Жанр: Драма
Продолжение времени
...ных болей. Ведь устный разговор, а тем более втроем, равно
как и бумага, на которой пишу, терпят лишь определенную степень откровенности.
Мало ли у кого что есть в личной жизни, в интимной жизни, в сфере общественного
самосознания? Кто где струсил, кто где сподличал, кто где предал, кто что
помыслил? У каждого что-нибудь да есть.
Как я теперь понимаю, наш разговор не касался тогда тех уж самых глубоких
глубин, но все же нельзя сказать, что он проскользнул по самой поверхности.
Каждый из нас поведал о такой "болевой точке", которая хотя и не смертельна, но
все время дает о себе знать. Конечно, не стреляются, в конце концов, из-за таких
вещей (а есть ведь вещи, из-за которых, в конце концов, стреляются), но если
ночью проснешься повернуться на другой бок, но вспомнишь вдруг этот проклятый
эпизод, то словно ошпарит кипятком и сна как не бывало. Лежи и мучайся: так
тебе, дураку, и надо, и хорошо, если просто дураку, а то и - подонку.
Нет, нет, не выворачивали мы друг перед другом главных глубин, но и то, в чем
признались, было занимательно, а главное - разнообразно.
Итак, мы условились, что каждый из нас, как в какой-нибудь старой доброй книжке,
расскажет свой случай, про свою "болевую точку". Первым начал поэт Володя С.:
- До сих пор забыть не могу. Особенно теперь, когда постепенно проснулся и окреп
вкус к хорошей книге. И условия появились. Живу я теперь, как вы знаете, в новом
писательском доме, в просторной квартире. Есть где разместить библиотеку. Не то
что по первым послестуденческим временам, когда книги приходилось держать под
диваном, на шкафу и на подоконнике... Отвлекусь и похвастаюсь. Недавно через
одного бойкого человека достал "Домострой", изданный при Елизавете Петровне. В
отличном состоянии... Ну, а тогда я жил еще в родном городке К. Небольшой, но
старинный, как вы, наверное, знаете, русский городок.
Литературный институт я уже окончил, стихи то там, то сям публиковались, и,
конечно, в таком городке, как К., меня, единственного стихотворца все знали. Во
всяком случае, хорошо знали в городской библиотеке. Можно сказать, что с главной
нашей библиотекаршей Валентиной Филипповной мы были друзьями. Она даже у нас в
гостях бывала, если, скажем, день рождения у моей жены или праздник какойнибудь.
И вот однажды Валентина Филипповна присылает мне записочку (телефона у меня
тогда, естественно, не было) и просит прийти в библиотеку. Я пошел. Мы с женой в
это утро повздорили в нашей житейской коммунальной тесноте, и настроение у меня
было паршивое. Словно глаза бы закрыл и убежал бы куда-нибудь подальше. И в
самом деле, когда тесно, да еще ребенок, и невозможно уединиться, чтобы писать,
да еще размолвка... Одним словом, нехорошее было утро.
Пришел я е библиотеку, а Валентина Филипповна меня с ходу и ошарашила.
Дело в том, что у них в подвалах бывшего купеческого дома, в котором размещалась
теперь городская библиотека, сложенными в штабеля лежали старые книги. Откуда
взялись? Очень просто. Когда конфисковались дворянские усадьбы в уезде и такие
вот купеческие дома, то, естественно, в каждой усадьбе и в каждом доме находили
библиотеку. Там и картины были, и старинная мебель, и иконы, и серебро, это все
правильно. Все эта шло по разным путям, я не знаю, право, по каким, ну а книги
свозили в одно место, в подвал бывшего купеческого дома, в котором тогда уже, с
самого начала, решили устроить городскую народную библиотеку для самых широких
масс. Какая-то часть из свезенных и сваленных в купеческом доме книг была
разобрана, систематизирована и составила основу библиотеки, а большая часть так
с тех пор и лежала в подвале, Они занимали даже и проходы кое-где, и служебные
комнаты. Ужасно мешали.
Валентина Филипповна много раз обращалась к своему городскому начальству; что
делать с этими книгами? Она надеялась, что под эти книги дадут городской
библиотеке новое просторное помещение и даже построят специальное здание из
стекла и бетона, потому и напоминала как можно чаще про книжный подвал. Надоела,
должно быть. И вот наконец получила распоряжение: все старые книги, заполняющие
подвал, проходы и служебные комнаты, сдать в макулатуру.
Решение все же оказалось неожиданным для Валентины Филипповны, она ведь была
хорошим библиотекарем и любила книги. Тогда-то она и послала за мной,
единственным в городке литератором-профессионалом, с московским литературным
образованием. Она объяснила мне, в чем дело, и предложила подогнать грузовик и
все, что захочу и выберу, увезти к себе. Какая разница, сколько будет сдано
макулатуры: две тонны, тонна с четвертью или семьсот килограммов?
А ведь там были первоиздания Радищева и Державина, Баратынского и Батюшкова, там
были на французском языке первоиздания Бальзака и Дюма, Мериме и Монтеня, там
были Библии с иллюстрациями Доре...
- Так у тебя же теперь, наверное, одна из лучших библиотек в Москве! Ты жемиллионер!
- Исстари ведется - дуракам клад дается.
- Ты что же, эти книги тогда не взял?
- В том-то и дело, что не взял.
- Но почему?!
- Да говорю... вот... с женой поругались... теснота... настроение паршивое... а тут надо
грузовик нанимать, возиться. Да и привез бы их домой, целый-то грузовик, жена бы
со щеткой встретила. И без книг повернуться негде... Не то чтобы я боялся жены со
щеткой, не убила бы, но не хотелось этих новых криков, жалоб, упреков, ругани...
Бросить бы все, убежать...
- Значит, попросту говоря, были-с не в настроении" (сn)?
- Да. Говорю Валентине Филипповне: делайте что хотите с этими книгами.
Ну, правда сказать, тогда не было еще у меня теперешнего понятия о старой и
вообще о хорошей книге, ее ценности, а вернее сказать, о ее бесценности.
- И что же Валентина Филипповна?
- Поглядела на меня как на чокнутого, а потом сразу же, видимо, осердилась,
оскорбилась на мою тупость... на мою непролазную тупость. И вот, нет больше тех
книг, нет давно уж Валентины Филипповны. Скончалась. В городе К. построили новое
здание для библиотеки, и там полно превосходных книг: Борис Полевой, Федор
Гладков, Федор Панферов, Мариэтта Шагинян, Аркадий Васильев, Сергей Сергеевич
Смирнов... Сергеев-Ценский, одним словом, полноценная современная библиотека.
Прошло ведь с тех пор тридцать лет.
- Наверное, как вспомнишь ночью, так к начинаешь ворочаться и сна как не бывало?
- Я и в гробу буду ворочаться, как только вспомню. Тупица, дурак, безмозглая
тварь, идиот! Ну почему, почему мы задним умом крепки? Да тут вроде и ума-то не
надо было. Затменье нашло. А теперь - живи и казнись. Вот, друзья, моя "болевая
точка".
- Интересно, место-то все же нашлось бы, куда сгружать? - жестоко пошутил я.
- При чем тут место?! - взвился и чуть не взревел Володя-поэт, словно в эту его
"болевую точку" я ткнул пальцем. - Драгоценные книги, первоиздания! Кстати, и
место нашлось бы. Сухой сарайчик был у нас тогда, заваленный скарбом. Разобрать
бы, а скарб выбросить к чертовой матери, на помойку. Все равно потом в Москву
ничего не взяли с собой. А теперь вон какая квартира... "Место"!
Следующая очередь была моя. Часто при рассказывании разных историй (а также
анекдотов) они возникают по цепной, так сказать, реакции, по похожести. Ну,
правда, мне и не надо было особенно рыться в памяти, потому что действительно я
никогда не мог простить себе той моей глупости, и все, что говорил Володя-поэт,
мог бы сказать и я, то есть: тупица, дурак, безмозглая тварь, идиот. И насчет
заднего ума, и насчет затменья тоже мог бы вполне присоединиться к нему. Однако
начал я рассказывать по порядку.
- То, что я расскажу, где-то уж было записано мной на бумагу, но попутно и
мельком. И не обязательно вам было читать ту книгу, где это написано, а
прочитав, не обязательно помнить.
В 1960 году в нашем селе закрыли церковь. Закрыли ее зимой, я в те месяцы жил в
Москве, а приехав весной в родное село, встретился с совершившимся фактом.
Церковь закрыта, и скоро ее (то есть церковное здание) будут передавать колхозу
под склад. Из окон нашего дома и сама церковь и вход в нее хорошо видны.
Однажды, оторвав глаза от страницы, на которой я что-то писал, и посмотрев в
окно, я увидел, что около паперти стоит грузовик, а церковные двери открыты. С
десяток наших алепинских женщин толпились около открытых дверей и грузовика. Я
оставил работу и тоже пошел туда.
Оказалось, что сборщик утиля по нашему сельсовету Яков Балашов перетаскивает из
церкви в кузов машины все, что годилось бы в утиль, то есть все металлическое и
бумажное. Металл тут был исключительно латунь: подсвечники, оклады, уже
отодранные от икон, паникадила, лампады, тарелки, кувшины, одним словом - разная
церковная утварь. Что же касается бумаги, то это были церковные книги,
толстенные, в деревянных, обтянутых кожей корках, с застежками, и было их много,
больше семидесяти книг.
Наши женщины стояли и безропотно смотрели, как Яков нагружает церковной утварью
кузов грузовика, стоял с ними в том же безропотном бездействии и я. Что-же нам
было делать? Церковь уже закрыта, ликвидирована. Якову поручили. Расхватывать
церковные предметы и растаскивать их по домам он не позволил бы. Да никто бы уж
и не посмел. Да и все тут уж было помято, искрошено, потеряло свой вид. И зачем
стоячий церковный подсвечник с многими гнездышками для свечек и с большим
гнездом в середине для толстой церковной свечи в деревенской избе? Или
паникадило, которое не пролезло бы ни в одну деревенскую дверь.
И все-таки всего этого было всем нам (я чувствовал), стоящим тут, жалко. Я
думаю, это и вот еще почему. Церковь, пожалуй, единственное в сельской
местности, что осуществляло связь времен. У других там родовое дерево до XVI
века, а то и древнее, семейные портреты, реликвии, а мы в деревне дальше прадеда
ничего уж не помним и ничего не храним. В церкви же все предметы прошли через
века. Четыреста, шестьсот лет назад на них смотрели наши предки, пусть теперь уж
и безымянные для нас. Деревенские избы стоят не столь долго, потом ветшают,
переделываются, заменяются новыми. Утварь крестьянская тоже не очень долговечна.
А здесь - связь столетий. Вы скажете, что такую же связь могут осуществлять
речка, колодцы, сосновый лесок на холме, овраг, песчаная круча, вообще ландшафт.
Ну и что же, и речку, и лесок, и овраг, и кручу тоже было бы жалко, если бы
взяли, погрузили и увезли.
Пока Яков возился с утварью, у меня укрепилась мысль: догнать его в поле на
своей машине и выпросить церковные книги. В этом не было ничего
предосудительного. Я - писатель, а это - книги. Мало ли что в них написано. Надо
посмотреть, почитать, может, окажется дельное что-нибудь. Эта логика была бы
доступна Якову Балашову, и я был уверен в успехе.
Так оно все и получилось. Я догнал Якова в двух километрах от нашего села,
вокруг никого не было. Он немного поколебался сперва, но я уговаривал.
- Какая тебе разница? Я же за них сполна заплачу.
- Неужели за все заплатишь? Они ведь тяжелые. А макулатура у нас по две копейки
за килограмм. Да и не знаю я, сколько они потянут.
- Не вешать же нам их здесь в поле. Ну, пусть хоть наберется их два, пусть хоть
три центнера. Дам я тебе эти деньги.
Яков задумался.
- Деньги - это одна сторона. Но мне ведь план по макулатуре выполнять надо.
Собери попробуй по газетке да по школьной тетрадочке. А тут сразу - годовая
корма. Живи без забот.
- Давай сделаем так: я проведу эти книги через сельсовет, как будто ты
макулатуру сдал, а я ее купил уже у них. А тебе еще сверх этого... ну... сам
понимаешь.
Вдвоем мы стали перегружать книги в мою машину. Первая же книга, которую я
раскрыл дома, была книгой XVII века. Так и было написано: "Печатается повелением
великого государя нашего Алексея Михайловича".
- В чем же тут болевая точка? - спросил Володя-поэт. - Ведь, в отличие от меня,
ты не проворонил книги, предназначенные в утиль, а спас их.
- На каждую старуху своя проруха. Моя потеря тут оказалась невосполнимее и
необратимее твоей. Книги, которые ты прозевал, все же существуют на свете в
других библиотеках. Не единственные же это были экземпляры. Они не достались
тебе, и это жалко. Но есть другие экземпляры этих книг в Москве, в Ленинграде, в
Париже. Я же оставил в грузовике предмет, который невосполним.
- Уж не паникадило ли ты имеешь в виду?
- Паникадило тоже жалко, все же светило по большим праздникам, во время венчаний
и похорон. Но я имею в виду купель. Да, среди церковной утвари, сваленной в
груду, в кузове грузовика была и наша, пусть тоже латунная, луженая, простенькая
и дешевая купель. Мой прадед и дед, мой отец, мои братья и сестры, все люди
нашего прихода, то есть нашего села и окрестных пятнадцати деревенек, все
перебывали в ней. Включая, между прочим, и Якова Балашова. И сам я в ней побывал
тоже. Уж если говорить о связи времен, то именно этот предмет связывал времена
лучше и крепче, чем что-либо другое.
- Не отдал, что ли, тебе ее этот Яков?
- В том-то и дело, что я даже не попросил. Постеснялся, видите ли. Как это так:
писатель и вдруг выпрашивает купель? Ложный стыд - вот как называется это
чувство, которое помешало мне тогда. Минутная слабость духа. Ну и дурь,
непролазная тупость, безмозглость, идиотизм. А теперь не воротишь. И не забыть
мне этого никогда. Чем больше проходит лет, тем сильнее болит душа, та самая
"болевая точка", и не будет мне исцеления...
Дошел ряд до третьего собеседника, до газетно-журнального работника Николая.
- Мой случай тяжелее ваших обоих, хотя бы уж потому, что ваши связаны с вещами,
а мой - с живим человеком. Теперь-то этого человека нет на свете, и в этом моя
печаль и моя "болевая точка". И насчет заднего ума вы правильно рассуждали.
"Болевая точка" на этом месте у меня и возникла, вы не поверите, лет десять
спустя после события. Жил себе, жил и вдруг однажды спохватился: батюшки, да что
же я наделал тогда! Почему же не бросил все и не помчался скорее, куда меня
авали? А когда спохватился, десять-то лет спустя, было, конечно, поздно, И
ничего не воротишь. Удивительная эта механика заднего ума. Почему-то вдруг
всплывает и проясняется то, что многие годы не давало о себе знать. Созревало,
что ли? И где-то ведь таилось же, сохранялось, ибо когда всплывает и
проясняется, то оказывается свежим, как будто вот только произошло.
Я заведовал тогда литературным отделом в одной центральной газете. Газета, как
известно, больше всего похожа на молотилку. Я помню, как в доколхозные времена,
да и в колхозе в первые годы молотили у нас в деревне. Ходят по кругу лошади и
вращают огромную шестерню. От шестерни по приводу вращение передается в сарай,
где стоит сама молотилка. В молотилке вращается барабан. Если шестерня
поворачивается медленно, то барабан крутится со свистом и воем. Его даже и не
видно: только прозрачный ветер и вот у молотилки - пасть. Стоит главный
молотильщик (у нас его называли машинистом), и идут в эту пасть один за другим
снопы пшеницы. Сначала он растрясет, разжижит сноп, чтобы барабану легче было
его измолотить. Три секунды - и нет снопа. Надо совать новый сноп. Лошади ходят
по кругу, все люди на молотьбе на своих местах, идет работа, и главный
молотильщик, машинист, должен действовать так, чтобы молотьба шла равномерно,
чтобы барабан не крутился вхолостую. И вот поражала меня, тогда еще мальчишку,
ненасытность молотилки. Не успеют сунуть в нее сноп, а уже нужен другой.
Так и газета. Бегаем, суетимся, создаем номер, тратим на него массу усилий. Ну,
слава Богу, создали наконец! Казалось бы, можно расслабиться, свободно
вздохнуть. Ан нет. Тотчас же, без промедлений нависает новый день, и требуется
новый номер газеты...
Неудивительно поэтому, что газетные работники иногда бывают в самой настоящей
запарке.
Вот и я в тот день был в запарке. Произошло как раз очередное присуждение
писателям Государственных премий, надо было брать у новых лауреатов интервью,
организовать по небольшому отрывку из их новых произведений, а они, писатели,
кто - где, на дачах, попробуй их найди, попробуй с ними встреться. Девочки из
моего отдела сбились с мог в охоте за интервью, да тут еще одна накладка
произошла. В подробности этой накладки я вдаваться не буду, важно, что была
накладка и что она сильно в тот день осложнила мое существование. Телефон у меня
на столе звонил то и дело. Все больше авторы. Газета хоть и молотилка, но каждый
номер ее, как мы говорим, не резиновый и все сразу в него не втиснешь. А они,
авторы, напоминают, требуют, просят и умоляют. Главное тут в том, что их звонки
не имеют отношения к выпускаемому номеру и поэтому производят впечатление
досадных, посторонних, назойливых помех. С каждым, между тем, надо говорить
спокойно и вежливо, в то время как сам в цейтноте и в лихорадке.
И вот, среди прочих, телефонный звонок. Какая-то женщина, по голосу пожилая,
очень даже пожилая, называет меня по имени-отчеству. Кто-то посоветовал ей
позвонить именно ко мне. Газетные работники любят иногда и подшутить. Привяжется
какой-нибудь графоман или шизик, отделаться невозможно, ему и говорят: "А вы
позвоните Николаю Евгеньевичу по такому-то телефону, он вам непременно поможет".
Потом хихикают про себя. Удружили.
Так вот, в самый разгар моей запарки, вдруг старушечий голосок:
- Это Николай Евгеньевич?
- Да... - говорю.
- С вами разговаривает незнакомый вам человек. Меня зовут Лидия Ивановна. Но мое
имя вам ничего не скажет. Я бывшая учительница. Но теперь мне, знаете ли, уже за
восемьдесят. Я, конечно, на пенсии. Если это интересно, то я имею звание
заслуженной учительницы РСФСР. В одна тысяча девятьсот сорок шестом году... Вы
меня слушаете?..
Телефон - великое изобретение, даже - чудо. Но у него есть недостаток. Один
собеседник не сразу понимает психологическое состояние другого собеседника. Ты,
скажем, уже одет, в шапке, опаздываешь в восемь мест, на телефонный звонок
прибежал от порога, стоишь, можно сказать, на одной ноге, а на другом конце
провода благодушное, неторопливое течение времени. Позвонивший сидит в кресле,
перед ним чашечка кофе, и он настроен на получасовой замедленный разговор... И
если оборвешь, скомкаешь этот разговор, испортишь удовольствие позвонившему, то
он, скорее всего, обидится. В кои-то веки он позвонил, и вдруг с ним не хотят
разговаривать! Дело, конечно, можно изложить за одну минуту, но всегда ли звонят
по делу?
Так и в случае со старушкой. У меня интервью с лауреатами горят, до шестнадцати
часов их надо сдать, а она про одна тысяча девятьсот сорок шестой го,...
- Вы меня слушаете? В одна тысяча девятьсот сорок шестом году мне присвоили...
впрочем, это к делу не относится.
- Ну так давайте о деле... если оно только есть...
Даже сам я понял, что проговорил я это грубовато. Сорвалось. Ничего не
поделаешь.
Но старушка как будто нисколько не обиделась и продолжала:
- Скажите, Николай Евгеньевич, я правильно вас называю?..
- Правильно, правильно... - ну вот, получилось еще грубее, во всяком случае
нетерпеливее,
- Скажите, Николай Евгеньевну вам в детстве пели песенку "В лесу родилась
елочка, в лесу она росла"?
Час от часу не легче? Ну, пели, пели мне, эту песенку, дальше-то что?
- Ну, пели, - говорю а трубку, - только у меня сейчас...
- Вы, наверное, знаете ее слова?
- Ну, знаю.
- Правильно. Ее все знают. Удивительная песенка. Простенькая, а все знают. И
какая прелесть. Многие поколения людей выросли с этой песенкой.
- Ну, знаю, знаю, "Трусишка зайка серенький под елочкой скакал..."
- Конечно, правильно. "И вот по лесу частому под полозом скрипит. Лошадка
мохноногая торопится, бежит. Везет лошадка дровенки..."
Ей не видно там, старушке со своей песенкой, что я тут киплю и чуть не лопаюсь,
как перегретый котел. Вон две мои сотрудницы вбежали с готовыми интервью, стоят
ждут, пока я положу трубку. А как я ее положу? Все же там пожилой человек,
заслуженная учительница...
- Как это прекрасно, что вы знаете песенку наизусть. Удивительная песенка. Но
самое удивительное, что жива до сих пор автор этой песенки. Ей, правда, уже
девяносто лет. Собственно говоря, я поэтому и звоню. Женщине (а она тоже
учительница) исполнилось девяносто лет. Живет она в полном забвении, ютится в
маленькой комнатушке. А песенку ее знают все без исключения русские люди. Если
бы вы могли посетить ее, а потом в вашей газете...
Тут зазвонил внутренний телефон, и милая наша Любовь Григорьевна, секретарь
главного, сказала, чтобы я кубарем катился со своего этажа к шефу. Я оборвал
разговор со старушкой и побежал с пятого зтажа на четвертый.
Теперь, когда я вспоминаю о том дне, я не могу с точностью объяснить, как все же
получилось, что я совершенно пропустил мимо ушей звонок старушки. Может,
повлияло тут несоответствие двух явлений: группа новых лауреатов и какая-то
песенка?.. Хотя, если разобраться... вот сейчас я, убей меня, не помню, кто тогда
были лауреаты, а песенку помню по-прежнему. Скорее всего, я надеялся, что
учительница позвонит еще раз, и тогда, в более спокойной обстановке, мы с ней
поговорим обстоятельнее. Ведь она не успела мне даже сказать, где живет автор
песенки, как ее зовут... так что (это в порядке самоуспокоения), если бы даже я и
захотел что-нибудь сделать, ничего бы я сделать не мог. Допустим, доложил бы я
главному, и, допустим, он воскликнул бы: "Да вы что?! Немедленно корреспондента,
лучшего фотографа, двести строк. Материалу - зеленая улица!"
Допустим, главный сказал бы так, а куда посылать корреспондента с фотографом? Я
и правда надеялся, что учительница позвонит снова. А она больше не позвонила.
Впрочем, молотилка работала, время шло, и я очень скоро забыл про эпизод с
учительницей. И вот десять лет спустя вдруг вынырнуло откуда-то со своей
беспощадной ясностью: "Господи! Да что же я наделал тогда?" Вы только подумайте:
жив человек, написавший "В лесу родилась елочка", живет он в полной
безвестности, никому и в голову не придет, что женщина, сочинившая эту песенку,
может еще быть жива. Всем кажется, что песенка эта существовала всегда, что ее
должны были петь в детстве и Блок, и Толстой, и Чехов, и все-все, что эта
песенка такая же непременность и неотъемлемость родной речи, как... ну не знаю...
одним словом, вы меня понимаете.
И какая же была возможность обогреть и обласкать девяностолетнюю старушку! Ведь
только стоило бы опубликовать хотя бы небольшую заметку, как, я убежден, хлынули
бы письма со всех сторон, поздравления... И мне, именно мне посылала судьба
возможность совершить доброе дело, и какое, дело... А! Что из того, что
учительница обиделась и не позвонила снова сама. Найти ее было можно. Запросить
списки заслуженных учительниц, обзвонить. Все можно, когда захочешь... Нет, моя
болевая точка больнее вашей.
СМОЛЕНСК, ТАЛАШКИНО
Не все доходит до человека сразу и в полной степени. Слышал я и раньше:
"Тенишева, Тенишева", "Талашкино, Талашкино". И не просто слышал, как пустые
слова, а понимал их приблизительный смысл, представлял себе как явление. И место
этого явления в отечественной культуре. И было это явление для меня
положительным. И весь круг имен, которые сразу всплывают в памяти при упоминании
Талашкина (Рерих, Врубель, Малютин, Стравинский, Коровин, Репин, Серов,
Маковский), тоже был мне близок и дорог, и тем не менее понятия "Талашкино" и
"Тенишева" были как бы условными, отвлеченными. Знал о них что-то такое вообще.
Вернее, так: умом знал, а личного отношения не было. Сердечного чувства не было,
Радости или горечи и боли не было. Иначе как же я, почему же я не съездил в СенКлу,
когда была для этого полная возможность?
И ведь трижды предоставляла мне судьба такую возможность (поскольку было три
поездки во Францию), а я не воспользовался ею ни разу. Да, я отыскал на кладбище
Батиньоль могилу Шаляпина, да, я стоял в Сен Женевьев де Буа перед могилой Ивана
Алексеевича Бунина. Как же было не съездить в Сен-Клу, где покоится под камнем,
украшенным, как рассказывают, русским народным орнаментом, прах удивительной
русской женщины Марии Клавдиевны Тенишевой. Можно ли себе это простить? Только
одно оправдание и есть, что не все доходит до человека сразу и в полной степени.
И не я первый, не я последний. Совсем недавно, уж собираясь в Смоленск и
Талашкино, в разговорах со знакомыми на уровне литератора-журналиста,
библиотечного работника, музыкантши, когда говорил, что еду в Талашкино, к
Тенишевой, сразу понимал и чувствовал, что замыкания не происходит, искры нет.
Поддакивают, кивают головой, а сами не знают или знают, вроде недавнего меня,
что-то такое вообще. Не то что смоленские бабы в соборе. Однажды, лет пятнадцать
тому назад, московский поэт Н. со своей красавицей женой зашел в смоленский
собор. Дело было зимой. Москвичка (а она, как я потом пригляделся, и правда
оказалась очень похожей: такая же крупная, вальяжная, белокожая) шубу
распахнула, от иконы к иконе смело ходит, разглядывает, свечки ставит... По собору
шорох, как ветром подуло: "Внучка Тенишевой приехала", "Внучка княгинина
воротилась", "Талашкннская внучка из-за границы пожаловала..." Знают и помнят, не
то что журналист, библиотекарь и музыкантша.
Да и сам я только в 1980 году впервые увидел и Смоленск и Талашкино, да вот
теперь приехал во второй раз, но это уж специально, перед тем как сесть и
написать этот очерк.
Извлечения.
"Это была одна из самых незаурядных женщин, с которыми мне пришлось в жизни
встретиться. Неустойчивого и даже несколько взбалмошного права, широко
образованная, властолюбивая, с большими запросами и безусловно с искренней
любовью к искусству, она была не только выдающейся меценаткой, субсидирующей
лучший художественный журнал "Мир искусства", собиравшей картины русских
художников и иностранных мастеров, помогавшей щедро художникам, но и крупнейшей
общественной деятельницей и, кроме всего этого, серьезной работницей в искусстве
в очень специальной области. Она основательно изучила историю и технику эмали".
Сергей Щербатов, коллекционер[* - * Белогорцев.Талашкино. 1950.].
"Отграничить Тенишеву от Талашкин
...Закладка в соц.сетях
