Жанр: Драма
Продолжение времени
...аво, почему он камерный, если в нем играются исключительно
оперы. До сих пор опера наряду с симфонией считались, напротив, монументальными
музыкальными, а по-все не камерными жанрами. Ну, правда, театр действительно
небольшой, маломестный. Раздевшись у входа, вы попадаете в крохотное фойе с
буфетной стойкой, несколькими стульями около стен и несколькими изречениями о
театральном искусстве и о том, что оно не должно стоять на месте.
Чтобы пройти в зрительный зал, нужно спуститься вниз по лестнице. Да, это
подвал. Подвальчик. Его облюбовали и выхлопотали для себя два очень крупных и
влиятельных деятеля искусства. Здесь они проводят свои музыкально-постановочные
эксперименты.
Попасть в этот театр на спектакль не просто. Надо записаться в очередь на билет
и ждать, как говорят, четыре месяца.
В этом подвальчике я слушал (и смотрел, разумеется) оперу "Нос". Музыка
Шостаковича. В аннотации (на программке) об этой опере говорилось: "Опера "Нос"
была написана Д. Д. Шостаковичем в 1928 году. Ее литературным первоисточником
явилась известная повесть Н. В. Гоголя того же названия. Впервые она была
поставлена в 1930 году ленинградским Малым оперным театром. С тех пор она не
ставилась на советской сцене".
Очень выразительна эта последняя фраза и, несмотря на свбю краткость и
отсутствие в ней изобразительных средств (эпитетов, сравнений, метафор), несет в
себе
массу информации.
Я не собираюсь пи восхвалять, ни критиковать спектакль, ни пересказывать его
своими словами, давая представление о декорациях, костюмах, уровне голосов и
драматических способностях актеров.
Конечно, сидя в опере, невольно вспоминаешь некоторые прописные и бесспорные
истины вроде тех, что опера должна быть красивой и величавой (а иначе лучше
сходить на базар: и ближе, и в очереди четыре месяца не надо стоять), что опера
как жанр призвана возбуждать в душе светлые и возвышенные чувства (а иначе можно
сходить в цирк), и многое, многое другое. Нет, я воздержусь от каких бы то ни
было оценочных высказываний, тем более что побывал на одном лишь спектакле. Но я
пе могу не высказать крайнего удивления по поводу одной деликатной подробности.
Я сознательно не назвал сначала имен двух крупнейших и влиятельнейших деятелей
искусства, организовавших Московский музыкальный камерный театр на "Соколе",
чтобы теперь ошарашить читателя, точно так же, как я был ошарашен сам.
Художественным руководителем театра в подвальчике и его главным дирижером
являются соответственно В. А. Покровский и Г. Н. Рождественский, то есть
(соответственно) художественный руководитель и главный дирижер Большого
академического театра Союза ССР. Вот сюрприз так сюрприз!
Тут сразу же возникает несколько необходимых вопросов:
1. Если у Б. Покровского и Г. Рождественского в руках Большой театр с его
великолепными возможностями, с лучшими в стране голосами (в отличие от
подвальчика), с лучшим в стране оркестром (в отличие от подвальчика), с
блестящими дирижерами, с лучшими театральными художниками, с прекрасной
костюмерной, с огромными государственными дотациями, то, спрашивается, чего же
им не хватает в Большом театре, что надо еще было заводить подвальчик на
несколько десятков зрителей со всей обстановкой на уровне начинающего
любительского коллектива?
2. Поскольку театральные постановочно-дирижерские, художественные средства и
пристрастия, проявляемые постановщиками в Большом театре и подвальчике, не имеют
ничего общего, а художественные руководители и там и тут одни и те же, то,
спрашивается, где эти руководители в большей степени проявляют свои истинные
пристрастия и средства, то есть, грубо, очень грубо говоря, где они более
искренни - в Большом театре или в подвальчике?
3. Поскольку очевидно, что традиции Большого театра не оказывают никакого
влияния на сцену в подвальчике и даже не проникают сюда никакими веяниями, то не
надо ли опасаться противоположного процесса: не проникают ли веяния подвальчика
на сцену Большого театра? И что будет происходить в ближайшие годы: спектакли в
подвальчике будут становиться все более и более похожими на спектакли Большого
театра или спектакли Большого театра будут становиться все более и более
похожими на спектакли в подвальчике?
ЯКУТИЯ. ЫСЫАХ
Конечно, в конце концов, многое или большинство из многого становится со
временем на свои места. Кукольник, которого провозглашали чуть ли не русским
Шекспиром, остается все-таки Кукольником; Лейкип, новеллист, соперничавший при
жизни по популярности с Чеховым, остается Лейкиным; родовы и лелевичи,
командовавшие в 20-е годы литературой, вполне безвестны, а Булгаков, травимый
ими в те годы, остается первоклассным писателем.
Что Лелевич и Родов! Не у таких литературных вершин как бы осаживается высота.
Меняется освещение, и при изменившемся свете ничего не остается от бывшей
монументальности.
Время - великое дело. Детский воздушный шар можно не мять, не тискать, ни тем
более прокалывать, но просто повесить его, привязав к спинке кроватки, и, глядьпоглядь,
наутро он уже не тянется прилипнуть к потолку, а валяется на полу
полуистекший и сморщенный.
Разбуди нас и назови нам подряд имена: Джамбул, Сулейман Стальский, Паша
Ангелина, Дуся Виноградова, Стаханов... Как же, как же, ответим мы, - акыны,
ашуги, народные поэты, а также, передовики производства.
Или возьмем другой ряд имен: Коста Хетагуров, Абай, Айни, Якуб Колас - уже не
акыны и не ашуги, а зачинатели литератур, классики, написавшие многие хорошие
книги. Допускаю, что у иного читателя не дошел пока черед насладиться прозой
Айни или поэзией Косты Хетагурова, но все равно имена их он слышал и знает, ибо
пресса, средства массовой информации привнесли эти имена в сознание масс.
Не будем уж говорить о таком ряде имен, как Самед Вургун, Мирзо Турсун-заде,
Давид Кугультинов, Кайсын Кулиев, Расул Гамзатов...
Но пресса, средства массовой информации сильны не только тем, что могут
привнести в наше сознание имя и создать ореол вокруг него, но и тем, что понастоящему
прекрасного имени и замечательного явления мы можем не знать, а
услышав, признаемся, что слышим впервые.
Точно так и получилось у меня, когда однажды обратился ко мне якутский поэт
Семен Петрович Данилов, ныне покойный, а в то время (1975 год) первый секретарь
Союза писателей Якутии. Хотя он предложил мне просто так прогуляться по дорожкам
парка (в Доме творчества Переделкино), но я сразу понял, что у него ко мне есть
дело, а дело у национального поэта и прозаика ко мне могло быть одно: просьба
перевести на русский язык его стихи или прозу.
Я ошибся наполовину. Семен Петрович (царство ему небесное и земля пухом) завел
разговор действительно о переводе, но не своих стихов, а стал расхваливать мне
какого-то якутского классика, просветителя, человека разносторонне талантливого
и образованного, и поэта, и этнографа, и языковеда, писавшего в первой четверти
нашего века. Как раз и разговор-то клонился к тому, чтобы успеть выпустить
однотомник этого поэта к столетию со дня его рождения, к 1977 году,
По своей врожденной, чисто якутской деликатности, Семен Петрович говорил о поэте
осторожно, но все же эпитеты "замечательный", "крупнейший", "талантливейший"
проскальзывали. Я подивился и высказал свое удивление вслух:
- Но если он зачинатель, основоположник и классик, почему же я впервые слышу его
имя? Всех зачинателей во всех республиках как будто знаю, а про Алексея
Кулаковского и слыхом не слыхал. Не преувеличиваете ли вы, Семен Петрович,
дарование и значение своего соплеменника?
- Что привычные имена! Алексей Кулаковский был настоящий поэт и просветитель. А
то, что никто не знает... конечно, и мы, якуты, виноваты, но, надо сказать, так уж
сложилась судьба.
- Не хотите ли вы сказать, что он впервые будет переведен на русский язык?
- Именно. И я прошу вас, чтобы переводчиком были вы.
Сначала я все приписал своему невежеству: разве все прочитаешь! Но тотчас я
начал проводить эксперимент и в Доме творчества писателей, и позже в Центральном
доме литераторов. Я останавливал то одного, то другого коллегу и без всяких
предисловий спрашивал, кто такой Алексей Кулаковский. Мои коллеги пожимали
плечами и говорили, что это имя им неизвестно.
Тогда я скорее отыскал Семена Данилова и попросил, чтобы он немедленно дал мне
рукопись Кулаковского для ознакомления, а затем и для работы над ней.
Признаюсь, что я не с первых же минут вчитался в стихотворную речь якута, вернее
сказать, не сразу почувствовал и постиг ее своеобразную, неизъяснимую прелесть.
Мало было войти в этот новый для меня мир, весьма и весьма непривычный, мало
было оглядеться в нем холодным, пусть и опытным взглядом, надо было в нем
освоиться, побыть наедине, помолчать, а потом снова возвратиться к собеседнику
уже не случайным зашельцем, но другом и, вот именно, собеседником.
Мгновенному погружению в мир якутской поэзии мешало и то, что в подстрочных
переводах (хотя они были выполнены превосходно) отсутствовало богатство
аллитераций, на которых держится якутское стихосложение, а сама конструкция
образов, с их развитием по спирали, с их разветвлениями и вариациями (притом,
что каждая последующая вариация обогащает предыдущую, отсюда и впечатление
спирали), не сразу улавливалась в грудах подстрочника, как в груде бревен (если
это разобранный дом) не сразу разглядишь и угадаешь пропорции и красоту того,
что разобрано и что предстоит снова собрать, отделать, навести косметику и
вписать в ландшафт.
Помню, когда начал читать, скользя по поверхности, как по тонкому льду (а
глубина вся под этим ледком), то первая зацепка, первое ощущение полноправной
реки под ровной, гладкой пленкой произошло у меня на стихотворении "Красивая
девушка".
Конструкция стихотворения (в подстрочном изложении) разворачивалась таким
образом:
Если прямо перед нею сидеть
и два часа беспрерывно глядеть,
ни на палец не отодвигаясь,
никаких недостатков у нее не увидишь.
Если рядом сбоку сидеть
и шесть часов беспрерывно глядеть,
ни на четверть не отодвигаясь,
никаких недостатков у нее не увидишь.
Если рядом сзади сидеть
и десять часов беспрерывно глядеть,
ни на шаг не отодвигаясь,
никаких недостатков у нее не увидишь...
Как будто буквальное повторение трех стихотворных строф, но все же каждая строфа
привносит свое, варьирует, идет дальше. Прямо перед красивой девушкой сидеть и
на нее смотреть, сбоку сидеть и смотреть, сзади сидеть и смотреть, два часа
смотреть, шесть часов, десять, ни на палец не отодвигаясь, ни на четверть, ни на
шаг...
И потом этот якут, сидящий перед красотой два часа, шесть, десять и созерцая ее
ие шевелясь (не отодвигаясь), сначала с этой стороны, потом с этой стороны,
потом с этой как-то очень трогательно представился мне. В сочетании со
строгостью конструкции трех строф это и привело к тому, что ледок проломился, и
с этой минуты я все больше и глубже погружался в реку поэзии Кулаковского.
Оглядев девушку с трех сторон, поэт бросает считать часы и говорит просто:
Если долго сидеть
и оглядеть ее всю с головы до ног,
оказывается...
Дальше идут девять строф, рассказывающие о том, что же оказывается.
Темные шелковые косы, длиною в семь четвертей; два камчатских соболя, сходящиеся
головами у переносицы; ресницы, которые загибаются вверх; глаза такие сияющие,
что похожи на солнце; щеки такие круглые, что похожи на серебряные рубли; щеки
такие румяные, что похожи на золотые червонцы; зубы такие ровные, словно их
нарочно ровняли; губы такие яркие, словно они нарисованы.
Перечислив внешние черты, поэт переходит к более сложным сравнениям, хотя и
оговаривается, что не знает ни равных ей, ни даже похожих. В несколько
упрощенном пересказе этот ряд строф выглядит так:
Если сравнить ее с молодой гусыней[* - Конечно, это сравнение
невозможно было бы у нас, ибо у нас гусыня непременно домашняя птица и
символизирует совсем другое. Но глаз якута видит красоту и изящество в природе,
там, где мы их уже отучились видеть. Насколько банальнее было бы сравнить
красавицу с лебедыо, лебедицей, в духе нашей поэзии.],
резвящейся в весеннем небе,
то, пожалуй, обидится и скажет:
"Вот еще,
сравнил меня с птицей,
набивающей желудок червяками да улитками".
Если сопоставить ее со стерхом,
что сверкает белым опереньем,
то, пожалуй, рассердится и скажет:
"Вот еще,
сравнил меня с белой птицей,
набивающей желудок лягушками да тварями".
Если соотнести ее
с певчей синичкой, с маленькой хлопотуньей
то, пожалуй, капризно скажет:
"Вот еще,
сравнил меня с глупой птичкой,
набивающей желудок комарами да мошками".
Сравнения с рысью и с соболем тоже, по предположению поэта, не удовлетворили бы
красавицу, ибо: "рысий мех повсюду продают на базаре, и носит его каждый, кому
не лень", а "собольи шкурки вытираются и лысеют на воротниках у якуток".
После еще нескольких композиционных витков, в которых содержится всяческое
восхваление и восхищение красивой девушкой, стихотворение[* - Впрочем, все
стихотворения А. Кулаковского я скорее называл бы небольшими поэмами, хотя у
него есть и большие (длинные) поэмы.] вступает в стадию апофеоза, но вовсе не
крикливого, не помпезного, а столь же рассудительно-спокойного. Поэт
рассказывает, наконец, как же появилась на свете, откуда же взялась такая
красавица. Эти заключительные строфы я приведу в готовом, обработанном виде, то
есть, что называется, в переводе:
Когда ее, боги сотворить решили,
Восемь дней и восемь ночей совещались
И на этом совете постановили:
"С тех пор как мир мы
Сотворили цветущий,
С тех пор как людьми
Этот мир населили,
С тех пор как люди
Живут там, маясь,
Ничего мы хорошего им не дали,
Ничем прекрасным не одарили.
Сотворим же, боги,
На радость людям
Прекрасную девушку
Айталын-Куо!"
После этого у восьмидесяти народов
Собрали боги все самое лучшее
И присвоили только что сотворенной
Прекрасной девушке Айталын-Куо.
Да,
Когда боги ее сотворить решили,
Восемь дней усиленно совещались
И на этом совете постановили:
"С тех пор как мы сотворили солнце,
И пустили плавать его по небу,
И людей заставили жить под солнцем,
Ничего хорошего им не дали,
Ничем прекрасным не одарили.
Сотворим же, боги,
На радость людям
Существо прекраснейшее на свете,
О котором жили бы поговорки,
О котором сказки бы говорили".
После этого у восьмидесяти речек
Отобрали боги все самое лучшее
И присвоили только что сотворенной
Резвой девушке Айталын-Куо.
А когда боги душу в нее влагали,
То между собой они говорили:
"С тех пор как мы сотворили мудро
И зверей, и птиц, и всякую живность,
Ничего бесценного, неутратного
Не отправили, боги, мы вниз, на землю".
После этого у многих цветов весенних
Отобрали боги все самое лучшее
И присвоили только что сотворенной
Ослепительной девушке Айталын-Куо.
Вот, оказывается, как это было.
Оказалась девушка Айталын-Куо
Для земли блистающим украшеньем.
Оказалась девушка Айталын-Куо
Красной вышивкой на белой холстине.
Эта красная вышивка на белой холстине меня доконала. Я побежал к Семену Данилову
со своими восторгами.
- Послушайте, - говорил я, - но он великий поэт. И не только для якутов, вообще.
Вы посмотрите на даты написания его поэм: 1907, 1909, 1912-й... уже в те годы
разработать такой интонационный стих с таким богатством аллитераций, с такой
гибкостью, яркостью, живописью...
- Да, но...
- Скажите, почему вы, якуты, его до сих пор скрывали от белого света? Почему нет
его книг? Почему никто не знает его имени?
- Да, но...
- И нет музея? Нет якутской премии имени Кулаковского? Нет хотя бы улицы, хотя
бы библиотеки его имени?
- Да, но...
- Расскажите мне о нем немного побольше. Из его поэм, из каждого его слова
явствует, что он беззаветно любил якутский народ. Даже как-то нельзя и сказать в
данном случае - любил. Он просто был частицей народа, его сыном, его
замечательным представителем.
- Якуты отплачивают ему тем же. Мы, якуты, очень любим Кулаковского и его
поэзию, но любим, так сказать, полуофициально. Правда, с 1962 года мы его любим
почти уже официально...
- Почему именно с 1962 года?
- Потому что в 1962 году, шестнадцатого февраля бюро Якутского обкома приняло
постановление "Об исправлении ошибок в освещении некоторых вопросов истории
якутской литературы".
- Если я вас правильно понимаю, то до 1962 года Кулаковского нельзя было считать
зачинателем, основоположником и классиком якутской литературы, а с 1962 года
разрешили его таковым считать.
- Примерно так.
- Почему же вы говорите "почти официально"?
- Постановление принято, но некоторые ученые, историки и литературоведы остались
на своих крайних позициях. Но, слава богу, хоть Башарину теперь дышится легче.
- Кто такой Башарин?
- Георгий Прокопьевич Башарин - наш якутский ученый, профессор. Рыцарь без
страха и упрека. Всю свою жизнь он отдал Кулаковскому, его литературному
наследию, его судьбе. Ну и досталось же ему, бедному! И кафедры его лишали, и
преподавать запрещали, сидел без работы со своей семьей. Но поколебать его все
же не удалось. Как ваш протопоп Аввакум прожил до смерти с поднятыми вверх двумя
перстами, так и наш Башарин живет с поднятым вверх именем Кулаковского. Да и то
правда - Кулаковский наша главная культурная национальная ценность. Более
дорогого имени у якутов пока нет...
- Но в чем же там было дело?
- В чем, в чем... Кулаковский родился в 1877 году. С детских лет его влекло к
образованию, к литературе, к просветительству. Учась еще только в Якутском
реальном училище, он уже написал реферат "Главнейшие достоинства Пушкина".
Вскоре появилась и вторая его работа - "Вправе ли русские гордиться своим
именем".
В литературном образовании, точнее, самообразовании Алексея Елисеевича можно
определить два периода. Он много читает русскую классику, заучивает наизусть
стихи, переписывает в тетрадь многие страницы из Пушкина, Лермонтова, Крылова,
Некрасова, Кольцова, Никитина, Жуковского... Переводит на якутский язык отрывки из
лермонтовского "Демона". Можно предполагать, что его поэма "Дары реки" (Лены)
написана в 1909 году под влиянием "Даров Терека". Ничего общего в самой поэме со
стихотворением Лермонтова нет, но замысел...
Вторая ступень его самообразования - это устно-поэтическое творчество якутов. На
протяжении десятилетий он собирает, изучает, записывает пословицы и поговорки,
сказания, песни, диалекты.
В собственном творчестве Кулаковского эти две струи его образования слились.
Они-то и дали тот золотой сплав, который мы теперь держим в руках.
Ну, а дальше что же... Далеко, далеко от Якутии стали происходить потрясающие
события: Февральская революция, Октябрьская революция, гражданская война... Слухи
о событиях доходили с огромным опозданием. Разобраться в них было не просто.
Кроме того, Алексей Кулаковский был самым популярным в народе человеком. Когда
начали меняться разные правления, каждое стремилось привлечь на свою сторону
Кулаковского: где Кулаковский, там-де и правда.
Нет, скажем прямо, он не был марксистом, революционером-подпольщиком,
агитатором, конспиратором, политическим каторжанином, красным партизаном,
установителем Советской власти в Якутии. Он был мирным учителем, поэтом,
этнографом, фольклористом, просветителем. Но, конечно, как человек, беззаветно
любящий свой народ, он не мог оставаться совсем в стороне от политических
событий. Были у него колебания, были...
- В чем же проявлялись колебания Кулаковского?
- После Февральской революции его назначили комиссаром Временного правительства
по Верхоянскому округу. Он считал Якутский областной Совет органом истинной
демократии и поэтому, когда вскоре совершилась еще одна революция, он понимал ее
сначала как антидемократическую (разгляди-ка из Верхоянского округа).
Не умея разобраться в происходящем, он попросил назначить его учителем в село
Абый, где мечтал снова заняться собиранием устного народного творчества и
материалов для языковедческих исследований. Но Советская власть окончательно
утвердилась (15 декабря 1919 года), и советские органы стали привлекать к новому
строительству лояльно настроенных интеллигентов. Кулаковского назначили
заведующим какой-то там этнографической секцией.
С одной стороны, он в 1921 году выступает на революционном митинге: "Теперь
образование для всех открыто... Призываю всех товарищей всеми силами стремиться к
образованию и просвещению".
С одной стороны, он с 1921 года регулярно печатает свои труды...
С одной стороны, от губревкома он получает "открытый лист" на свободное
передвижение по Якутии (то есть пользуется доверием) и аттестован как "один из
лучших, вполне советских представителей интеллигенции"...
С другой же стороны, в 1922 году он оказывается в порту Аян, на берегу Охотского
моря, где сосредоточивались повстанческие белогвардейские отряды под
командованием генерала Пепеляева.
Его там сделали членом какого-то совета "видных общественных деятелей". По всей
вероятности, как мы теперь сказали бы, "для вывески", чтобы правительство
выглядело более народным.
И осталась расписка Кулаковского в получении жалования в виде нескольких
горностаевых шкурок, общей сложностью на три с чем-то рубля. Вот эта-то
расписка, как улика, и не дает покоя противникам Кулаковского.
- А когда пепеляевцы были разбиты, он ушел с их остатками в эмиграцию?
- Что вы! Он каким-то образом очутился в верховьях реки Колымы в Сеймчане.
Стремясь перебраться в советский Якутск, он обратился в Якутское отделение
Российского географического общества, и письмо его дошло. Он писал: "Не имею
никаких средств для такого дальнего и трудного перехода. Имел всего двух коней,
которых убил и мясом их питаюсь... Нет у меня (да и у всех сеймчанцев) ни хлеба,
ни масла, ни соли".
Возвратившись в Якутск, Кулаковский сотрудничает с Советской властью, и весной
1925 года общественность Якутии торжественно отметила 25-летие литературной и
научной деятельности Кулаковского.
Вскоре его направили в Баку на Всесоюзный съезд тюркологов. Там он заболел и в
декабре 1925 года переехал в Москву, перенес несколько сложных операций. Умер
Алексей Кулаковский 6 июня 1926 года вдалеке от родной Якутии. Где могила его,
неизвестно. Как будто похоронен он был в Донском монастыре.
Газета "Известия" писала тогда: "Смерть Кулаковского - большая утрата для
культурного строительства только что пробивающейся к свету Якутии".
- Ну, так и в чем же дело?! Почему же на протяжении десятилетий он все-таки
находился в нетях?
- Вот, видите ли... были все-таки колебания...
- Да, но уже давно издаются Бунин и Цветаева, пластинки с пением Шаляпина,
повсюду звучит Рахманинов... Многие колебались. Получилось, что вы, якуты,
обокрали самих себя, Дмитрия Гулиа все знают а о Кулаковском никто не слышал. А
ведь, между прочим, Гулиа до прихода Красной Армии в Грузию тоже был редактором
меньшевистской газеты. Однако теперь ему все почести, музей в Сухуми, а главное
- книги... Что значат эти временные колебания по сравнению с тем, что создано
Кулаковским? Пришлите, пожалуйста, мне его портрет, я буду смотреть на него,
переводя все его стихи и поэмы.
...Чем больше я вчитывался в поэзию Кулаковского, тем больше красот в ней
открывалось. Эти как бы повторы, но на самом деле вовсе и не повторы. Река Лена
говорит, например, Ледовитому океану, в который она впадает:
Твое ледяное лицо
Девяносто веков заморожено,
Я его оттаять намерена.
Твое прозрачное горло
Семьдесят веков, как обледенело,
Отогреть его я намерена.
Твое замороженное сердце
С девятью ледяными перехватами
Взволновать я намерена...
Или река сообщает, что наделала по пути островов и отмелей, а то, что осталось
от островов (от строительного, значит, материала), дарит океану:
Остатки земли
Черной водой в тебя вливаю,
Остатки песка
Желтой водой в тебя вливаю,
Остатки камней
Серой водой в тебя вливаю.
Эти смело употребляемые и прекрасно работающие прозаизмы, когда река
отчитывается перед океаном за выполненное поручение:
...Поручила ты мне, соленая[* - Некрасов Н. А."Мороз, Красный нос".],
Выкармливать и выхаживать
Некоторых пресноводных рыб.
Их, голодных и тощих,
Я жирными сделала,
Малочисленных их
Я бессчетными сделала.
Панцирных ублажая,
Плавниковых лелея,
Позвоночных приумножая,
Икромечущих
В тихих заводях убаюкивая,
Молоками брызжущих,
В глубоких омутах приголубливая,
Новорожденных мальков
В теплых водах воспитывая,
Бока их окрашивая
В золотистый цвет,
Брюшко разукрашивая
В серебристый цвет,
В чешую одевая,
Быстротой наделяя,
От истоков реки до устья реки
Собрала я их несметные косяки.
А когда Лена начала перечислять своих дочерей, свои притоки, называя их
почтительно госпожами, то поэт умел двумя-тремя строчками дать яркий портрет той
или иной реки:
А еще была
Со звенящим течением,
С холодным дыханьем
Резвая
Тыра - госпожа;
А еще была
С каменными боками,
Со скалистыми берегами
Дикая
Хандыга - госпожа;
А еще была
С лесистыми горами,
С многочисленными лосями
Прекрасная
Тандыга - госпожа;
А еще была
С грузовыми пристанями,
С разными народностями
Наилучшая
Майыыда - госпожа;
...А еще была
С полосатыми бурундуками,
С кедровыми деревьями,
Заманивающая всех охотников
Таежная
Селичила - госпожа;
А еще была
С шелковистыми соболями,
Охотников с ума сводящая,
Пленительная
Учур - госпожа;
А еще была
С медленным течением,
С привольным воздухом,
С широкими поймами,
С многими жителями на берегах
Кормилица
Амгу - госпожа.
Слова, близкие по значению, но разно звучащие, или, напротив, слова, близкие по
созвучию, но разные по значению, дробятся в поэзии Кулаковского, разветвляются,
множатся, колышутся, как многие травы единого луга или многие струи единого,
сильного потока светлой реки.
От доенья коров уставшая,
Выг
...Закладка в соц.сетях
