Жанр: Драма
Чижикова лавра
...шь?
Подхватит меня на руки: - Смотри Москву!
А как я его любил! - Случись худое, - не выдержал бы, в могилу с ним
лег. И когда бывал дома, не отступался я от него ни на шаг, так вместе и
ходили: он на базар, и я на базар, он к людям, и я за ним.
Теперь-то хорошо понимаю: великая у него была любовь к жизни. И всякую
он примечал мелочишку. Думаю я: теперь-то вот таким всего и труднее!
И всякий день вспоминаю я наш городок. Весь-то он в зелени, в густых
садах, и река широкая, тихая...
А тут вот береза в диковинку. Только и видел ее в саду ботаническом,
обрадовался, как сестренке родной, чуть было не расцеловал у всех на виду.
И ничего бы я не хотел, никакого богатства, - в Россию! И все крепче
берег я в себе ту мысль и тем, можно сказать, все это время и жил. И
всякие придумывал планы.
А вышло-то все по-иному...
Недельки через две получил я записку из консульства. Просили меня
зайти по нужному делу.
А я почти не выходил то время из дома и сидел крепко, набирался здоровья.
Поехал я, как было указано, в центр города, по адресу.
Принял меня человек высокий, смуглый, с ястребиным носом, весь какой-то
тонкий и как налим склизкий.
- Так и так, - говорит, - рекомендовали мне вас в нашем консульстве,
и вот у меня какое к вам дело: можете ли играть на балалайке?
Очень я удивился.
А он на меня смотрит, - нос сухой, длинный.
- Организуем мы, - говорит, - хор балалаечников для выступления в театрах,
и нужны нам люди.
А я еще в школе, у нас в Заречьи, немного бренчал, и даже был у нас
свой ученический оркестр, наяривали мы: "Во лузях" и "Светит месяц".
- Играл, - говорю, - давно, а теперь не знаю...
- Это неважно, здесь мы подучимся.
Подумал я: отчего не согласиться?
Сказал он, когда быть на первую репетицию, а потом прибавил:
- Нужны нам в оркестр так же дамы или барышни. Не можете ли вы кого
указать?
Вспомнил я тогда про сестренку Андрюшину:
- Есть, - говорю, - у меня на примете одна девушка, русская, я узнаю.
- Пожалуйста, - говорит, - непременно, нам с дамами будет успешней.
А я давненько, за моею болезнью, не навещал Андрюшу и ничего не знал
о его судьбе. И, признаться, стеснялся я тогда своим расстроенным и
больным видом.
Привел я себя маленько в порядок и выбрался к ним на другое утро.
Обрадовались они мне опять по-родному. Андрюши я так и не увидел:
сказали мне старики, что поступил он от нужды на военную службу, как
подданный здешний, и что послали его в Германию, в оккупационные войска
на долгое время. Объяснили мне старики, что хорошее получает жалованье,
и что каждый день выдают им варенье.
Подумал я тогда, подивился: трудненько мне было представить Андрюшу
солдатом...
Оставили они меня обедать. А за обедом объявил я Наташе, по какому
пришел к ним делу. Очень она загорелась: хотелось ей иметь заработок и
помогать семье. Сговорился я с нею, где и когда встретиться, чтобы итти
на первую репетицию вместе.
И опять напомнила она мне Соню, малой черточкой, и весь тот день было
у меня к ней доброе и близкое чувство.
А через день заехал я за нею нарочно.
Поехали мы вместе, на "бассе", - такие тут автомобили, взамен трамваев,
- на самой верхушке. Шел в тот день снег, белыми мухами, тихо, таял
на ее щеках. Сидела она со мной рядом, смотрели мы вместе, как вьются
над нами снежинки, и вспоминали нашу Россию: какие у нас снега и морозы.
Поглядела она на меня, улыбнулась:
- Поедемте, - говорит, - поскорее в Россию. Вместе!
- Что ж, - говорю, - поедем!..
Пожал я ее руку, и была она мне на улице между чужими ближе, точно мы
двое, а вокруг этот большой и чужой город.
А проезжали мы улицами большими и людными, и казалось сверху, точно
плывем на пароходе, и нам внизу уступают дорогу. И за долгое время первый
раз было мне счастливо, и о многом мы с ней говорили.
XIX
Приняли нас в оркестр, и начали мы ежедневно по вечерам заниматься. И
много нас набралось русских, из всякого звания, - на кусок хлеба.
А правил нами бывший русский посланник у персидского шаха, князь Агибалов.
Добыл он где-то инструменты и сам учил нас бренчать на балалайках
и домрах. Был он человек ловкий и во всех делах поворотливый, и на первых
порах ходко пошло у нас дело.
А когда начали мы выступать на театрах, надевал он на себя, на фрак,
все свои кресты и звезды, русские и персидские, и грудь его так и сияла.
Принимала его публика за знатного человека, и большое это имело влияние
для успеха.
А сказать правду, сыгралися мы скоро и дружно. И после первого выступления
стали о нас писать газеты, - что, мол, народная русская музыка,
и выступают потерпевшие от революции русские знатные лорды... И напечатали
с нас фотографию: впереди всех князь Агибалов, при всех своих звездах
и орденах, вид такой гордый, и в руках белая палочка.
Играли мы сперва в тесном театрике, а как стали о нас писать и печатать
портреты, пришло нам приглашение выступить в самом большом театре,
- на много тысяч народу, и, разумеется, большая то была для нас удача.
А театры здесь по-особому и совсем неподходящи к нашим. Любит здешняя
публика легкое, и чтобы на скорую руку и так, чтобы не ломать голову. И
каждый вечер, как в цирке, всяческие сменяются номера, а перед нами всякий
вечер выходила американская дрессировщица тигров и змей.
Заставил нас Агибалов одеться. Приобрел я тогда смокинг, белье (и теперь
лежат у меня в чемодане), бывало, погляжу на себя в зеркало: и я и
не я... Вот, думаю, таковским бы заявиться в Заречье! И много я над собой
посмеялся.
Стали мы зарабатывать и даже недурно. Разумеется, делили мы наш заработок
на многие части, а все-таки жить было можно, и до самого лета не
пришлось мне увидеть нужды.
И многое я мог бы порассказать о тех временах...
Теперь, как подумаешь, - и слезы и смех, и на какие пускались мы по
нашей нужде увертки... Было нас по первоначалу, мужчин и женщин, всех
человек тридцать, а в театре поставили нам условием и в контракт записали,
чтобы было не меньше пятидесяти, для заполнения сцены. И довелось
нашему князю набирать кой-кого наспех, на слепую руку, с бора да с сосенки.
Сажали мы таковских для отвода глаз позади, неприметнее, а чтобы
не получалося нам от них помехи, выдал им князь без струн балалайки и
приказал настрого, чтобы полностью делали вид, будто играют. Разумеется,
из публики струн не видно, а они у нас так старались, что даже можно было
подумать, будто они-то и есть главные музыканты...
И чуть не получился у нас с теми бесструнными великий конфуз.
Сообщил нам однажды Агибалов, что интересуется нашею игрою король, и
что прислано нам приглашение выступить во дворце. Большое было у нас
волнение перед тем выступлением, и готовились мы долго и с немалым старанием.
А когда подошел назначенный день, отправились мы во дворец в полном
нашем составе и в большом ожидании. Подивилися мы здешней простоте и
обычаям, точно и не в королевский прибыли дворец. Отвели нам особую комнату
для концертов. Поглядывали мы друг на дружку, посмеивались. А наш
Агибалов, как рыба в пруду...
Сообщили нам, что скоро должен выйти король со своим семейством и
приготовилися мы встретить его гимном. И чуть было не получилась у нас
неприятность, от большого волнения: видим, выходит из дверей человек,
высокий, в красном мундире, в брюках в обтяжечку, и чуть не грянули ему
встречу. Уж наш Агибалов, сделавши нам глаза и колыхнув палочкой, остановил
нас от конфуза.
А король - совсем даже неприметный, в роде сморчка. Даже и не поверилось:
прошел этак по комнате, седенький, в сюртучке, нам улыбнулся. Те,
что с ним были, принцы и принцессы, куда перед ним великолепнее.
Грянули мы им встречу, с полным умением. Выслушал нас король стоя,
сурьезно, бородка подрубленная. Наш перед ним, как коромысло.
Поздоровался с ним король за руку, взглянув на звезды его. Спросил:
- Вы из России?
- Да, ваше величество.
- В России теперь голод?
- Да, ваше величество, великий голод.
- Как же вы здесь?
- О, ваше величество, - в большой нужде!..
Разумеется, мы во все глаза. Хорошо я его разглядел, и показался он
мне каким-то усталым, точно не выспался. Поговорил он немного, потом
слышим:
- Теперь, пожалуйста, прошу вас, сыграйте нам русский гимн.
А наш перед ним, как лычко, весь так и вьется:
- Простите, ваше королевское величество, по некоторым причинам нам
теперь неудобно...
- Тогда, пожалуйста, народную песню.
Уселися они в кресла, а наш своей палочкой, - тук-тук-тук! - по пюпитру,
и нам шепотком: Реченьку.
Очень им полюбилось.
Так им понравилось! Когда проиграли весь наш репертуар, стали принцы
и принцессы к нам подходить и рассматривать инструменты (сам король ушел
скоро, всего не дослушав, с нами любезно раскланялся), - и, признаться,
много мы тогда переволновались: а ну, ну, ухватятся за бесструнную!..
Было нам после концерта от короля угощение: посадили нас за стол, и
подавали нам лакеи в чулках и перчатках. Сидели с нами принцы и принцессы,
а наши под конец осмелели, навалилися изо всех сил, даже, признаться,
неловко. Осталася у меня о том вечере память: карточка с золотым
обрезом, меню нашего обеда, и расписалися на ней принцы и принцессы, нам
в воспоминанье. - Вот покажу в Заречьи!..
XX
Вот какие дела!
А все то время проживал я в Чижиковой Лавре нетрожно и ко всему пригляделся.
И хорошо мы за все это время друг дружку узнали.
Подружился я с Сотовым, что сверху.
Крестил я у них ребенка, девочку, назвали Татьяной. Тут и родилась
она, в нашей Лавре, Сотову в утешение. Ходит теперь Сотов гордо: папаша!
- и весь-то денек в бегах, добывает копейки. И узнали мы недавно, что по
законам здешним крестница моя будет считаться подданной здешней, и будут
у нее права и своя особая родина...
А кумой у меня - Зося. Удивительный это человек и тишайший. Живет она
наверху у нашего заведующего, и редко ее видно. Робкая она и маленькая,
словно мышь. Необыкновенная у нее судьба. Жила она в России, в каком-то
городишке под Москвою. Отец ее еще до войны уехал за границу, и осталась
она в России одна. И вот порешила она после войны ехать разыскивать своего
отца. Были у нее какие-то вести. Продала она, какое оставалось, добришко,
нашла человека, латыша, - выдал он ее за свою дочь, получила она
латышский паспорт и уехала из России в белый свет. Разумеется, обобрал
ее тот латыш до последней нитки. А слышала она, что отец ее здесь, в
этом городе, и уж как-то ухитрилась, со всею своею слабостью, - таким-то
вот удается! - добралася сюда одна. А добравшись только и узнала, что
умер отец давно, еще в войну, - и ни единый человек не мог ей указать
его могилы.
Так и осталася она бедовать.
Занимается она шитьем, берет от русских работу, и никогда-то ее не
слышно, точно и нет на свете таковского человека.
И все-то тут, - один почуднее другого...
Сошелся я с о. Мефодием, нашим священником. Отведена ему у нас наверху
небольшая комната, в одно окно, и занимается он в свободное время переплетением
книг. Это уж, как убавился наш балалаечный успех, и довелось
мне опять искать заработка, стал и я учиться у него переплету...
И тоже - удивительный он человек.
Там-то, в России, никто бы о нем и не слыхивал, и жил бы он мирно и
тихо со своей попадьей и детишками, а тут многое довелось пережить, и
далеко о нем ходят слухи.
А приехал он сюда, как и мы, с военнопленными из Германии. Был он
полковым священником в нашей дивизии, а до того жил где-то в Тульской,
под Епифанью, в глухом селе, там и осталася его семья. Попал он на фронт
под конец, когда было объявлено по духовному ведомству о приглашении духовенства
на должности в армии. Приходик у него, видимо, был небольшой,
бедный, вот и соблазнился он на хорошее жалованье...
И ничуть-то он здесь не изменился: как был, коротенький, на маленьких
ножках, и глазки небольшие, запавшие, точно ото сна встал, и никогда не
глядит прямо. Ходит он в штатском, - в куценьком пиджачке, и бороденка у
него клинушком, красная.
А хорошо бы мог жить человек. Тут на всю нашу колонию два русских
священника: протоиерей, настоятель прежней посольской церкви, ученый и
бородатый, и этот наш, о. Мефодий. И удивительно дело, - полюбили здешние
русские люди о. Мефодия. - Кресьтины ль, венчанье, исповедь, - все к
нему. И во многих русских семействах преподает он детям закон божий. В
больших они за все это неладах с ученым посольским протоиереем.
Мог бы хорошо жить человек, да вот, поди ж ты, не хочет... Водится за
ним тот грешок, что и за Южаковым: любит он погулять и выпить, да только
не сходит ему чисто с рук, как, бывало, у нашего Южакова.
И еще до моего приезда были у него тут истории.
- В то время, когда перебрался я в Лавру, и пока занималися мы в оркестре,
жил он скромно, переплетал книги, и запретили ему доктора настрого
пить, и по лицу его было видно, что мучает человека болезнь: был он
обрюзгший и желтый, и всегда под глазами мешки, и глазки у него, как щелочки.
И потом довелось мне услышать, что не по одному докторскому запрещению
держался он то время, - были у него в городе две истории, и что
большой получился из-за того скандал, и было ему кой-от-кого сказано,
чтобы во избежание больших неприятностей держался покрепче.
Сам-то он, разумеется, о своих похождениях - ни гу-гу, и уж после пересказал
мне подробно Сотов.
А дело было такое.
Еще о прошлом лете, когда варили мы в Г. смолу, вышло с ним первое
приключение. Подкатился он раз, разумеется, выпивши, на главной улице к
проходившей молодой даме. Может, и ничего не сказал он ей нехорошего, а
только захотелось ему выразить свое сердце, и может вспомнил ту минуту
свою попадью... А тут насчет женской части и некасаемости закон самый
строжайший и до того даже, что всякая, ежели пожелает, может загубить
нашего брата, стоит ей только заявить где надо, что, мол, покушался такой-то
на ее женскую честь.
Разумеется, не поняла его чувств та самая дама и с великим удивлением
посмотрела на странного человека, и кому надо, - пальчиком.
Долго понять не мог о. Мефодий, за какую провинность забрали его тогда
в кутузку.
Стали его там допрашивать, по порядку. А когда дошло до рода занятий,
вынул он свои бумаги.
- Я, - говорит, - священник.
А им, пожалуй, как стоит город, не доводилось, чтобы за такое брали
священников с улиц.
Показал он бумажки, на ихнем же языке, все честь-честью.
И так это им показалось невероятно, что, может, в их первый раз не
поверили даме. И в тот же вечер доставили о. Мефодия в Лавру с великими
извинениями на казенном автомобиле.
Удивлялся я, на него глядя: трезвый - робкий и неслышный, воды не замутит,
а выпьет, - и морюшко ему по колено. И откудова берется у русского
человека такая прыть!..
А после того первого случая, скоро вышел другой. - И опять забрали
его за то же самое и на том же месте...
На другой раз большая была неприятность: передали дело в полицейский
суд, и приговорил суд о. Мефодия к уплате штрафа в десять фунтов за оскорбление
женской чести. Предупредили его в суде, что за повторение посадят
надолго в тюрьму, и сообщили нашему консульству, и двойная от того
получилась неприятность.
По этой причине он и остановился пить на долгое время.
Только раз, помню, и сорвалось.
Это уж было по лету, когда работал я с ним в переплетной. Получил он
от какого-то русского за венец деньги и на радостях позвал меня в город
поужинать. И так стал звать и просить, что невольно я согласился.
И надолго запомнилась мне та наша прогулка.
Поехали мы в виду хорошей погоды на бассе, опять на верхушке, и очень
он разговорился. И всю-то дорогу, без-умолку, рассказывал мне о своей
родине и о семействе, хвалил село, попадью и детей (их у него пятеро),
рассказал, как всякую зиму, в филипповки, ловил норотами налимов, и какие
в их речке огромадные щуки, и как однажды, по большому к нему доверию,
посылали его мужики в Тулу закупать для общества хомутину... А как
приехали на главную улицу, повел он меня в лучший ресторан, с зеркальным
входом, и оказалось, что уж знают его там, как облупленного. Подавали
нам барышни, в белых передниках, и с ними он по-приятельски, и все ему
глазки. А я, признаться, не привычен к таковским местам и очень стеснялся.
Помню, подошел к нам человек на деревянной ноге, прихрамывая, поздоровался
с батюшкой, а мне отрекомендовался российским полковником, присел
к нам за столик. Был он какой-то облезлый, и руки у него потные,
липкие. Врал он нам не судом и, видимо хорошо знал батюшкин легкий на
деньги характер. Весь вечер он просидел за нашим столом и подмигивал какой-то
барышне в шелковой шапочке, сидевшей от нас неподалеку. И почему-то
запомнилась мне та барышня: молоденькая, розовая, с пушком на щеках.
И как ни старался я удержать батюшку от лишних расходов, спустил он в
тот вечер все свои денежки до последней копейки, и так разошелся, что
нельзя было его узнать. Оставил он подававшим нам девушкам на чай по
полфунта! А когда выходили, уж силою и обманом, кое-как увез я его в автомобиле
домой, на свои деньги.
А утром гляжу: опять - тихий и скромный, не проронит ни единого слова,
точно и не было ничего. Только потолще под глазами мешки.
И опять я подумал: какие есть люди, и откудова у русского человека в
иные минутки такая прыть?..
XXI
Частенько мы толковали о России.
И какие только ни ходили о России слухи, и чего-чего ни писали газеты!..
Разумеется, никто не знал толком, и врали все несудом, как тот
безногий полковник. И не знали мы, чему верить и чего ожидать.
Лукич от досады даже перестал глядеть в газеты.
А больше всех суетилися наш мичман и Веретенникова, генеральша, и
всякий день они ожидали, что новые придут вести, и будет нам можно в
Россию.
Есть здесь в городе русские, прежние деятели, и депутаты, и бывшие
важные лица. Видели мы их редко и почти не встречались, и только
единственный раз довелося мне побывать на ихнем собрании. Было это еще
зимою, и забежал я по делу повидать одного человека. Стал я у стенки, не
раздеваясь, странное у меня было чувство: что чужой я всем этим людям, и
они мне чужие, и было мне почему-то неловко, - точно вот все на меня одного
смотрят, и с большою робостью подошел я по окончании к нужному человеку.
Чувствовал я себя перед ним, точно школьник. И подумалось мне,
что в тысячу раз был мне ближе тот норвежец, с которым я в жару провалялся
три недели, и ни разу не видел его лица...
По лету довелось мне переплетать книги для одной русской дамы, проживающей
в городе. Муж у нее здешний, человек известный, писатель. Много я
на него любовался: высокий, бритый, с седой головою, и какой-то весь не
по-нашему складный. Оставили они меня обедать. А сидел у них гость из
Парижа, бывший депутат думы, и портреты его я видел еще в России. Был он
невысокий и чистый, с серебряной бородою, и руки пухлые, мягкие, с обручальным
колечком, и разводил он ими особенно, и будто что гладил. Заметил
я, что фальшивые у него зубы, и что жует он частенько по-мышьи, а за
едою причмокивает языком, и какие-то неверные у него глаза. И за все
время обеда разговаривал он один и очень аккуратно кушал котлетки, и почему-то
ничего не осталось у меня в памяти от его разговора.
И подумал я, на него глядя, что знают такие-то не больше нашего о
России, а, быть-может, и поменьше...
А каких, каких не наслышалися мы тут вестей!
Так-то раз прибегает к нам наш мичман, точно с цепи, в руках газета:
- Господа, едем!
- Куда едем?
- Едем, едем! В Россию!
Были мы в тот раз все дома, даже Выдра лежал на своей койке, задеря
по обыкновению ноги.
Разумеется, все подхватилися, кроме Выдры. Оживился и повеселел Лукич.
Окружили мы мичмана, спрашиваем:
- Где, где, покажите!
Сунул он нам газету и тычет пальцем:
- Вот читайте!
Стали мы разбираться, и точно, большими буквами: - "В Москву вступил
генерал Брусилов!" - Смотрим, газета большая, солидная, все очень точно.
- Верить нам или не верить?
И вдруг из угла, с Выдриной койки, этакий рассыпчатый бас:
- Брехня!
Точно окатил нас водою.
Так раззадорил он мичмана, - даже слюною забрызгал:
- Как так брехня? Тут факт, телеграмма, и надо иметь дубовую, как у
вас, голову!..
Повернулся Выдра на другой бок, точно ничего не случилось, и слышим
опять из угла:
- Брехня!
А на поверку вышло по Выдриному.
Вот с этим Выдрою и получилась по лету история, и неожиданно открылася
вся его тайна.
Гуляем мы раз с Сотовым в парке, где всякое воскресенье народу собираются
большие тысячи. Есть там особая аллея для верховой езды, и каждый
праздник катаются богачи и знатные лорды, и тогда можно на них смотреть.
Разъезжают они по этой аллее на кровных лошадях взад - вперед, мужчины в
цилиндрах, а дамы в длинных шелковых платьях, бочком, и в руках хлыстики.
И знаменитые у них лошади: головы маленькие, сухие, а ноги, как
струны, и в резиновых кольцах...
А простой народ гуляет по всему парку. Приятно здесь ходить по траве,
не разбирая дорожек, и трава на удивление зеленая и густая, и вытоптать
невозможно. Полагаю я, что это от большой здешней сырости и туманов.
В этом же парке имеется особое собачье кладбище. Все как следует:
мраморные памятники и надгробия с надписями, есть даже собачьи часовни.
Хоронят здесь собачек богатые дамы, и писали недавно в газетах, что похороны
такой собачонки обошлись одной знатной лэди больше пяти тысяч
фунтов. - Пятьдесят тысяч на наши деньги, - вот наш брат и подумай!
Помню, пошли мы с Сотовым в то место, где собираются митинги, и всякие
ораторы произносят перед публикой речи. Видим, - везде кучки народу,
и над каждой кучкой на возвышении что-нибудь говорят. Подошли мы послушать,
- видим: человек высокий, черный в арабской чалме и белом балахоне.
Лицо темное, малое и глазищи, как уголья, а ручищами так и загребает.
Стали мы его слушать.
А это проповедник мусульманской религии и предлагает всем принимать
турецкую веру. Уверял он слушателей, что скоро свету конец и пора людям
спасаться. Посмотрел я на слушателей: стоят, сосут свои трубки, поплевывают,
шляпы насунувши и ни-ни. Ни единого звука, точно и не для них говорилось.
Кончил турок, стал всем раздавать листочки. А там тоже о коране, о
Магомете и о конце света, и адрес приложен, куда приходить за спасением.
Взяли мы по листочку на память.
Пошли дальше по кучкам и чего-чего ни наслушались: о религии, о спасении
души, о революции, о большевиках, о России. И везде-то слушают,
стоят преспокойно, поплевывают и сосут свои трубки.
Обошли мы так несколько кучек и вдруг слышим: голос знакомый. Оглянулися
мы и не верим глазам: Выдра!
Подошли нарочно поближе, думаем, что ошиблись, - нет, самый он, стоит
на помосте, без шапки, ручищами ухватился за перильца, - его волосье, и
лицо в оспинах, и рот большой, скривленный. Вот, думаем, притча! Стали
слушать, - господи, боже мой!
Рассказывал он, будто бежал недавно из России, и будто хотели его там
повесить, и вырвался он из тюрьмы, подкупив стражу и задушив трех комиссаров.
Будто с его отца живьем содрали в Москве шкуру, и что с голодухи
в тюрьме целый месяц питался он живыми вшами.
Признаться, подумали мы тогда: уж не рехнулся ли наш Выдра от нашей
чижиковской жизни, и нарочно остались ждать конца.
Только окончил он и, вытерши со лба пот, стал сходить со своего помоста,
еще в полном волнении, мы к нему:
- Что вы это?
Очень он спервоначалу сконфузился, и даже краска в лицо. Потом рассердился:
- Мое дело! - и пошел от нас прочь.
Рассказали мы, придя домой, Лукичу, и долго над Выдрой смеялись. А
потом уж сама объяснилась вся выдрина тайна, и куда он всю зиму уходил
от нас под секретом: получал он кой-от-кого деньжонки и состоял как бы
на службе. А взяли его за отличное знание языка и за страшную его видимость:
очень он большое впечатление мог производить на людей страшным
своим видом.
XXII
Так вот, день за день, неприметно прожил я в Чижиковой нашей Лавре
почти целый год, а теперь, как окинешь, будто и недавно все это было:
Германия, плен, и как варили мы с Южаковым смолу.
Быстро бежит время.
И уж четвертый год, как я из России и как тогда попрощался с Соней. И
ничего-то мы не знали о России, только и знали, что пишут газеты, - что
вот приехали из России большевики, торговая делегация, и будут с Россией
сношения.
А о том, когда нам можно в Россию, ничего неизвестно.
Уж давно не играл я в оркестре и нетрожно лежал в чемодане мой смокинг.
И почти все лето просидел я дома, с о. Мефодием в переплетной, и
никуда-то мне не хотелось. Только и уезжал по делам, отвозить переплеты.
И думалось в иную минутку: да есть ли, существует ли такое Заречье,
течет ли где-нибудь речка Глушица, и есть ли наш сад, заречинские огороды,
не приснилось ли мне все это во сне?..
И приметил я: как здесь меняются люди!
Повстречал я в вагоне Наташу, сестренку Андрюшину. Не был я у них с
того разу, еще когда играли в оркестре.
Был у нее в руках чемоданчик. Сидела она в уголку, и с первого взгляда
заметил я в ней перемену. Посмотрела она на меня странно и точно
сконфузилась.
Подсел я к ней, и разговорились.
- Как же, - говорю, - как вы живете и где теперь ваш Андрюша?
И опять она на меня как-то странно.
- Андрюша в Германии, а мы все попрежнему.
- А помните, - говорю, - как мы вместе собирались в Россию?
- Хорошо помню.
- Ну как же, когда поедем?
Передернулася она как-то вся, руки на чемоданчике переложила, в лайковых
перчатках.
- Ничего я, ничего теперь не знаю...
Посмотрел я ей в глаза прямо: новое в глазах, тесное, и уже не умеет
глядеть прямо.
Взял я ее за руку:
- Что с вами, Наташа?
Остановились мы на какой-то подземной станции, - электричество, народ,
плакаты на стенах яркие, - заторопилась она, подхватила свой че
...Закладка в соц.сетях
