Жанр: Драма
Возвращение домой
...аки я наблюдал у
предыдущего поколения, у моих тетушек, которых слишком долго пестовали их
родители и которые в возрасте Элен уже превратились в старых дев. Правда,
Элен вышла замуж в двадцать один год, и, по словам Маргарет, брак ее
оказался удачным.
Они так увлеклись разговором, что Маргарет даже не заметила моего
появления. Она в чем-то убеждала сестру, лицо ее было оживленным и
встревоженным. Элен хмурилась и что-то негромко отвечала. Профили сестер,
в которых особенно ярко выступало сходство, были решительными и четкими. Я
окликнул Маргарет, она вздрогнула и сказала:
- Это Льюис.
Элен улыбнулась мне. Но я заметил, что ей стоило труда освободиться от
мыслей, только что ее волновавших. Она коротко поздоровалась со мной.
Голос у нее был не такой звонкий, как у Маргарет, а речь более быстрая.
Она заговорила со мной оживленно, пытаясь проявить этим расположение,
которое не могла выказать иначе, потому что была слишком застенчива,
слишком занята своими мыслями.
Я сел.
- Осторожней, - сказала она, - здесь так грязно, что приходится
смотреть, куда садишься.
Маргарет взглянула на нее и рассмеялась.
- Мы обсуждали наши семейные дела, - сказала она мне.
- Посторонним это неинтересно, - заметила Элен. Затем, испугавшись, что
я могу принять это на свой счет, быстро добавила: - Нам на этот раз тоже
было неинтересно.
Она улыбнулась и сказала что-то о хорошей погоде. На ее лице еще
сохранился след тени, но ей не хотелось, чтобы я это заметил, не хотелось
омрачать нашу встречу.
И все-таки разговор никак не завязывался; то мы начинали весело
болтать, то наступало молчание. Элен, наверно, беспокоили мои отношения с
ее сестрой, но Маргарет проявляла еще большую тревогу. Она часто бросала
на Элен озабоченные, полные укора, пристальные взгляды, более
естественные, казалось бы, для старшей сестры по отношению к любимой
младшей, особенно если та еще неопытна и не в состоянии постоять за себя.
Так мы и сидели на солнце. Невдалеке от нас поскрипывали по гравию
сапоги солдат, прогуливавшихся по аллее с девушками. Элен была погружена в
собственные мысли; время от времени она заставляла себя вспоминать о нас с
Маргарет, как будто то, что мы были сейчас вместе, приносило ей утешение.
Она вовсе не волновалась за сестру и казалась более счастливой, когда
узнавала что-нибудь о наших отношениях. Где мы познакомились? Она ничего
об этом не слышала. И когда именно это произошло?
Элен была застенчива, но в своих расспросах не стеснялась, как и многие
женщины из таких же семей. Некоторая скрытность, свойственная людям моего
склада, показалась бы Элен, - да и Маргарет тоже, - чем-то вроде
неискренности. Элен была скромной и не особенно искушенной в мирских
делах, однако если бы Маргарет утаила от нее, что мы близки, она бы не
только обиделась, но и огорчилась.
Задавая нам вопросы, она повеселела и забыла о своих заботах; она,
наверное, рисовала себе наше будущее. Но на долгие расспросы ее не
хватило. Было жарко, ярко светило солнце; она снова о чем-то задумалась.
20. ТЕМНЕЮЩЕЕ ОКНО
Решив, что Элен сможет поговорить с сестрой, если они побудут одни, я
ушел, оставив их вдвоем, и до понедельника не виделся с Маргарет. Она
заранее предупредила меня по телефону, что ей придется в этот день обедать
с Элен. Когда мы встретились вечером в баре на Тотхил-стрит, Маргарет
сказала:
- Жаль, что вы познакомились, когда она в таком состоянии.
- Элен мне очень понравилась.
- Я так и думала.
Маргарет несколько недель ждала моей встречи с Элен. Ей хотелось, чтобы
я восхищался ее сестрой, как восхищалась она сама. Желая окончательно меня
убедить, она еще раз сказала, что Элен не менее жизнерадостна, чем она
сама, и вовсе не занята только собой.
- Никому и в голову не придет, что она эгоистка.
- Ах, как жаль, что так получилось! - воскликнула Маргарет.
Я спросил ее, что же все-таки произошло.
- Она думала, что у нее наконец-то будет ребенок. И как раз в субботу
оказалось, что она ошиблась.
- А это для нее так важно? - спросил я.
Маргарет еще раньше говорила мне, как ее сестра мечтает о детях.
- Ты ведь сам видел.
- И это очень омрачает их жизнь? - спросил я.
- Нет. Она счастлива со своим мужем, - ответила Маргарет. - И все же я
невольно вспоминаю, что совсем девочкой, еще в школе, она рассказывала
мне, как будет воспитывать своих детей.
Маргарет уже собиралась уйти, чтобы встретиться с Элен, но тут явилась
Бетти Вэйн.
Я их познакомил, и Бетти сказала, что звонила ко мне на работу и
Гилберт Кук посоветовал ей поискать меня здесь, потому что это один из
моих излюбленных баров, а сама в это время разглядывала Маргарет и во все
уши слушала, каким тоном мы говорим друг с другом. Маргарет, правда,
больше молчала и нетерпеливо поглядывала на висевшие над стойкой часы;
вскоре она извинилась и ушла. Ее уход можно было расценить как грубость
или желание оставить нас вдвоем; на самом же деле она просто не хотела
заставлять сестру ждать.
- Ну? - сказала Бетти.
На мгновение меня смутил неожиданный уход Маргарет. Я попытался было
объяснить недоразумение, но Бетти не хотела слушать. Она сказала,
посмотрев на меня дружески и одобрительно:
- Во всяком случае, выглядите вы намного лучше.
Я давно ее не видел, но теперь был рад встрече. Когда Шейла умерла,
заботу обо мне приняла на себя Бетти. Она нашла мне квартиру, перевезла
меня из Челси, а затем, когда больше уже ничего не могла для меня сделать,
исчезла из виду. Она решила, что мне тяжело видеть тех, кто может
напомнить о моем браке. С тех пор я всего раза два-три встретил ее да
получил от нее несколько писем.
В отличие от большинства моих знакомых она работала не в Лондоне, а в
Мидлэнде, в конторе какой-то фабрики. И произошло это по самой неожиданной
причине: из всех моих друзей она была самого благородного происхождения,
но получила самое скверное образование; частные учителя учили ее дома
совсем не тому, чему учат в школе, и поэтому она, смышленая от природы, не
обладала нужными для службы знаниями, и приобрести их сейчас ей было бы
слишком трудно.
И вот она сидит против меня за столиком. Ей уже около тридцати пяти.
Нос ее еще больше заострился, а в прекрасных глазах появилась
проницательность. Она всегда любила выпить и сейчас вместе со мной
опрокидывала пинту за пинтой горького пива. Она ни словом не обмолвилась
ни о Шейле, ни о других постигших меня бедах, но с удовольствием болтала о
прошлом. В приливе сентиментальности вспоминала она не какое-либо одно
радостное событие, а нашу юность вообще.
Сладкая грусть о прошедших днях, легкая, как дымка тумана, обволакивала
нас; эта грусть не исчезла и тогда, когда мы пошли обедать. Мы направились
в другой ресторан, где можно было поесть так, как не приходилось в течение
всего года, - Бетти, хоть она и не жила в Лондоне, знала все новейшие
рестораны; она интересуется этим, подумал я, как одинокий, энергичный и
потворствующий своим слабостям мужчина. И вот, сидя в уголке ресторана на
Перси-стрит, мы с участием, тактом и грустью старых друзей задавали друг
другу вопросы, а где-то в глубине души, скрытое легкой тоской, таилось
ощущение, что, сложись обстоятельства по-иному, наши отношения могли бы
стать более близкими.
Я расспрашивал ее о людях, с которыми она встречается, о ее новых
друзьях, в сущности желая узнать, есть ли у нее любовник и не собирается
ли она выйти замуж. Глупо было, конечно, вести столь витиеватую и
уклончивую беседу, в стиле мистера Найта, с этой женщиной, которую я так
хорошо знал и которая частенько сама не стеснялась в выражениях. Но Бетти
не стеснялась лишь в разговорах о плотских отношениях; в обсуждении же
чувств она была скрытной, как школьница. Я давно знал, что из нее не
вытянешь и слова о ее чувствах к какому-нибудь мужчине. Даже сейчас она
отвечала, как молоденькая девушка, которая твердо решила не обращать
внимания на насмешки. Да, на фабрике она встречается со многими людьми.
- Некоторые из них довольно интересные, - сказала она.
- Кто же они?
- Управляющие и другие.
- Кто-нибудь особенно интересен?
Я был уверен, что ей хотелось со мной поделиться.
- По правде говоря, - вдруг решилась она, - есть человек, который мне,
пожалуй, нравится.
Я спросил о нем. Вдовец, намного старше ее, более или менее
преуспевает.
- Вам, конечно, - сказал я, - раньше не приходилось встречаться с
людьми подобного рода.
- Он славный человек.
- Значит все в порядке, - ласково сказал я.
- Возможно, - заметила она с оттенком надежды, никогда ее не
покидавшей, но без всякой уверенности.
- Вы недооцениваете себя, дорогая, - заметил я.
Она застенчиво улыбнулась.
- Не знаю...
- Почему, скажите, ради бога, все не может сложиться к лучшему?
- Понимаете, - ответила она, - не всякому я подойду.
Она сказала это твердо. Ей стало легче, когда она чуть открыла мне
душу, хоть это признание и далось ей с большим трудом. Она замолчала,
словно оглушенная собственной откровенностью. А потом сразу заговорила обо
мне.
- Кто эта девушка, что убежала из бара?
- Мы познакомились прошлой осенью, - ответил я.
- Это серьезно?
- Да.
Бетти кивнула и дружески, почти укоризненным тоном продолжала:
- Вам здорово не повезло в прошлый раз. Эта не такая?
- Ничего общего.
Она пристально взглянула на меня.
- Было бы очень хорошо, - сказал она, и голос ее внезапно смягчился, -
если бы вы сумели стать счастливым. - И добавила; - Вы заслуживаете этого
больше других.
Даже воздух в этом уголке ресторана был, казалось, насыщен взаимным
дружеским участием. Бетти подходила к жизни трезво: в отношении самой
себя, до такой степени трезво, что явно портила себе жизнь; так же строго
и без скидок она оценивала и Других людей. Что же касается меня, то тут
она ошибалась, ибо считала меня лучше, чем я есть на самом деле.
А насколько лучше, я убедился час спустя. Из ресторана я отправился к
Маргарет и застал ее за разговором с Элен. Обе были веселы и счастливы.
Элен ожила; подобно Маргарет, она нелегко сдавалась. Я узнал, что она была
у врача, и больше ей не хотелось обсуждать собственные неприятности. Когда
я вошел, мне сразу стало ясно, что вместо этого они с удовольствием,
увлеченно говорили о нас с Маргарет.
В этот летний вечер двухстворчатая дверь из гостиной в спальню Маргарет
была распахнута; сестры сидели по обе стороны холодного камина в гостиной,
которой мы никогда не пользовались зимой. На улице играли дети, было еще
светло, хотя уже шел десятый час, и за окном - оно находилось на уровне
наших стульев - мелькали головы и плечи прохожих. Совсем как в "парадной
зале" из моего детства.
Элен была одета так же подчеркнуто элегантно, как в парке, и здесь это
особенно бросалось в глаза. Мне пришла в голову мысль, насколько не похожи
друг на друга сестры. Несмотря на то что Элен была замужем, несмотря на ее
модный вид, мне снова, как и в первый раз, почудилась в ней умная,
щепетильная старая дева. И все же обе они были одинаково независимы,
одинаково уверены в своих поступках, обе выросли в одной семье, где
Маргарет бунтовала больше, чем ее сестра, их роднило все, вплоть до
родинки на бедре, которая, как сказала мне Маргарет, была фамильной. У
Элен не было беспечности Маргарет, и все же в других отношениях столь
непохожая на сестру, которая была счастлива тем, что дает наслаждение мне
и обладала глубокой и здоровой чувственностью женщины, для коей самая
большая радость - доставлять радость другому, она действовала не менее
обдуманно.
- Ты не должна так жить, - сказала Элен, оглядывая комнату. - Здесь
очень неуютно. Майлс говорит, что ты бы лучше...
- Ну, если Майлс... - заметила Маргарет. - Он-то знает.
Они говорили о муже Элен, к которому обе относились с ласковым
снисхождением, словно договорившись спасать его от самого себя. А ведь из
того, что мне довелось о нем слышать, у меня сложилось впечатление, что он
преуспевающий человек, любезный, независимый и серьезно смотрящий на вещи.
- Какая удача, что он выбрал именно тебя.
- Вот именно удача, - ответила Элен, - потому что ты сделала бы его
несчастным.
Когда она говорила о нем, ее лицо становилось ласковым,
удовлетворенным. Это была удовлетворенность матери; как любящий и
послушный ребенок, он давал ей почти все, чего она желала.
Маргарет улыбнулась в ответ, и на мгновение мне показалось, что в
глубине души и она мечтала о такой же удовлетворенности, о таком же доме,
где царит раз и навсегда заведенный порядок, уютно горит в камине огонь и
шторы надежно защищают от ночного мрака.
- Да, такое счастье не для меня, - согласилась Маргарет.
И тут я внезапно почувствовал, что разговор с Бетти, навеявший радужное
настроение, затронул какие-то струны в моей душе и поверг меня в грусть и
отчаяние.
Я припомнил другой вечер - не какой-то определенный, а один из многих,
- когда так же вот, посидев с Бетти в баре, я шел домой к Шейле, где меня
ожидала только Шейла и больше ничего.
Мысль о том вечере заслонила этот. Я слушал Маргарет и Элен, но ощущал
какую-то тяжесть во всем теле; на мгновение мне показалось, что все это
происходит во сне, когда бываешь лишь безучастным зрителем и не можешь
пошевелиться.
Когда Маргарет незадолго перед тем рассказывала мне, как мечтает ее
сестра иметь детей, она повторяла то, что уже говорила прежде; и, как
прежде, что-то утаивала.
Увидев их вместе в этой комнате полчаса назад, я решил, что столь
непохожие во многом, они были очень схожи в стремлении поступать
по-своему. И еще в одном. Не только Элен мечтала о ребенке; его хотела
иметь и Маргарет. Один раз мы уже говорили об этом, и с тех пор, как и
сегодня, Маргарет что-то не договаривала. Она не хотела, чтобы я
догадался, как страстно она мечтает иметь ребенка. Если бы она дала мне
это понять, на меня легла бы большая ответственность.
Слушая их разговор, я чувствовал себя неловко перед Элен, - ведь она
была убеждена, что я сделаю ее сестру счастливой.
Когда она собралась уходить, я сказал, что был очень рад встрече. Но
Маргарет зорко следила за мной. Проводив сестру, она вернулась в гостиную
и с тревогой взглянула на меня.
- В чем дело? - спросила она.
Я поднялся ей навстречу, обнял ее и поцеловал. Сквозь раскрытые двери
за ее спиной видна была кровать, а за ней окна, озаренные светом вечерней
зари. Невероятным усилием я попытался сбросить давившую на меня тяжесть и
сказал:
- Не пора ли нам поговорить?
- О чем?
- Нам нужно поговорить о нас.
Высвободившись из моих объятий, она отступила на шаг и посмотрела на
меня. Глаза ее сияли, но она колебалась:
- Ты еще этого не хочешь, - сказала она.
- Мы не можем слишком долго тянуть, - ответил я.
- Ты уверен, что готов? - Ее голос зазвенел от волнения.
- Мы должны подумать о женитьбе.
Несколько секунд она молчала, хотя все время не спускала с меня глаз.
Затем выражение ее лица, мрачное, резкое от внутреннего напряжения,
внезапно переменилось, стало вызывающим и дерзким; такое выражение на лице
другой женщины означало бы, что она решается на рискованное любовное
приключение.
- Нет, сказала Маргарет. - Ты мне нужен, но я хочу, чтобы ты пришел ко
мне по своей воле.
Эту фразу, которую мы недавно где-то слышали, она употребила для того,
чтобы все сказанное представилось нам обоим не таким уж значительным. Она
хотела показать мне, как глубоко она меня понимает. Она знала, что, хотя
настроение у меня и отличное, я все же мучаюсь угрызениями совести или
чем-то иным, не заслуживающим этого названия и более похожим на страх, как
бы не повторилось то, что было с Шейлой. Пережитые страдания заставляли
меня смертельно бояться новых. Маргарет не раз прятала от меня лицо,
стараясь скрыть набегавшие на глаза слезы, потому что знала: если мне в
голову придет мысль, что она несчастна, я навсегда потеряю уверенность в
себе.
Она смирилась с этим, как смирилась и кое с чем другим, хотя ей было
еще труднее. Иногда при воспоминании о Шейле я испытывал не страх, а
радость. Обманутый памятью, я вновь переживал те времена, - пусть длились
они ничтожно мало, - когда Шейла, менее земная, чем я, окрыляла меня.
Обманутый памятью, я иногда позволял этой призрачной радости, этому
придуманному прошлому торжествовать над нашим с Маргарет счастьем, и тогда
счастье это становилось бременем.
Она понимала все это, но не знала, способен ли я обрести свободу. Сумею
ли я начать все снова, войти в ту жизнь, о которой она мечтала? Или я из
тех людей, кто в глубине души сам готовит себе поражение? В поисках ответа
она смотрела на меня с любовью и нежностью, но у нее не было жалости ни к
себе, ни ко мне.
- Не огорчайся, - сказала она, обнимая меня, - впереди еще много
времени. - И, положив голову мне на грудь, прошептала: - Я не очень
терпелива, ты ведь теперь это знаешь, да? Но я буду ждать.
Перед моими глазами блестели ее волосы. Окно за последние несколько
минут быстро потемнело. Я был ей благодарен.
21. СОГЛАШАТЕЛЬСТВО И УПОРСТВО
Всю весну и все лето министру еще удавалось как-то сдерживать напор
Поля Лафкина. Работа в Барфорде зашла в тупик, похоже было, что в Англии
из этой затеи ничего не выйдет и промышленники не получат заказов. Все это
было действительно так и звучало убедительно, и Лафкину оставалось только
соглашаться; но осенью, когда пошли новые слухи, он тут же навострил уши.
В Барфорде работали над какой-то новой проблемой, и кое-кто, в том числе и
сам Бевилл, решил, что за дело можно браться всерьез.
Как всегда, Лафкин располагал почти точной информацией. Никто из нас не
знал, сохранят ли Барфорд или ученых отправят в Америку; в октябре борьба
еще продолжалась. Пока мы были заняты ею, Лафкин ни разу не появлялся у
министра, но вдруг он, совершенно неожиданно, пригласил меня пообедать.
Получив это приглашение - оно прибыло за неделю до того, как с
Барфордом должно было что-то решиться, - я счел благоразумным
предварительно посоветоваться с Гектором Роузом. И вот, одним октябрьским
утром я сидел в кресле у его стола. За окном, на фоне осеннего неба, ветер
шевелил листву деревьев. В этот день Гектор Роуз, который всегда выглядел
моложавым и элегантным, превзошел самого себя, - возможно, потому, что
положение на фронтах улучшилось; ведь летом бывали дни, когда он, всегда
такой сдержанный, сидел у себя в кабинете с побелевшими губами и
заострившимся носом. Однако, каковы бы ни были новости, в вазе всегда
стояли цветы; в это утро он преподнес себе целую охапку хризантем.
- Мой дорогой Элиот, - говорил он, - мне крайне приятно видеть вас у
себя. У меня как будто ничего интересного для вас нет, но, быть может, у
вас есть новости? Нет, я в самом деле искренне рад поболтать с вами.
Я рассказал ему о приглашении Лафкина. Шутливое настроение его мигом
исчезло, он слушал меня со своей обычной сосредоточенностью автомата. Мне
незачем было напоминать ему, что еще недавно я был юрисконсультом у
Лафкина, что у него служил Гилберт Кук. В создавшейся обстановке эти факты
имели немаловажное значение, и он сразу же учел их, как только я начал
рассказывать, не позабыв, разумеется, и попытки Лафкина договориться с
министром.
- Если шефы решат продолжать работы в Барфорде, - сказал Роуз таким
тоном, будто говорил о совершенно посторонних людях и будто людям этим
предстояло всего-навсего выбрать костюм и они не могли решить, какой лучше
- синий или коричневый; в действительности же он полностью поддерживал
Барфорд и знал, что, если предприятие сохранится, на него ляжет
ответственность, точно такая же, как на ученых, - если они решат
продолжать, нам, безусловно, придется тотчас же договариваться с
промышленниками.
- Нам придется подумать, - холодно добавил Роуз, - целесообразно ли
привлекать к этому делу Лафкина.
- А ваше мнение, Элиот? Разумно ли это? - спросил он меня.
- Насколько я могу судить, - ответил я, - это не самый удачный выбор.
Его фирма - не совсем то, что нам нужно, но окончательно отказываться от
его услуг, пожалуй, не стоит.
- Совершенно верно, - согласился Роуз. - Да, все это не так просто.
- Многим, вероятно, известно, что его фирма не обладает техническими
ресурсами двух других фирм... - Я назвал их.
- Что же есть у Лафкина?
- Боюсь, что только сам Лафкин. Он весьма сильный козырь в игре.
- Он хороший парень, - совсем некстати заметил вдруг Гектор Роуз.
Конечно, он имел в виду не моральные качества Лафкина и не его достоинства
как компаньона; Роуз хотел сказать, что Лафкин - человек широкого размаха,
чем-то похожий на него самого. Он бросил на меня испытующий взгляд. -
Дорогой Элиот, - заметил он, - я не вижу необходимости давать вам советы;
но если вы решите, что он именно тот человек, который нам нужен, тогда,
разумеется, ни в коем случае не стоит раздумывать или слишком
деликатничать. А если вам по счастливой случайности кое-что о нем
известно, то это только делает ваше суждение еще более ценным для нас. Нам
очень важно не смалодушничать и из-за каких-то пустячных причин не
побояться поручить дело нужному человеку, разумеется, если мы твердо
убедимся, что Лафкин именно тот человек, который нам нужен.
Я был немного удивлен. Никто не мог сомневаться в абсолютной честности
Гектора Роуза. Смешно и нелепо было бы пытаться подкупить его; такого же
мнения он был обо мне. И все-таки я ожидал от него более серьезного
отношения: не просто разговоров о том, чтобы все было сделано по
справедливости, а заботы о торжестве этой справедливости. В
действительности же, чем дальше шла война и чем больше государство
оказывалось вынужденным опираться на деловые круги, тем менее щепетильными
становились государственные деятели типа Роуза; государственная машина
перестала бы действовать, если бы они прежде всего заботились о своей
репутации.
Поэтому, когда я спросил, принять ли мне приглашение Лафкина, Роуз
ответил:
- На этот счет существует очень простое правило, мой дорогой Элиот, и
каждому из нас остается лишь выполнять его. Суть этого правила состоит в
том, что, если заинтересованная сторона вдруг начинает добиваться вашего
общества, поступить нужно так, как вы бы поступили, если бы этой
заинтересованности вообще не существовало. Если бы вы в обычной
обстановке, не приняли приглашения нашего превосходного друга, - не
принимайте и теперь. Если бы приняли - тогда идите, разумеется, если вы в
силах вытерпеть. Впрочем, - добавил Роуз, который признавал лишь столик на
двоих в "Атенеуме" и бутылку кларета, - не могу сказать, что завидую вам.
Когда я пришел к Лафкину, я почувствовал, что и сам предпочел бы столик
на двоих. Как и прежде, когда я был в числе людей, его окружающих, я
обнаружил, что его пренебрежение к трудностям военного времени, которое в
любом другом человеке он сам бы холодно расценил, как "восточное",
раздражает меня. В его квартире на Сент-Джеймс-корт гости собирались, как
и было указано в приглашении, к восьми часам и толпились в гостиной,
выпивая перед ужином; присутствовало всего девять человек, одни мужчины.
Лафкин тоже был здесь. Он мало говорил и мало пил; казалось, он готов
простоять так много часов, радуясь, что окружен людьми, которые ловят
каждый его взгляд. Потом в комнате появился один из его служащих, -
необходимо было срочно уладить какое-то дело, и Лафкин тут же, в
присутствии гостей, обсудил его и принял решение. Покончив с этим, он
пригласил служащего остаться с нами и жестом приказал дворецкому,
стоявшему в соседней комнате возле обеденного стола, поставить еще один
прибор. Затем без суматохи и спешки человека, которому предстоит еще
долгий путь, что вообще было присуще ему во всех его начинаниях, он решил
позвонить по телефону и, все так же стоя, целых пятнадцать минут
разговаривал с управляющим одного из своих заводов.
Тем временем гости, - большинство из них были его сотрудники и
подчиненные, - продолжали стоя пить и обмениваться любезностями,
расспрашивая друг друга о женах: "Передай привет Люсиль", "Как поживает
Бренда?", "Не забудь поклониться от меня Жаклин". Все было так, как бывало
и прежде на таких обедах, когда и у меня с искренней сердечностью
осведомлялись о здоровье Шейлы и передавали ей приветы. Никто не был с нею
знаком, потому что она никогда не ходила в гости; ее могли встретить лишь
случайно, да и то всего на несколько минут. Но этикет требовал запомнить
ее имя, и они спрашивали о ней с тем же педантичным постоянством, с каким
говорили: "Добрый вечер!" Судя по всему, мужчины, несмотря на искреннюю
сердечность и заинтересованность, с какой они задавали друг другу вопросы
в тот вечер, почти не были знакомы с женщинами, к которым проявляли
внимание.
Около половины десятого Лафкин сказал:
- А не проголодался ли кто-нибудь? Быть может, перейдем в столовую?
Лафкин сел не во главе стола, а сбоку; он не стремился завладеть
разговором и с нескрываемым презрением терпел царивший вокруг шум,
понимая, однако, и это вполне соответствовало истине, что вечер проходит
успешно. Вряд ли на други
...Закладка в соц.сетях
