торопливо снял сапог, сдернул с ноги портянку и надел
сапог на босу ногу. Все это делал, будто во сне, еле сдерживая озноб, в котором билось его
тело. Было страшно. Очень страшно!.. Но танк стрелял, а там гибли люди... Портянку
обильно полил горючим, а остальное выплеснул на щели в броне - жалюзи, под
которыми находился мотор. Сверху положил портянку и зажег спичку. Как взрыв,
вспыхнуло пламя.
Маринин отбежал от горящего танка и с ожесточением метнул в башню, в открывшийся
люк, связку гранат.
На востоке все больше разливался багрянец, загорались кромки облаков, расступались
сумерки.
- В атаку, вперед! - пронеслась команда.
- В атаку-у!.. - повторил Петр Маринин, вскакивая с земли. Вскоре он уже был рядом с
Морозовым, впереди цепи.
После того как поджег немецкий танк, он был переполнен чувством, похожим на озорство
и злобную радость. Ему казалось, что с ним теперь ничего не случится, что самое главное,
трудное, опасное он уже сделал и новые трудности нипочем. Что-то подобное испытывает
только что побывавший в проруби человек, и второй раз ему уже не так страшно
окунаться в ледяную воду.
- Ур-р-а! - кричал Петр, не узнавая своего голоса, но радуясь, что ему повинуются.
[104]
Вся масса людей, обозленная, остро ощущающая каждой клеткой тела опасность,
ринулась вперед. Неотвратимость схватки с врагом заставляла до скрежета зубов, до боли
напрячься каждый нерв, каждый мускул. С побледневшими, перекошенными от
напряжения лицами, со страшными глазами они неслись, как горная лавина. Каждый
чувствовал, что его жизнь зависит сейчас от его силы, ярости, смелости...
Маринин, задыхаясь от бега и сжимая в руках наган, различил на опушке леса окопы,
заметил вспышки над их брустверами: фашисты стреляли из автоматов. За окопами
шевельнулись кусты, и показалась башня танка. В башню врезался снаряд; взрыв разметал
зелень и поджег танк.
Оказывается, машины фашистов - с легкой броней, поэтому-то гитлеровцы и не
нападали первыми.
Во вражеские окопы полетели гранаты.
- А-а-а! - протяжно неслось по полю.
В несколько минут фашисты, засевшие в окопах, были смяты.
Маринин стоял на бруствере окопа и вертел в руках черный немецкий автомат. С детской
радостью рассматривал он свой первый трофей, добытый в бою. Рядом с Петром топтался
младший политрук Морозов, завистливо поглядывая на автомат и причмокивая губами.
Все. Казалось, бой кончился. К дороге уже брели толпы разгоряченных боем людей, вели
и несли раненых, стояли над убитыми, не зная, что с ними делать.
Зашагали к дороге Маринин и Морозов. Петру хотелось скорее явиться к Любе с
новеньким немецким автоматом.
Никто в эти минуты не думал, что вражеский десант не добит...
Из недалекого леса выползли семь легких танков с черными крестами на башнях и бортах.
За ними бежала цепь автоматчиков. Хлестнули из танков пулеметы, ударили пушки.
- Ложись!.. Ложись!.. - эта команда Маслюкова бросила всех на землю. -
Гранатометчики, впе-ре-е-д!.. Огонь по смотровым щелям!..
И бой с новой силой загрохотал над полем. Со стороны дороги опять ударили прямой
наводкой три пушки [105] (четвертая была разбита немецким снарядом). Несколько
солдат быстро ползли навстречу танкам.
Никто не знал имени красноармейца, бросившегося с гранатами под гусеницы передней
машины. Многие не видели, как он подбирался к танку. Заметили только столб огня и
услышали оглушительный взрыв.
Нужен был еще бросок в атаку... Наступил момент, от которого зависело все. Или бой
примет затяжную форму, и тогда с первыми лучами солнца, неизбежно ударят по густой
колонне наших машин бомбардировщики; или, еще хуже, уцелевшим немецким танкам
вместе со своими автоматчиками удастся смять атакующих, а затем растрепать колонну.
Но был и третий выход: еще усилие с нашей стороны, еще несколько человеческих жизней
оборвется под гусеницами вместе с грохотом гранатных ударов, еще схватка с
автоматчиками - и тогда победа, путь вперед открыт.
Это понимали все. Понимал и старший батальонный комиссар Маслюков, чей голос -
зычный и такой нужный для оробевших и нужный для всех - не умолкал в цепи
атакующих, которая вновь поднялась над полем боя и устремилась к опушке леса, где
опять укрылись, получив отпор от артиллеристов и гранатометчиков, немецкие танки и
автоматчики.
Морозов!.. И зачем он, раненный, пошел в атаку? Без него Петру было бы куда легче.
Маринин бежал вперед и чувствовал, что у него общий ритм дыхания со всеми
атакующими, одинаковое напряжение, одно чувство опасности. А бежавший рядом
Морозов часто спотыкался на кочковатой земле, из его горла вырывался свистящий
хрип - тяжело было Морозову. И Петр не мог заставить его остаться в колонне.
Понимал: каждый человек должен уважать сам себя. А разве будет младший политрук
Морозов уважать себя, если, имея возможность держать в здоровой правой руке пистолет,
отсидится в тылу, не пойдет в атаку?..
Петр чуть сбавил шаг, и Морозов оказался рядом с ним. Стволом пистолета он на бегу
поправляет сползшую на глаза повязку, жадно глотает воздух широко открытым ртом; но
глаза - ликующие, озорные. И вдруг Морозов точно споткнулся. С размаху тяжело упал,
ударившись лицом о сухие комья земли. Выскользнул из его руки пистолет, и пальцы
судорожно заскребли [106] чернозем. Петр кинулся к Другу, повернул его лицом вверх и
увидел помутневшие, сатанеющие в смертной муке глаза... Не хотелось верить, что
случилось непоправимое.
- Пе-тя... - прерывисто выдохнул Морозов, - Я уже не жилец... Знамя... знамя возь...
И все. Просто и быстро. Застыли в смертной тоске глаза, на полслове задубели
побелевшие губы... Уже не было Морозова... А ведь смерть всегда казалась чем-то
непостижимым, таинственным, потрясающе-ужасным...
Визжат над головой пули. Где-то, недалеко ревет танк, захлебывается в свинцовом лае
пулемет.
Петр быстро расстегнул на Морозове гимнастерку, достал знамя и спрятал его у себя на
груди. Что же делать дальше? Оглянулся и увидел, что прямо на него несется танк -
приземистый, крестатый и... совсем не страшный. Петр даже не подумал о себе, не
догадался об опасности: танк мчался на мертвого Морозова.
- Стой, гадина! - дико закричал Маринин и, вскинув автомат, бросился навстречу
танку.
Почувствовал, как толкнуло что-то в левую ногу выше колена, а затем поползла в сапог
горячая струйка. Споткнулся и всем телом упал в окоп. И тотчас над головой - грохот и
лязг железа. Стало темно и смрадно, дохнуло горячим. А потом страшный взрыв и после
этого... ничего, пустота.
Младший политрук Маринин очнулся от боли в ноге и от тишины. Может, еще от
приторного запаха горелой краски. В окопе, было сумрачно и душно. Виднелась вверху
небольшая краюшка неба. Петр понял, что танк так и остался над окопом. Но почему
тихо? В груди прокатился холодок страха. Встав на ноги, он прикладом автомата начал
поддалбливать выход из окопа, перекрытого гусеницей.
Когда выбрался наружу, увидел, что борт танка разворочен снарядом... Вокруг -
пустынное поле. Дорога тоже пустынная, вроде и не было на ней сотен машин. Только
вон там, далеко впереди, виднеется чей-то "пикап" - полугрузовая машина, а возле
нее - люди.
Наспех забинтовав левую ногу поверх брюк (к счастью, пуля не задела кости), повесив на
шею автомат, Петр побрел к дороге. [107]
Подошел к одинокому "пикапу", возле которого суматошно хлопотал шофер. Увидел в
кабине техник-интенданта Либкина. Он опасливо оглядывался по сторонам и торопил
шофера:
- Крути... крути, может, заведется.
- Искры нет? - с горькой усмешкой спросил Маринин.
Либкин кинул на Петра негодующий взгляд:
- Далась всем эта искра!..
Маринин познакомился с Либкиным несколько дней назад, когда колонна
переправлялась через какую-то речушку. У одной машины, как раз на мосту, отказало
зажигание. Шофер суетился, проверял электропроводку, гривенником натирал контакты.
Вокруг собралась группа людей. Одни пытались помочь делом и советом, другие
озлобленно ругали шофера.
От хвоста колонны подбежал низкорослый, плотный, с явно обозначавшимся животиком
человек, запыхавшийся, рассерженный. Это был техник-интендант Семен Либкин. На его
носу прочий сидели очки в большой желтой роговой оправе, лишавшие круглое бледное
лицо мужской суровости.
- Что такое? Почему не едете?! - напустился он на шофера.
- Искра в колесо ушла, - спокойно бросил тот устаревшую шутку водителей.
- Так возьмите запасную, - невозмутимо посоветовал Либкин, не вникая в смысл
услышанного и не подозревая насмешки.
Кругом дружно засмеялись.
- Чего ржете? У меня секретные отчеты в интендантство, а сзади немецкие танки...
- Что же, интендантский склад оставил фашистам, а отчеты спасаешь? - едко спросил
кто-то.
Либкин посмотрел на всех удивленными, наивными, почти детскими глазами.
Конфузливая улыбка расплылась по его лицу.
Маринин знал, что Либкин побаивается бомбардировщиков. Шум моторов заставлял
техник-интенданта тревожно осматриваться по сторонам. В такие минуты на его лице
была написана беспомощность. Близорукие глаза не могли увидеть в небе самолет. И
Либкин наблюдал, как ведут себя окружающие, Стоило кому-нибудь соскочить с машины
или побежать в сторону, как техник-интендант приказывал шоферу сворачивать с дороги
и маскировать машину.
Ночью, когда колонна у деревни Боровая попала в ловушку, Либкин штыком (именно
штыком, потому что лопатки у него не оказалось) вырыл себе щель под своим "пикапом".
Там просидел до рассвета. Потом, наказав шоферу не задерживаться на дороге, Семен
вместе со всеми побежал в атаку.
И вот сейчас нужно ехать вперед, не задерживаться, а мотор у машины не заводится.
Услышав, что Маринин просит подвезти его, Либкин развел руками:
- Я что, машина бы не возражала.
Маринин с трудом забрался в невысокий кузов, где на мешках и ящиках с интендантскими
бумагами сидели солдаты.
Седьмой день войны.
Штаб мотострелковой дивизии полковника Рябова пережидал светлое время в лесу на
берегу Птичи. Дзержинск уже остался на западе, по его улицам патрулировали немецкие
танки. И теперь всем было ясно, что дивизия не успела перекрыть фашистам дорогу на
Минск и что главное сейчас - оторвать полки от противника...
Об этом и вел разговор полковник Рябов, собрав старших командиров у своей "эмки".
- Трудно, товарищи, - говорил он. - Мы потеряли большинство танков бригады,
поредели наши полки. Утеряно знамя бригады, которое должно было стать знаменем
дивизии. Очень трудно... Помимо тяжелейшей обстановки на фронте, у всех нас и личное
горе: мы не знаем, где наши жены, дети, удалось ли им выбраться из опасной зоны...
Лица командиров суровые, сосредоточенные, усталые. В глазах каждого гнездилась тоска,
раздумье, тревога. Каждый был углублен в тяжелые думы.
- Но мы - солдаты, - продолжал Рябов. - Никакая боль, никакая беда не должны
помешать нам выполнить наш долг. Ведь мы не только солдаты нашей армии, но и
солдаты партии большевиков... Итак, каждый едет в намеченный ему полк. Задача для
всех одна: любыми средствами сберечь личный состав, технику и вывести их из-под
удара.
- Разрешите доложить, товарищ полковник! - прервал Рябова чей-то звонкий голос.
Командиры расступились, и к Рябову протиснулся капитан Емельянов. Но не тот
Емельянов - жалкий, растерянный, переодетый в замусоленную солдатскую
гимнастерку, каким он был в колонне под деревней Боровая. Этот - при знаках различия,
бравый и подтянутый, с прямым, говорящим о готовности к повиновению взглядом. Изпод
его небрежно расстегнутой гимнастерки виднелись бинты; левая рука покоилась на
подвязке.
Рябов оживился, шагнул навстречу Емельянову, спросил:
- Вы один или с оторвавшейся частью колонны?
- Почти все прибыли, товарищ полковник.
- Что же случилось? Отстали или вперед проскочили? Почему разведчики не могли
разыскать вас?
- Нас увели с маршрута.
- Кто?
- Переодетые диверсанты.
- Ну...
- Затянули колонну в засаду. Но ничего у них не вышло. Мы спешились, развернулись в
боевой порядок и атаковали. Уничтожили восемь фашистских танков, отряд пехоты, две
минометные батареи...
- Одна тактика у фашистов!.. - воскликнул Рябов, оглядываясь на командиров. Он
думал сейчас о том, что вчера и позавчера переодетые в нашу форму немцы, пытались
уничтожить командование артиллерийского и одного мотострелкового полков дивизии и
захватить материальную часть. Но командный состав полков не дал себя одурачить:
диверсанты были разоблачены и перебиты... Конечно, в полках - там проще, там - во
главе каждого подразделения командир. А здесь - огромнейшая сборная колонна, в
которой, кроме малорасторопного штабного офицера Емельянова, кажется, и
командовать-то некому было.
- А начальник политотдела разве не с вами был? - обратился Рябов к капитану
Емельянову. [110]
- Старший батальонный комиссар Маслюков? - переспросил Емельянов, силясь что-то
припомнить и морща лоб. - Кажется, был... Вроде видел я его.
- М-да... - озадаченно произнес Рябов, потупив глаза. - Вас-то в атаке ранило?
- Да, но это пустяки! - бодро ответил капитан, уставив преданные глаза на полковника.
А тот молчал, размышляя о чем-то другом, видать о старшем батальонном комиссаре
Маслюкове. Наконец вспомнил, что надо закончить разговор с Емельяновым, снова
обратился к нему:
- Ну, молодцом! - и с теплой улыбкой похлопал капитана по здоровому плечу. - Я так
и полагал: в оторвавшейся колонне есть командиры, политработники, значит порядок
будет. Только вот что, капитан, сбрейте-ка вы баки! Такой геройский командир, и вдруг...
гусарский вид.
- Есть сбрить баки! - с готовностью повторил Емельянов под смех оживившихся
офицеров. - Разрешите выполнять?
- Выполняйте.
И только ушел Емельянов, как возле "эмки" появились старший батальонный комиссар
Маслюков, военврач Савченко, Люба. Все отдали Рябову честь, кроме Любы, которая,
казалось, ничего не замечала вокруг и ко всему была безразлична. Только нервически
подрагивавшие тонкие дуги бровей да сухой блеск в зеленоватых глазах выдавали ее
душевную муку.
Маслюков коротко доложил:
- Прибыли, товарищ полковник...
- Мне уже известно, - сухо оборвал его Рябов.
- Я должен повиниться, - грустно усмехнулся Маслюков. - Не распознал переодетых
немцев... Позволил вначале командовать... - и осекся под тяжелым взглядом комдива.
- Потери большие? - сурово спросил Рябов, но тут заметил подошедшего военврача
Велехова. - Впрочем, об этом начсандив доложит. Подсчитали потери, товарищ
Велехов?
- Одиннадцать убито и сорок ракено, - уверенно ответил начсандив.
Взгляд Любы чуть оживился, и она толкнула локтем Савченко.
- Велехов - отец Ани... - и зажала ладонью рот, заметив, как Савченко приложил к
губам палец.
- Так, так... - задумчиво произнес Рябов. Наступило тягостное молчание. Его нарушил
Маслюков:
- Редактор газеты Лоб погиб... Младший политрук Маринин тоже... Маринина танк
подмял...
Солнце уже поднялось высоко. Давно улеглась пыль на дороге после прошедшей
автоколонны. Только тогда тронулась с места машина техник-интенданта Либкина.
Катилась она легко и быстро по широкому, ровному проселку. Вокруг стояла зловещая
тишина. От земли, увлажненной росой, поднимался теплый, еле уловимый пар, неся с
собой запахи ромашки и полыни. Как будто бы и не было пыльных людных дорог, не было
ночного боя.
На душе у Маринина муторно. Где враг? Не столкнуться бы вот так - один на один,
внезапно... Где колонна?..
Вскоре машина поднялась на пригорок. Впереди раскинулась широкая лощина, посреди
которой сверкал ручей. Вниз к ручью коленом спадал тракт. Он стлался через мосток и
там, далеко, на противоположном склоне, поднимался вверх. Вся дорога по эту сторону
ручья на два - три километра была запружена машинами. Влево, на примыкавшем к
тракту небольшом проселке, сгрудилась вторая автоколонна. Все - без движения.
В чем дело?
"Пикап" техник-интенданта Либкина пристроился к хвосту колонны. Шофер побежал
вперед выяснять обстановку. И тут же вернулся.
- Мост диверсанты повредили, - сообщил он. - Ремонт заканчивается.
Через час колонна двинулась вперед. Но это была уже другая колонна, не та, которую увел
после боя старший батальонный комиссар Маслюков. В машинах, ехавших на восток,
теснились главным образом женщины, ребятишки и раненые красноармейцы. Ехали без
остановки несколько часов. Объезжали по проселочным дорогам занятый немцами
Дзержинск. Машины тряслись [112] по кочкам, переваливали кюветы и уходили в поле,
чтобы выехать на другую дорогу.
Прислонившись спиной к кабине, Маринин прислушивался, как ныла рана. Туго стянутая
бинтами нога особенно не беспокоила, если машина шла ровно. Но при толчках Петру
казалось, что на больное место давят чем-то тупым.
Наконец колонна выехала на ровную дорогу. Дзержинск остался позади. И вдруг мотор
машины опять закапризничал - зачихал, стал оглушительно стрелять, тянуть рывками.
Съехали на обочину. Шофер начал копаться в моторе. А время шло. Давно промчалась
мимо последняя машина. Кончился день, наступила ночь. Вокруг стояла необычайная для
этих дней тишина. Только где-то высоко прерывисто гудели немецкие бомбардировщики,
а в стороне Минска тяжело бухало. Маринин видел, как там устремлялись в ночное небо
пунктирные дорожки трассирующих пуль.
Наконец мотор машины заработал, и "пикап" тронулся с места. Через полчаса догнали
длинную вереницу подвод с узлами, чемоданами, среди которых сидели женщины и
ребятишки.
Снова остановка. Дорога здесь раздваивалась.
- Куда теперь: прямо или направо? - спрашивал шофер, разглядывая на пыльной дороге
следы машин. Но здесь успела пройти голова обоза беженцев, и трудно было разобраться,
по какому пути направилась колонна.
- Поворачивай куда-нибудь, не стой, - нервно торопил Либкин. - Сейчас все дороги
на восток ведут.
- Очень плохо, что они туда ведут, - угрюмо ответил шофер и повел машину вправо.
..."Пикап" выехал на широкий тракт, по которому, поднимая облака пыли, проходила
автоколонна. Вклинившись в нее, машина уменьшила скорость, ибо колонна двигалась не
очень быстро. Изредка она останавливалась, и тогда спереди был слышен рев мощных
моторов. Маринин решил, что в голове колонны идут танки, и поделился своими
соображениями с соседями. Это подбодрило всех. Солдаты оживились, полезли в
карманы за табачком.
- У кого есть прикурить?
Спичек в машине больше не оказалось. [113] Когда колонна остановилась, один
красноармеец перемахнул через борт наземь. Через минуту он возвратился и дрожащим
голосом прошептал:
- Братцы, колонна-то немецкая! Фашисты... Самые настоящие...
По телу Петра пробежал холодок. У кого-то рядом дробно застучали зубы.
Не успели сидевшие в машине оправиться от неожиданности, собраться с мыслями, как к
"пикапу" подошел солдат в немецкой форме. Взявшись рукой за борт, он что-то спросил.
На него тотчас же навалились. Кто-то ударил гранатой по голове, тускло блеснул в чьейто
руке штык. Но фашист успел пронзительно закричать.
Спереди и сзади к "пикапу" побежали немцы.
Машина мгновенно опустела. Треснули ружейные выстрелы. Полоснула автоматная
очередь. Маринин перевалился через борт на правую сторону "пикапа" и от боли
скрипнул зубами. Заскорузлая повязка сдвинулась во время прыжка с места и разбередила
рану. По ноге в сапог побежала теплая струйка.
Не успел он сделать и шагу, как на него сразу налетело несколько человек...
Петр, позабыв о боли, в ноге, направо и налево бил автоматом. Непослушные руки не
могли нащупать и поставить на боевой взвод спуск. На Петра наседали. Упала под ноги
сорванная планшетка. Треснула гимнастерка на груди: чья-то сильная рука
...Закладка в соц.сетях
