Жанр: Драма
Очи синие, деньги медные
...цами, которые не
высветлит и серебряная вода. И трудно было понять, слушают они меня или нет.
Когда я оказываюсь перед стеной непонимания, я волнуюсь, начинаю форсировать
звук, сам при этом не нравлюсь себе. К тому же один из морщинистых мужичков
буркнул в тишине:
- А ч„ ты дергаешься, как поплавок?
- То-есть?.. - я растерянно подошел ближе.
- Вот я видел, Виктор Третьяков играл - стоит, как морковь, а музыка льется... А
ты и задом, и передом крутишь, головой трясешь...
- Понял, - пробормотал я, обжигаясь стыдом. Не прошли даром мои вечера с
цыганским ансамблем, будь он проклят. - Попробую стоять, как морковь.
И я выпрямился, как положено, держа скрипку строго горизонтально, упирая ее
в ключицу левого плеча в классической манере, именуемой "а браччо". Более не
шелохнувшись корпусом, исполнил певучий романс Свиридова из кинофильма
"Метель".
- Вот это другое дело!.. - заметил мужичок. Даже некий блеск пробежал по
глазам угрюмых людей. Они мне немного поаплодировали. Еще немного бы
поиграть - и они бы у меня захлюпали носами, но тут долговязый парень в
истертой замшевой куртке, который все порывался включить принесенный с
собой магнитофон, спросил:
- А это не тебя Мамин по телику ищет? С евойной бабой, говорит, сбежал.
У меня, наверное, лицо побелело. Вот это удар в самое солнечное сплетение. Но
выручил чей-то уверенный голос:
- Так то цыган... а этот - какой цыган?!
- Да, да, он про цыган говорил... а этот наш, русский, - весело зашумели
шахтеры.
Долговязый парень пожал плечами, включил магнитофон - и женщины
потянулись танцевать.
Акимушкин, позевывая, глянул на часы, помахал всем рукой и ушел спать. Мы с
Натальей переглянулись - пора и нам уходить. Я понял: это наша последняя здесь
ночь.
- Иди, - прошептал я на лестнице жене. - Собирай манатки. А я сейчас...
Я быстро пронесся по темному коридору в кабинет главврача - он редко
запирал его. И сегодня, конечно, забыл запереть.
В среднем ящике столе лежали те самые, забытые паспорта: красные, в
прозрачных обложках, в зеленых... Я торопливо выбрал себе и Наташе документы
с фотографиями, наиболее похожими на нас. Если что, я стану Лыковым Алексеем
Ивановичем ( на фото я старше, мрачнее - шахтер, господа!), а Наташа - Еленой
Михайловной Шагуриной, двадцати лет ( хорошо хоть нашлась такая среди
отдыхавших здесь в прежние заезды). Фото словно с Наташи и делали, только
губы подмазать порезче и бровки опустить.
Теперь задача - как выбраться из этой тайги к железной дороге. Пешком - это
же сколько мы будет идти.
На рассвете, смертельно боясь распросов, мы разбудили Акимушкина. Он не
понимал, почему мы уезжаем...
- К маме она захотела... соскучилась по маме... - бормотал я, то пряча взгляд,
то старательно глядя в серые наивные глаза Акимушкина. - Привыкла каждый день
с ней советоваться... Придется и мне привыкать к теще.
Акимушкин хохотнул, обнял меня и поцеловал ручку Наташе. Мы сели в
широченную кабину санаторского грузовика - водителю сегодня все равно ехать
за продуктами на железнодорожную станцию.
Всю дорогу я оглядывался - казалось, вот-вот нас догонят... Есть такая дивная
мелодия - ею начинается сороковая симфония Амедея Моцарта. Еще немного...
еще, еще немного...
И все обошлось. Слава Богу, если он есть. Вечером, глядя на "дрожащие огни
печальных деревень", мы уже катились в теплом чистом купе скорого поезда ј2 в
сторону Новосибирска. Молодые муж и жена - Шагурина и Лыков. (А то, что в
ЗАГСе не проштемпелеваны паспорта - кому это нынче интересно? Может, мы в
церкви повенчаны...)
И опять же слава Богу - поезд идет без долгих остановок, шахтеры на рельсах
не сидят.
Едем. Но куда?..
И я вспомнил, вспомнил - лет пять назад из нашего города уехал в Новосибирск
музыкант-ударник Т„па. Степан у него полное имя, но он выговаривает свое имя
нежно - Т„па... "с" почти не слышно. Т„па он и был. Тихий, со смущенной
улыбкой, лысый, в черном свитерке, белоголубых джинсах... Но садился за свои
барабаны и тарелки - и преображался, как бес. Бывает же такая страсть. Мог
часами стучать, дребезжать, звенькать, урчать своими деревяшками... Мы с ним не
раз ходили на халтурку в ДК 1 мая и в парк. Можно сказать, дружили.
Сунемся-ка к нему. Убежден, Т„па не женат. Какая жена выдержит такое
соседство.
На рассвете, сойдя в Новосибирске и вызвонив через 09 адрес Богомолова
Степана, мы поехали к нему на такси. Будет обидно, если Т„пы нет дома или он не
примет нас... Обратно на поезд мы уже не успеем - пропали билеты, взятые до
Омска.
Но Степан оказался дома! Увидев меня в дверях, да еще не одного, а со
смазливой девчонкой, радостно зашептал, отступая в прокуренную холостяцкую
квартиру:
- Кто стучится в дверь ко мне с толстой фляжкой на ремне?
Он был в майке и трико, моргал не проспавшись розовыми глазами и как бы
даже раскланивался, как после концерта.
- А подружки у нее нет? - был первый вопрос, и лысый барабанщик захихикал.
Стоит ли подробно рассказывать, как несколько дней подряд мы пили дешевое
красное вино и травили анекдоты про музыкантов. Я для Наташи вспомнил
чудесный, на мой взгляд, анекдот про дирижера Тосканини:
- Рассказывают, выйдя к оркестру, прежде чем начать дирижировать, великий
Тосканини доставал из жилетного кармана крохотную записку, прочтет, спрячет и
лишь потом взмахнет дирижерской палочкой... Что это у него было в кармане?
Талисман? Письмо от любимой женщины? Когда маэстро умер, бросились
доставать записку... А там написано: слева - скрипки, справа - виолончели.
- А он что, не мог запомнить? - спрашивала, звонко хохоча, наивная
малообразованная Наташа.
Т„па с улыбкой подмигивал мне: "Класс!.." Ему всегда нравились глупенькие
женщины. А может быть, он подозревал, что уже воспитанная мною девчонка
валяет дурака.
- Давай-ка, сыграем ей! - и мы немедленно устраивали концерт джазовой
музыки, если можно назвать джазом мои каденции на темы всех любимейших на
свете мелодий, поддержанные громоподобной работой Т„пы - набор барабанов и
прочих устройств стоял у него на некоем возвышении в углу. Играя, Т„па
подпрыгивал, дергался, гримасничал... А над ними висела довольно-таки похабная
картина, написанная маслом, изображающая лысого человека (Т„пу), сунувшего
голову в оскаленную пасть льву, который ( лев) при внимательном рассмотрении
оказывался женской маткой... впрочем, и сама дива с грушеобразными грудями
здесь присутствовала... но почти все тело ее как бы утонуло в тени...
Наташа музыку слушала, изумленно открыв рот, а как узрела картину на Т„пой
, испуганно отвернулась. И больше вверх не взглядывала. По моей
молчаливой просьбе Т„па картину перевернул - на изнанке суриком было
небрежно написано: Лаврин И.А. "Осень". 75х110.
Но я видел - развеселая обстановка, в которой жил Т„па, потрясла Наташу.
Понравилась та небрежность, с которой он пропивал деньги, раздавал
полудрагоценные камни - агат, кошачий глаз и прочие - он их насыпал моей жене
целый мешочек... И мешочек-то был бархатный, с пояском, который затягивается...
И сам Т„па нравился Наташе. Как он шепотом сам себе подпевает во время
перестука по тарелкам и барабанам на английском языке:
- Y lave, lave, lave... - и вдруг на русском. - Пиф-паф!
Наташа никогда прежде не бывала в мире богемы. И она легко приняла с
первого же дня сальные шуточки Т„пы, высказанные интеллигентским говорком,
без каких либо эвфемизмов, ей льстил его журчащий смех в ответ на любую фразу
Наташи, при этом он показывал ей и мне большой палец: мол, какая молодчина.
Но вряд ли он слушал, что она лепечет, - просто радовался, что рядом дышит
такая свежая молоденькая женщина.
Наконец, и ему захотелось, я понял, пообнимать горячую тварь, как он
выразился, - позвонил и привел вечером грудастую рыжую тетку в расстегнутой
дубленке. Та увидела Наташу - и сразу к ней.
- Ой, какая малявка, котенок на лавке! - Дубленка летит в угол. - А какой размер у
тебя бюстгальтер? - Кофту - не глядя на спинку стула. А сама бесстыже смеется. -
У меня - как у Синди Кроуфод... А под какую музыку с любимым чики-чики-чик? -
Она уже знала, что я скрипач. - Или ему несподручно при этом играть? А можно на
коленки... - И обратилась ко мне. На щеках, как розы, румяна. - Почему твоя
пятиклассница молчит? Еще классику не знает?
Трудно сказать, что больше обидело Наташу. То, что ее обозвали пятиклассницей,
или то, что она "классику не знает".
- А под "болеро" Равеля сама не пробовала? - вдруг выпалила Наташа, вскинув
голову. Конечно, трезвой не стала бы препираться, а вот у пьяненькой вырвалось.
Этот Т„па, перед тем, как привести свою женщину, заставил нас выпить за удачу,
хохоча и подмигивая.
Брякнув про "болеро", Наташа тут же и растерялась.
- О, о!.. какая школа! - завопила обрадованно шумная гостья. - Да, да, там так
страстно кончается. - И кивнула Т„пе. - Надо взять на вооружение! - И мне тоже
кивнула со знанием дела. - Хороший, хороший выбор.
Я промолчал. Нет, не со мной Наташа спала под эту музыку, "болеро" Равеля я
ей не играл. Ишь, какие новости про Мамина высвечиваются... Не зря он в нашем
разговоре про Моцарта и Глинку ввернул. Значит, у него дома и вправду
классическая музыка имеется. Наверное, лазерный проигрыватель стоит.
Дина (так звали знакомую Т„пы) от хохота свалилась на колени барабанщика.
Наташа вопросительно зыркнула на меня синенькими глазками - поняла, что
непоправимое сморозила. Ну да ладно, простим. Вправду еще глупа, как пробка.
Так мы прожили у Т„пы дней десять, дышали гнусным дымом и запахом
небрежно погашенных сигарет ( и Т„па, и Дина курят), спали на нечистых
простынях... И что-то новое возникло в наших с Натальей отношениях.
То ли я обиделся на нее за то, что слишком легко она вошла в легкомысленный
мир богемы, позволяет Т„пе целовать себя в губы, в пятку ( он шалун), и она мою
обиду почувствовала... А то ли дело в том, что Наташа опять вспомнила о Мамине,
вспомнила, может быть, еще с какой-то неведомой мне хорошей стороны... Так
или иначе, она загрустила.
Надо было что-то делать, на что-нибудь отвлечь друг друга. Я принялся было
снова рассказывать о скрипке... как ее делают, какие сорта дерева берут, как
сушат, но Наташа плохо слушала.
- Своди на концерт, - попросила она. И я обрадовался. В конце концов, сколько
можно пить, хохотать... Да и от Дины подальше.
Мы побывали в органном зале, бывшей церкви. Потрясающе играл Баха и
Франка молодой музыкант с кудрями из Питера.
Филармонический концерт мне понравился меньше, но Наташу потряс
огромный оркестр. Тем более, что мы сидели близко.
- Ой, сколько их... А это какой инструмент? А тот, вроде толстой колбасы? А
большие скрипки - виолончели?..
Но музыка, если слушать ее днем и вечером суток трое подряд, утомляет,
особенно человека, который не очень любит и знает музыку. Но все же как бы
снова между нами с Наташей установились тайные светлые связи.
В буфете консерватории, угощая шаманским, я нашептывал ей о великих
музыкантах прошлого. Она впервые услышала знаменитую историю про то, как
враги подрезали струны Паганини, и он потеряв первую, вторую, третью...
продолжал играть на последней, одной, не теряя темпа. Пальцы в кровь.
- Ты такой же!.. - польстила мне Наташа. - Такой же уверенный...
Твоими бы устами...
Вернувшись из красивого мира, где люди нарядно одеты, разговаривают тихо,
и то лишь в перерывах, Наташа будто в первый раз увидела квартиру, где мы
живем. И взялась сразу же, среди ночи, наводить порядок. Перемыла всю желтую,
в окурках, посуду, протерла полки, подоконники. Подмела и вымыла, наконец, пол,
и стал виден ромбический рисунок зеленого линолеума...
Но Т„пу не переделать, гостям от дома не отказать. Через день-два здесь снова
царил хаос, на пол сыпались новые окурки, по углам стояли и катались, звеня,
пустые бутылки. Дина Наташе не помогала. И у Наташи опустились руки.
А тут явились и вовсе страшные новые женщины, которые матом ругались, но
их все так же восторженно обнимал лысый барабанщик.
В ванной текло. В дверь с выломанным не раз замком сквозило.
Постирав свое бельецо, Наташа уходила в отведенную нам малую комнатку и
ложилась на диван. Личико у нее становилось обиженным, пухлым, как у ребенка.
Наверное, снова вспоминает о райской жизни у Мамина...
Как-то ночью я проснулся - плачет. Шмыгает, трясется... Единственное, чем я
могу унять ее слезы, - поцелуями и всем тем, что еще есть у Андрея Сабанова...
Юная моя спутница тут же становится другой, расцветают глаза, ей все интересно.
А мужик я еще не мертвый, черт побери. Хотя иной раз, отвернувшись к стене,
начинаю прикидывать: мне - 36, а ей - 16. Когда ей будет 36 - самый
требовательный срок у женщины, мне будет 72... Стану совершенный старик.
Опять скитаться одному во вселенной? Люби меня, красавица. Тело твое - под
шелковистой кожей словно ремни натянуты... Не бросай. Я все сделаю для тебя.
Прости, что покуда масть не идет, как говорят картежники...
20.
И снова - сон!.. В глуши России, в траве зеленой, при луне
лежали женщины нагие... Они мертвы, сказали мне.
Я замер в стороне с испугу. И вижу вдруг, что все они -
похожи на мою подругу! Господь, спаси и сохрани!
Там одинаковые лица... все одинаковы тела...
Мне говорят: зачем молиться? Ты воскреси - и все дела.
Которая, скажи - очнется, поднимется - и за тобой...
Да как узнать? Наталья, солнце, хоть глаз свой синенький открой.
Но неподвижны в бледном свете... У смерти чтоб свою отнять,
тела мне ледяные эти немедля надо все обнять.
Мне помнится у ней наивный духов цветочный аромат...
А космы - с золотым отливом... И пальчик на ноге поджат...
Но все доподлинно приметы на них повторены на всех!
И даже медные браслеты... Стою и слышу чей-то смех!
Иль это песий лай в дубраве? Зажги сильней свой луч, луна!
О, да, свой бал веселый правит, в кустах смеется сатана.
То, что я вижу, это - ч„рта меня настигнувшая месть,
за то, что улыбался гордо, не отдавал всего, что есть.
За то, что сохранить желаю родных и - хоть какой талант...
Но обещал - и пожинаю. Стою среди небесных ламп.
О, где же бабочка из сказки - она кружила бы сейчас
над головой моей Наташки, коснулась - мимо унеслась.
Любимая! Ну хоть рукою пошевели... или вздохни...
Но белою толпой немою лежат передо мной они.
Я опускаюсь на колени. И слышу страшный, страшный стон...
И гаснет лунное свеченье... Но не кончается мой сон...
И я кричу: убейте скрипку... берите музыку мою...
Верните лишь ее улыбку... я все навеки отдаю.
Готов стоять в снегу годами, дышать цементом и огнем.
Верните с синими глазами любимую - она мой дом,
моя вселенная, забава, загадка света, бытия,
и воскрешение, и слава... и если надо - смерть моя.
21.
Гляжу на нее, спящую, вспоминаю ее рассказы о больной матери, о жизни в
ледяном бараке под облаками цементного завода и думаю: откуда в грязи и
бедности такая красота могла засветиться?
Наташенька, я что-нибудь придумаю, клянусь. Мы уедем скоро. Я жду счастливого
момента.
Но что делать, если нет и нет подходящего случая, а жизнь торопит, пугает,
томит? Так получилось, Наташа помылась в ванной и забыла на раковине свои
золотые украшения. А после нее принимала душ Дина ( опять появилась у нас,
жарила принесенную камбалу), так вот она и узрела цепочки, кольца и браслет,
вышла, держа их на ладонях:
- Какая прелесть!.. Твои?.. - и присмотревшись, вдруг воскликнула. - Так это тебе
который Мамин подарил? Не наш ли сибирский разбойник?
- А кто это? - быстро спросил я, ненатурально засмеявшись. Я увидел, как
испугалась Наташа. - Писатель Мамин-Сибиряк?
- Так вы не знаете? - завизжала Дина, впиваясь глазами в витиеватую надпись на
золотой пластинке. - "Любимой. Твой Мамин." А есть такой... - И с видимой
неохотой отдавая украшения девчонке, буркнула. - Я бы на твоем месте
показывала всем, кто пристает... Сразу отвянут. Даже если ты знакома с другим
каким-то Маминым.
- Это идея, - кивнул я. - Что, страшный человек?
- Вор в законе... депутат Госдумы... о нем в "Известиях" писали. - Она пристально
посмотрела на меня. - У него жену увел какой-то скрипач.
- А, слышал по телевизору. Но ее вроде бы в циганский табор увели? - Я показал
указательным пальцем на себя. - А я, кажись, скорее на японца похож, чем на
цыгана.
- Это верно, - охотно рассмеялась Дина. Опасный разговор иссяк, но я подумал:
судьба показывает длинные зубы. Надо и отсюда сматываться. Дина может
раззвонить про красивый подарок с гравировкой и про шутливые свои подозрения,
и кто знает, не задумается ли кто-нибудь всерьез: не те ли беглецы?
Немедленно отправив Наташу с Диной в магазин за шампанским в связи с
выдуманным своим днем ангела (Дина с радостью пошла), я остался наедине с
Т„пой и сказал ему прямо:
- Старик, нам надо с Наташей за границу... помоги. Через твою филармонию
можно достать загранпаспорта? Я заплачу, сколько скажешь...
- Хочешь совсем рвануть? - удивился Т„па. - Ты же не еврей.
- Она хочет посмотреть свет. А ей еще всего 16, паспорта не успела получить. Но у
нас есть паспорт другой одной нашей подруги... очень похожа. Не спрашивай ни
чем, сделай. Я тебе буду век обязан. Уверяю тебя, хорошо отблагодарю.
Т„па смотрел на меня изумленными желтыми глазами.
- Да ну!.. прямо как в кино... чем ты можешь отблагодарить? - Он заметно
волнуясь, закурил. - Кажется, догадываюсь. Но я тебе так помогу... в память о
нашей юности. Да, в ОВИРе надо будет кинуть... Сколько могу обещать?
- А какая у них такса?
- На кого нарвешься. Я думаю, по триста долларов за паспорт надо.
- Сделаем, - сказал я. Но чтобы он не подумал, что у нас с Наташей денег куры не
клюют, торопливо добавил. - Продадим эти ее цацки... Сделаем.
Т„па улыбаясь смотрел на меня. Он мог бы спросить: "А на какие шиши вы там
будете жить?". Но зачем спрашивать? И так ясно, что дело темное ( его любимое
выражение). Он побрился опасной бритвой, надел костюм с галстуком и, сделав
плаксивое выражение на лице, стал похож на известного лысого бизнесменапрохиндея,
которого мы часто видим на экранах телевизоров.
- Я-таки пошел.
Вечером под великим секретом в ванной мне было сообщено, что его фирма в лице
замдиректора, иудея Ваксмана за двести зеленых поручится за нас, а его знакомый
в ОВИРЕ обещает за двести же помочь... но это, конечно, за каждый паспорт.
Только надо аккуратно заполнить бланки. И фотокарточки, фотокарточки нужны...
по шесть штук с каждого.
С утра мы с Наташей сбегали за угол, в фотоателье, и через час нам выдали
необходимые снимки.
К счастью, в квартире второй день не было Дины. Поэтому мы с Наташей, не
таясь, сели за стол и принялись за работу. Т„па, рассеянно улыбаясь, сидел за
своими барабанами и тарелками в углу и тихо пощелкивал палочками, время от
времени взглядывая на нас.
Я написал, что я, Алексей Иванович Лыков, тридцати семи лет, скрипач, адрес
такой-то, но в данное время работаю в Новосибирской филармонии. Елена
Михайловна Шагурина написала, что она трудится вместе со мной
администратором моих концертов.
Когда мы закончили, Т„па вскочил и, мыча "Чу-чу" из "Серенады Солнечной
долины", унес наши ворованные паспорта, бумаги и шестьсот долларов в ОВИР.
Теперь надо было ждать. Я обнял Наталью - ее бил страх, так бьет температура. Я
шепотом спросил, найдя губами ее губы:
- Ты еще любишь меня?
- Как можно спрашивать?.. - совсем уже взрослыми словами отвечала моя
спутница, глядя в глаза. - Мне назад - смерть. - И от волнения села к зеркалу
краситься...
Через сутки мы получили из рук Т„пы два красных международных паспорта
серии 41.
- Они действительные? - спросил я у Т„пы. - С ними можно куда угодно ехать?
- Хоть в Штаты!.. - барабанщик подмигнул. - А теперь своди меня с Динкой в
хороший кабак... и больше ничего! Я же понимаю, тебе там башли будут нужны...
- А где Дина?
- Я сказал ей, что она мешается... Мы ей позвоним.
- Она знает про паспорта?
- Конечно, нет! - Т„па надменно крутнул лысой башкой ( он эти дни был
неузнаваем - тщательно побритый, при галстуке, в ботинках, начищенных черной
варежкой ), постучал ладонями по животу и по коленкам. - Чем меньше женщине
мы шепчем, тем легче бросить нам ее. Пушкин.
Мы просидели вчетвером в новом крохотном ресторанчике "Vector" едва ли не
утра. На столе горели разноцветные свечи. Под "сладкие звуки Моцарта" ( из
"Фигаро") мы танцевали.
Т„па был потрясен: быстро меняются наши "едальни". Появились хорошие вина,
грибы, форель... А мебель теперь какая!
Довольна была и Наташа - ей нравилось вежливое обслуживание мальчиковофициантов
в черном.
Только одно тревожило - Дина вдруг стала загадочно молчалива. Пила, тускло
глядя перед собой. Завидовала нам? Или уже точно догадалась ли и не продала нас
кому надо? Вот вернемся в квартиру Богомолова, а там ждут "менты" или даже в
штатской одежде широкоплечие парни.
Но нет, дома нас никто не ждал. И можно было спокойно выспаться под свист
метели за окном. И все же, уйдя в свою комнатку, мы с Наташей спать не легли.
Подождав с полчаса, убедившись, что Дина уснула, собрали свои вещи уже в
который раз. Привычно и быстро.
- Степан!.. - я шепотом разбудил коллегу и молчаливыми широкими жестами, как
дирижер, поднял. И он вместе с нами поехал в аэропорт.
В такси ему было сказано, что мы с Наташей летим в Москву ( а на деле мы
решили выбираться в Питер). А из Москвы, якобы, купив в первом попавшемся
турбюро путевки, покатим в Анталию. Я попросил Т„пу проводить нас именно для
того, чтобы он поверил, запомнил: первым же рейсом - это через час - мы летим в
Москву... Если его заставит рассказать об всем Дина ( или другие какие люди), они
нас будут искать в Москве.
Угостив Т„пу убийственной дозой виски в баре аэропорта, я заплатил таксисту и
отправил моего коллегу домой, в койку, где его наверняка, проснувшись, ожидала
рыжая женщина со стоячими грудями.
Рейс на Санкт-Петербург ожидался через четыре часа. Билеты мы купили.
Невыносимо хотелось после ночной попойки спать, но все кресла были заняты, да
и не отпускал страх... Нельзя спать, нельзя.
- Ой, - сказала растерянно Наташа, роясь в своей сумочке. - А где мой перстень с
камнем?
Перстня с камнем не было.
- Ты не оставила его опять в ванной?
Наташа задумчиво качала головой. "Дина!.." - подумал я. Только она могла.
Пока мы умывались после ресторана, раздевались и снова одевались, как бы для
сна, Дина шастала по всей квартире в коротком халате Т„пы, шатаясь, как пьяная и
ненатурально хохоча. В ресторане была печальна, а тут развеселилась. Постой-ка,
а деньги?
- Я сейчас, - шепнул я Наташе и, поставив к ее ногам чемодан и рюкзак со
скрипкой, завернутой в наше замечательное пуховое австрийское одеяло), пошел в
мужской туалет. Нашел свободную кабинку с крючком на двери, заперся и,
расстегнув ремень, прощупал кармашек на трусах. Конверт с долларами был на
месте. Я несколько дней назад вложил "зеленые" в почтовый конверт и, загнув
пустые края , втиснул конверт в кармашек. Но словно что-то толкнуло меня -
проверь. Высвободив пуговку, вынул конверт, открыл - там лежала простая бумага.
Я не верил глазам - бумага! В клеточку, из школьной тетради. Аккуратно так
нарезанная. Это шутка?! Это не Наташка сделала?
Я лихорадочно вырвал из кармана куртки бумажник с российскими деньгами.
Когда сегодня покупал билеты, мне показалось: подозрительно мало их осталось
их у меня... Отпер боковое отделение с "молнией" - боже мой, всего три миллиона
старыми... Но я же вчера в ресторане расплачивался. И за такси платил, и Т„пу
сейчас угостил шотландским виски...
Быть не может, чтобы Т„па мои доллары выкрал. Это, конечно, Наташа пошутила.
И даже не пошутила - вынула на всякий случай, когда я повесил трусы в ванной в
углу, на крайнюю струну, как бы для сушки, кармашком к стене. Чтобы не марать
раньше времени, постирал и, запрятав валюту, повесил. Из элементарной
брезгливости никто не должен был их тронуть.
Бегом я поднялся в зал ожидания к Наташе и рассказал о моем печальном
открытии, искательно улыбаясь ей и дергая за руку.
- Да ты что!.. - обмерла Наташа. - Я не трогала. - И сузив глаза, мстительно
прошептала: - Это Дина. Собака. Недаром у нее такое имя.
Дина? Когда? Да мало ли когда. Из любопытства тронула мои тряпки...
обнаружила... хохотнула, пошла, приготовила стопу бумажек подходящего размера
и заменила. Когда мы сидели вчера в ресторане, плавки висели в ванной. Но денег
там уже не было, это ясно. Вот почему Дина и казалась такой рассеяннопечальной.
Защитная реакция ворюги. Даже Т„па поразился:
- Ты ч„, будто лимон без устрицы проглотила? Ты же у меня ядерная бомба!..
На что Дина дернула уголком рта: дескать, я стараюсь, стараюсь казаться
веселой, но что же поделать, и у меня есть проблемы...
И вот мы с Наташей стояли в аэропорту, ограбленные и растерянные.
- Надо сейчас же к ним! - заговорила Наташа. - Поднимем с постели и - за волосы!
Мол, отдавай.
- А если скажет: не брала? И всю квартиру перероем - не найдем?
Мы сели на освободившиеся кресла - как раз объявили посадку на московский
рейс. Что делать? В милицию не заявишь. А если и вправду не Дина украла? К
Т„пе каждый день ходит столько хохотушек... кто-то и в ванную после туалета
заглянет... Нет, ничего сейчас не докажешь.
И куда мы теперь с нашими жалкими деньгами?
- У тебя ничего не осталось?
Наташа достала бумажник. Там - копейки.
Ну, прилетим мы в Питер. Как раз хватит на обратный рейс. Надо срочно сдать
билеты... Я отдал Наташе ( у нее наивное, честное личико) общегражданские
паспорта Лыкова и Шагуриной и поставил в очередь. Сейчас дежурная по смене
заберет у нас места и вернет стоимость билетов за вычетом неизбежных
процентов. И куда мы дальше?
Голова кружилась. Казалось, все происходит во сне. Но это был не сон, а
жестокая реальность. Даже если мы сейчас вернемся к Т„пе, и он, хлеща свою
рыжую Дину по губам, вырвет у нее признание, что да, украла... она уже поняла
главное: мы как раз и
...Закладка в соц.сетях
