Жанр: Драма
Брестская крепость
...евных издевательств и мучений, предпочитали ускорить свой конец и
вешались там, в умывальне.
Через коридор наискосок от умывальни находилась небольшая комната, где
жил старший по блоку - блоковой. Это был здоровенный немец с могучими руками
и тупым лицом животного, уголовник, которого за неоднократные убийства
осудили на смерть, но обещали помилование, если он заслужит его жестоким
обращением с пленными. И он выслуживался со всем рвением, этот палач,
буквально купаясь в крови: многие сотни людей погибли от его резиновой,
залитой свинцом дубинки, были задушены его руками или сброшены им в
канализационный колодец, находившийся перед бараком.
В комнате блокового стояли печка и ящик с углем - это было единственное
отапливаемое помещение в бараке. Здесь же хранился и большой ящик с
эрзац-мылом - твердыми как камень плитками какого-то неизвестного вещества.
Впрочем, как оно мылится, никто из пленных не знал: эрзац-мыло только
числилось выданным для узников, но никогда не попадало к ним в руки. Также
формально считалось, что для больных, находящихся в блоке, выданы одеяла:
большая кипа этих одеял лежала в комнате блокового. Но они никогда не
выдавались даже умирающим - на стопе одеял спал блоковой.
У блокового была своя охрана - два сильных и молчаливых голландца,
которые следовали всюду за ним по пятам. Было неизвестно, за что эти люди
попали сюда, в блок смерти, - они никого не понимали, а их родного языка не
знал ни один из пленных. Сами они не убивали узников и не издевались над
ними и только молчаливо и безропотно исполняли все приказания блокового.
Кроме того, из самих узников была создана так называемая команда
"штубендинст" - служба помещений. Этих людей на русский лад называли
"штубендистами". Они выполняли разные работы внутри блока: убирали
помещения, мыли полы, вытаскивали во двор и складывали трупы, резали
эрзац-хлеб и т. д. и за все это получали порой лишнюю ложку лагерного супа -
баланды - или маленькую добавку того же эрзац-хлеба. Разные люди были среди
этих штубендистов: одни только делали порученную им работу, а другие
старались всячески выслужиться перед эсэсовцами и блоковым. Среди этих
последних особенно выделялись трое, ставшие непосредственными помощниками
блокового, такими же убийцами, как и он сам. Двое - Адам и Володька - были
поляками, а третий - Мишка-татарин - жителем Крыма. Настоящие имя и фамилия
его - Михаил Иханов. Рассказывают, что он был лейтенантом, служил в
кавалерийской части Красной Армии, а потом попал в плен или перешел на
сторону гитлеровцев и стал служить в немецких войсках. Конвоируя однажды
какой-то железнодорожный эшелон, он был уличен в краже и отправлен в один из
блоков общего лагеря Маутхаузен. Здесь он принялся ревностно помогать
эсэсовцам и отличался такой жестокостью, что комендант лагеря перевел его в
блок смерти, где Мишка-татарин сделался правой рукой блокового, с
наслаждением мучая и убивая своих бывших сограждан.
Среди всех фабрик смерти и их филиалов, в таком изобилии созданных
гитлеровцами в разных странах Европы, блок смерти лагеря Маутхаузен
представлял особое явление. Он был самым ярким и полным воплощением
бессмысленной, нечеловеческой жестокости, лежавшей в основе философии
немецкого фашизма. Люди, которых посылали сюда, должны были умереть, но их
умерщвляли далеко не сразу, а с изощренной садистской постепенностью. Вместе
с тем их не посылали ни на какие работы, они никогда не покидали двора
двадцатого блока и, следовательно, ничем не приносили пользы гитлеровскому
рейху. Больше того, как ни скудна, как ни похожа на корм скоту была пища,
которую давали узникам, веерке гитлеровцы вынуждены были тратить на них
какое-то количество продуктов: брюквы для баланды, эрзац-хлеба и т. п. А
ведь известно, что немецкие фашисты отличались виртуозной экономностью и
использовали для хозяйства даже убитых ими людей, вываривая из мертвецов
мыло и набивая волосами своих жертв матрацы. Чем же объяснить, что они были
такими "расточительными" в блоке смерти и тратили продукты на людей,
предназначенных к уничтожению?
Этому есть только одно объяснение: блок смерти был тем "полигоном", где
тренировали эсэсовских палачей, где в них возбуждали желание убивать,
испытывать жажду крови и наслаждение человеческими страданиями. Узники
двадцатого блока стали тем сырьем, материалом, на котором Гиммлер,
Кальтенбруннер и другие руководители СС воспитывали тех, кто был опорой
гитлеровского режима - "юберменшей" - "сверхчеловеков", утверждавших
господство на земле по единственному праву - праву силы, убивавших людей
направо и налево то с равнодушием, то с садистским наслаждением и получавших
особое, "высшее удовлетворение" от людских мучений. Другого смысла
существования у блока смерти не было, весь режим, установленный здесь,
служил этой цели.
С первыми проблесками рассвета в бараке раздавалась команда "подъем!",
и плотная масса людских тел, лежащих в несколько слоев друг на друге, разом
приходила в движение. Узники вскакивали на ноги и стремглав бежали в
умывальную, а на полу оставались те, кто умер за ночь.
Утренний "туалет" был первым издевательством. Каждый из узников успевал
только подбежать к умывальнику, плеснуть себе в лицо горсть воды и потом
вытереться рукавом или полой своей куртки. Пленного, который не сделал бы
этого, ожидали жестокие побои. Но тех, кто хоть на секунду задерживался в
умывальной, избивали еще более жестоко блоковой и три его помощника.
"Умывшись", пленные стремглав бежали во двор и выстраивались по сотням
в тесном шестиметровом промежутке между стеной и домом около правого угла
барака. Перед ними, закрывая небо, высилась гранитная стена, и на загнутых
кронштейнах тянулись ряды колючей проволоки под током. С двух деревянных
вышек по углам, наведенные прямо на этот строй, чернели дула спаренных
пулеметов и настороженно смотрели из-под железных касок глаза эсэсовцев.
Продрогшие на морозном ветру, в худой одежонке, босые, с почерневшими от
холода ногами, узники, стоя в строю, приплясывали на снегу или на
обледенелых булыжниках. Живые скелеты, с острыми, до предела исхудавшими
лицами, с телами, покрытыми струпьями, язвами, синяками, незаживающими
ранами, эти люди знали, что для них начинается новый день мучений, который
приблизит их еще на шаг к смерти, а для многих станет последним днем их
жизни. Притопывая и припрыгивая, все время шевелясь уже привычными
движениями, чтобы сохранять в себе последние калории жизненного тепла, они в
то же я зорко поглядывали по сторонам, стараясь не прозевать появления
эсэсовцев. А в это время штубендисты выволакивали во двор трупы и складывали
их у противоположного угла барака под вышкой, складывали аккуратным
штабелем, "для удобства подсчета". И сами узники напряженно считали эти
трупы. Они знали: если мертвецов будет меньше десяти, то это означает, что
"норма" не выполнена эсэсовцы сегодня будут свирепствовать больше, чем
обычно. Но, как правило, "норма" эта перевыполнялась, каждый день из ворот
блока смерти к крематорию выезжала либо ручная тележка, заваленная доверху
трупами, либо наполненный мертвецами грузовик.
Около часа проходило в ожидании. Потом из дверей, ведущих в общий
лагерь, появлялся блок-фюрер - двадцатипятилетний садист-эсэсовец в
сопровождении целой свиты подручных палачей. Узники застывали в строю
неподвижно, с низко опущенными головами: им не разрешалось поднимать взгляда
на фашистское начальство. Иногда вместо этого раздавалась команда "ложись!",
и одновременно с одной из пулеметных вышек на строй пленных обрушивалась
тугая струя ледяной воды из брандспойта, которая сбивала на землю тех, кто
не успел упасть. Люди валились ничком друг на друга, и мимо этого лежащего
строя проходили эсэсовцы, сыпля удары дубинок, а иногда на выбор
пристреливая людей. Затем раздавалась команда "встать!". И люди вскакивали
на ноги, а тех, кто уже не мог подняться, оттаскивали к штабелю трупов.
После этого начиналась издевательская "зарядка", как называли ее
эсэсовцы. Узников заставляли ползать по грязи или по снегу, бегать, ходить
на корточках "гусиным шагом", порой по три-четыре километра вокруг барака.
Того, кто не мог выдержать этого и сваливался, избивали до полусмерти или
пристреливали. Штабель трупов непрерывно пополнялся, пока эсэсовцы не
уставали и не уходили отдыхать. И тогда заключенные начинали свое
излюбленное занятие - "игру в печку".
Кто-нибудь из узников отбегал в сторону и командовал: "Ко мне!" И
тотчас же отовсюду к нему бросались люди, сбиваясь в плотную толпу, тесно
прижимаясь друг к другу, чтобы согреть товарища жалким теплом своего
истощенного тела, припрыгивая и похлопывая соседа. Так продолжалось
несколько минут, а потом кто-то из тех, кто оказался снаружи, отбегал, в
свою очередь, в сторону и также кричал: "Ко мне!" Прежняя "печка"
рассыпалась, и возникала новая. Таким образом, люди, остававшиеся в прошлый
раз снаружи и не успевшие получить свою порцию тепла, теперь оказывались в
центре толпы и могли согреться телами товарищей. Эта "игра" была борьбой за
остывающую в теле жизнь, за каждую калорию тепла. А потом появлялись те же
эсэсовцы, и опять начиналась "зарядка".
В этом чередовании мучительных "упражнений", сопровождаемых избиениями
и убийствами, и "игрой в печку", и проходил весь день. Только поздно вечером
пленным разрешали войти в барак.
Кормили смертников не каждый день. Лишь раз в два-три дня в блок
доставляли баланду. Как правило, ее варили из гнилой нечищеной брюквы, чтобы
вызвать желудочные заболевания у пленных. Летом, в жаркие июльские и
августовские дни 1944 года, эсэсовцы придумали другое мучение. Баланду,
которую доставляли в блок смерти, солили до тех пор, пока соль уже не могла
больше растворяться в этом жидком супе. А когда узники съедали свою порцию,
в блоке перекрывали водопровод. Находясь целый день на палящем солнце,
смертники испытывали невыносимые муки, у них пересыхали рты, распухали
языки, и многие сходили с ума, не выдержав этой пытки жаждой. Сама раздача
баланды обычно тоже сопровождалась побоями и издевательствами. После того
как блоковой наливал каждому из узников понемногу этого мутного супа в
консервную банку и люди, стоя в строю, с жадностью съедали свою порцию, все
с нетерпением ждали возможной добавки. Блоковой нарочно неопределенно
указывал на какую-то часть строя, и оттуда десятка два узников тотчас же
бросались к нему, протягивая свои консервные банки, толкаясь и оттесняя один
другого. Это и нужно было блоковому. Одного он с силой ударял черпаком по
голове, другому доставалось несколько ударов тяжелой дубинкой, третьего он
бил ногой в живот, а четвертому и в самом деле плескал немного супа. А за
"представлением" с одной из пулеметных вышек обычно наблюдали блок-фюрер и
его свита.
Каждый день не меньше десяти трупов вывозили из блока смерти в лагерный
крематорий. Но эсэсовцам было мало тех, кто умирал за ночь, или тех, кого
они убивали во время ежедневных "зарядок". Время от времени они уничтожали
узников этого блока целыми партиями. Нередко из строя вызывали специалистов
каких-нибудь профессий - портных, штукатуров, слесарей - под предлогом
отправления их на работу, и, как только доверчивые выходили, их в окружении
конвоя вели прямо к крематорию и там расстреливали и сжигали. Именно так
погиб товарищ Виктора Украинцева, одновременно с ним попав в лагерь,
москвич, лейтенант Константин Румянцев, которого старожилы блока не успели
предупредить об этой уловке эсэсовцев: он вышел вместе с несколькими
другими, когда из строя вызывали сапожников, и в этот же день был, уничтожен
около крематория. А иногда эсэсовцы врывались в барак среди ночи, вызывали
по номерам десятка два или три пленных и уводили на казнь По нескольку
человек убивал каждый день и блоковой. Он отмечал узников, чем-нибудь не
угодивших ему, записывал их номера, и это означало, что в ближайшие два-три
дня он подстережет человека и либо убьет его наповал ударом своей дубинки,
либо сбросит в канализационный колодец, откуда на следующее утро штубендисты
извлекут труп баграми. К этим жертвам добавлялись еще люди, которых убивали
ежедневно помощники блокового - Адам, Володька и Мишка-татарин.
Блок смерти, эта человеческая бойня, был самым "высокопродуктивным"
цехом фабрики смерти "Маутхаузен. За вторую половину 1944 года здесь было
убито больше 6 тысяч человек. К новому, 1945 году в двадцатом блоке
оставалось всего около 800 узников. За исключением 5- 6 югославов и
нескольких поляков, участников Варшавского восстания, недавно доставленных в
блок, все узники были советскими людьми, преимущественно офицерами. Хотя
каждый из них внешне лишь отдаленно походил на человека, все они оставались
русскими, советскими людьми по своему характеру и не только жили, не только
героически переносили все страдания, которые выпали на их долю, но и мечтали
о борьбе, о том, что наступит день, когда они сведут счеты со своими
палачами. Некоторые из них, наиболее сильные, провели здесь, в блоке смерти,
уже по нескольку месяцев, и мысль о том, чтобы дать бой врагам, никогда не
оставляла их.
У кого и когда впервые возникла идея массового побега, мы не знаем.
Известно, что главными организаторами и руководителями подготовки к
восстанию стали Николай Власов, Александр Исупов, Кирилл Чубченков и
какие-то другие командиры, чьи имена, к сожалению, не сохранились в памяти
тех, кто остался в живых. Говорят, что все детали будущего восстания этот
подпольный штаб обсуждал во время "печек", когда удавалось незаметно от
блокового и его помощников, зорко следивших за узниками, обменяться
несколькими фразами, если заранее устроить так, что вокруг тебя будут самые
надежные люди, которым стоит доверять, - ведь не исключена была возможность
провокации со стороны кого-нибудь из узников.
Неизвестно, каким образом, но этому штабу удалось установить связь с
Интернациональным подпольным комитетом общего лагеря. Видимо, удавалось
иногда перебросить через стену записку или отослать ее каким-нибудь другим
способом. Бывший узник Маутхаузена венгерский писатель Иожеф Надаш,
содержавшийся в соседнем, девятнадцатом блоке, говорит, что смертники
пересылали порой записки, спрятав их под трупами на тележке, которую
вывозили к крематорию. Возможно, в команде, которая обслуживала печи, были
люди, связанные с Интернациональным подпольным комитетом и передававшие эти
записки по назначению.
Первая трудность в подготовке восстания заключалась в том, что узники
блока смерти, никогда не покидавшие своего двора, не знали, какие из четырех
стен ограды им надо штурмовать и что ждет их за этими стенами, - окрестности
лагеря были им неизвестны. Зато узники общего лагеря хорошо знали
окрестности: их каждый день водили на работы. Судя по всему, смертникам
удалось послать в общий лагерь просьбу о присылке плана местности вокруг
Маухтхаузена. И Интернациональный комитет сумел выполнить эту просьбу.
Летчика Ивана Битюкова доставили в Маутхаузен в первых числах января.
Он прошел через обычные избиения и пытки в "политабтайлунге" и через ледяной
душ. Но когда лагерный парикмахер, чех по национальности, простригал ему на
голове дорожку, два эсэсовца, сопровождавших смертника, на минуту отлучились
из комнаты. И тогда парикмахер, нагнувшись к уху Битюкова, проговорил:
- Передай там, в двадцатом... Надо скорее бежать . Вас всех собираются
скоро уничтожить... Они просили план лагеря... Мы пошлем его... Ищите на
днищах бачков, когда вам приносят баланду.
В это время эсэсовцы вернулись, и больше ничего парикмахер не успел
сказать.
В самом деле, узникам блока смерти надо было торопиться. Фронт
постепенно приближался к Австрии и с востока и с запада, и было ясно, что
как только возникнет непосредственная опасность освобождения Маутхаузена,
эсэсовцы, может быть, постараются уничтожить всех пленных, содержащихся в
лагере, но уж, конечно, в первую очередь смертников двадцатого блока.
Вероятно, Власов, Исупов и их товарищи по подпольному штабу понимали,
восстание следует осуществить как можно скорее.
Когда Иван Битюков попал в блок смерти, он увидел немало летчиков, с
которыми его сводила судьба других гитлеровских лагерях, где ему довелось
побывать о этого, и даже встретил одного своего друга и прежнего сослуживца,
капитана Геннадия Мордовцева. Он передал Мордовцеву все сказанное
чехом-парикмахером, а тот сообщил эту новость руководителям подпольного
штаба и взялся сам добыть план. С тех пор каждый раз, как только во время
раздачи баланды блоковой предлагал добавку, Мордовцев в числе первых
бросался к нему, нарочно устраивая свалку, стараясь получить удар, от
которого он падал на землю и, лежа, быстро и незаметно обшаривал днища
бачков. Дважды он проделывал это, но безуспешно, и только на третий раз ему
удалось нащупать какой-то шарик, прилепленный к дну бачка. Он отколупнул его
и быстро сунул в рот. Но хотя блоковой не видел этого, он все же взял на
заметку пленного, который так настойчиво лез за добавкой. Товарищи видели,
как он записал номер Геннадия Мордовцева, когда тот побежал к строю. Это
означало, что летчик будет в ближайшие дни уничтожен.
Когда вечером узников загнали в барак, Геннадий Мордовцев передал
Власову и Исупову этот шарик, внутри которого находился маленький листок
папиросной бумаги с планом окрестностей лагеря. Но в тот же вечер, когда
Мордовцев был вблизи канализационного колодца, блоковой, незаметно
подкравшись к нему, одним ударом сбросил его туда, вниз. Так погиб этот
смелый летчик, ценой своей жизни добывший своим товарищам возможность
осуществить их дерзкое предприятие.
Казалось, как могли помышлять о восстании эти люди, истощенные,
обессиленные, полуживые, безоружные и беззащитные перед властью своих
палачей? Как могли они мечтать о штурме этой трехметровой гранитной стены,
гребень которой был защищен колючей проволокой под током высокого
напряжения? Что могли они противопоставить спаренным пулеметам, всегда
наведенным на них с вышек? Чем они станут сражаться с вооруженной до зубов
эсэсовской охраной лагеря, которая будет поднята на ноги при первых
выстрелах? Поистине всякому здравомыслящему человеку должно было показаться,
что эта затея обречена на провал.
Три важных человеческих качества могли обеспечить успех отчаянно
дерзкому замыслу узников блока смерти: изобретательность, организованность и
смелость. И мы можем сказать, что эти люди проявили чудеса
изобретательности, показали железную организованность и беспредельную
смелость.
Как это ни удивительно, они нашли оружие, вернее - то, что могло
заменить его. Узникам предстояло вооружиться булыжниками, вывороченными из
мостовой двора, кусками угля, которые лежали в комнате блокового, кусками
хранившегося там же эрзац-мыла, деревянными колодками со своих ног и
обломками цементных умывальников - их предполагалось разбить перед побегом.
Дождь этих камней и обломков должен был обрушиться на пулеметные вышки. Но
самым важным оружием, которое оказалось в распоряжении смертников, были два
огнетушителя, висевшие в жилых помещениях барака. К каждому из огнетушителей
прикрепили по три человека, самых сильных, вернее - наименее истощенных. Они
должны были подбежать к основанию вышки, привести огнетушитель в действие и
направить струю пены в лицо эсэсовским пулеметчикам, чтобы помещать им вести
огонь и дать возможность штурмовой группе забраться на вышку и овладеть
пулеметом. А для того чтобы подойти незаметно к пулеметчикам, решено было
перед восстанием начать рыть подкоп из барака к основанию вышки.
Колючую проволоку под током надеялись преодолеть с помощью одеял,
находившихся в комнате блокового. Эти одеяла должны были набросить на
проволоку и потом замкнуть ее хотя бы тяжестью собственных тел.
Самого блокового необходимо было уничтожить. Его телохранителей
голландцев решили не убивать, а только связать их и заткнуть им рты. Узники
югославы и поляки, когда им сказали о готовящемся восстании, в один голос
ответили: "Мы с вами, русские браты!" Сложнее обстояло дело со щтубендистам.
В их числе были всякие люди. И они могли оказаться серьезным препятствием,
тем более что подготовка к восстанию в последний вечер должна была
проводиться открыто, на их глазах. Но ведь штубендисты были такими же
смертниками, как и остальные, и понимали, что гитлеровцы уничтожат вместе со
всеми или, в лучшем случае, в последнюю очередь. Восстание давало им
единственную возможность спасти свою жизнь. Подпольный штаб решил в открытую
поговорить с ними и предложить им участвовать в побеге.
Этот щекотливый разговор поручили провести летчику майору Леонову. Он
был назначен старшим той сотни, в которой на поверках строились штубендисты,
и формально считался как бы их начальником, хотя и был таким же узником, как
и прочие, и никогда не позволил себе никаких действий, направленных против
товарищей по несчастью. Улучив момент он провел этот разговор, и
Мишка-татарин, Адам, Володька и другие штубендисты не только дали согласие
участвовать в побеге, но и взяли на себя уничтожение блокового. У них не
было другого выхода.
Восстание назначили на ночь с 28 на 29 января. Для того чтобы
определить самый удобный час, было установлено ночное наблюдение за вышками
сквозь щели в стенах барака. Выяснилось, что часовые у пулеметов сменяются
ровно в полночь. Решено было начать восстание в час ночи - к этому времени
сменившиеся эсэсовцы уже заснут; те, что останутся на вышках, успеют немного
устать и промерзнуть, и бдительность их притупится, а следующая смена,
которая должна заступить в два часа ночи, еще будет спать в казарме.
Восстание готовилось не только в организационном и материальном смысле.
В эти дни проходила и его моральная подготовка, весьма своеобразная и
необычная; велась своего рода политическая работа, внутренняя мобилизация
людей перед их последним смертным боем.
Был среди узников блока смерти какой-то советский журналист. Никто из
оставшихся в живых смертников не помнит его фамилии, все товарищи называли
его по имени - Володей. Невысокий, черноволосый, в черных роговых очках, он
был, пожалуй, самым образованным человеком здесь, в блоке. Говорят, до войны
жил он в Ленинграде вместе со своей женой, учительницей, и там окончил
исторический факультет университета. Но работал Володя в какой-то из газет,
выходивших в торговом флоте. Перед войной он ушел в плавание на одном из
наших судов и 22 июня оказался в немецком порту. Вместе со всем экипажем он
был интернирован, заключен в крепость, откуда бежал, и в конце концов был
приговорен к смерти и послан сюда, в двадцатый блок. Он-то и стал
своеобразным комиссаром восстания.
Перед Новым годом, выбрав момент, когда блоковой находился в
благодушном настроении, Володя уговорил его разрешить по вечерам
рассказывать своим товарищам содержание когда-то прочитанных им книг. С тех
пор каждый вечер в переполненном бараке часами раздавался его спокойный
негромкий голос. Володя помнил чуть ли не наизусть множество книг и был
великолепным рассказчиком. Видимо, не без умысла он всегда выбирал книги
героического содержания, которые рассказывали о подвигах, о том, как люди
побеждали, казалось бы, неодолимые трудности. Он пересказывал Дюма и Джека
Лондона, "Овода" и "Как закалялась сталь". Оставшимся в живых участникам
восстания особенно запомнилась одна история, которую Володя рассказывал
несколько вечеров подряд. Это был рассказ о группе русских моряков, попавших
в немецкий плен, заключенных в какую-то крепость и совершивших успешный
побег оттуда. И хотя Володя из осторожности делал вид, что он читал об этом,
все, кто слушал его, понимали, что речь идет о событиях Великой
Отечественной войны и что либо журналист сам пережил эти события, либо узнал
о них от кого-то. Историю эту слушали с захватывающим вниманием - она была
прямой параллелью к событиям, готовившимся в блоке смерти, и ее удачный
исход внушал узникам надежду на успех их отчаянного замысла. В последние же
вечера перед побегом, тоже умело притворяясь, что речь идет о прочитанной
книге, Володя по поручению штаба подробно рассказал узникам, как будет
проходить их восстание и что должен делать каждый из них. Это был
инструктаж, ловко облеченный в форму литературного произведения.
Все было готово, как вдруг произошло поистине роковое событие. До сих
пор неизвестно, было ли оно результатом предательства или просто трагическим
совпадением. В ночь на 25 или 26 января, за два или три дня до восстания, в
барак неожиданно нагрянули эсэсовцы. Старший из них громко выкрикнул 25
номеров, и 25 узников один за другим покидали барак, выходя во двор. Среди
вызванных оказались главные руков
...Закладка в соц.сетях
