Жанр: Драма
Первое второе пришествие
...ожать маму Зою, а в сенях сказал ей:
- Вот что. Ты про это никому не говори. Я тебя очень прошу.
- Ну, не скажу. А чего сказать тогда? Спросют же.
- Скажи: Ибунюшка вылечила.
- Так и поверили! Ибунюшка сроду так никого не вылечивала. Кардинально, - уточнила
мама Зоя, вспомнив медицинское слово, часто слышанное в кожно-венерическом диспансере.
- Дело твое, но я - ни при чем. Очень прошу.
- Да ладно, - пожала плечами мама Зоя. - Ты только скажи, откуда это у тебя?
- Чего - это? Нет у меня ничего! И Петр ушел в дом, хлопнув дверью.
- Случайность! - закричал он Ивану Захаровичу. - Она очень вылечиться хотела, вот и
вылечилась! Наука такие случаи знает!
- Согласен, - сказал Иван Захарович, тоже читавший про такие случаи в газете
"Гудок". - А если не случайность?
- Тебе опять, что ли, влепить? - спросил Петруша.
- Ничего этим не докажешь. Ну, влепил ты мне. Но вторую-то щеку уже подставил. А
влепил - уже потом.
В волнении Петруша скусил зубами пробку с бутылки, налил и выпил. Иван Захарович
тоже волновался, поэтому и он налил в освободившийся после Петра стаканчик и тоже выпил.
Помолчали.
- Я эту книгу насквозь изучил, - показал Петр на Новый Завет. - Есть ли Бог, не знаю,
а парень этот точно был. И парень не чета мне. Говорить умел! Душа какая была!
- И ты не без души.
- Молчи! Ты знаешь?
- Что?
- А то! Сейчас скажу. Скажу - со стула упадешь.
- Ну, скажи.
- Смотри, проболтаешься - убью!
- Слушаю.
- Я с теткой живу. С Екатериной.
- Жил, - сказал Иван Захарович.
- Что?
- Жил. Нам тоже в подробностях неведомо, как и с кем жил Иисус Христос до тридцати
лет, хотя с малолетства мудр был. Но с тридцати - совсем другое дело. С тридцати! Вот тебе и
еще намек!
- А как насчет головы? - скакнула мысль Петра.
- Какой головы?
- Иоанну-то голову отрезали. Не боишься?
- Чему быть, тому не миновать. Даже рад буду, если это твоему делу послужит.
- Нет, Иван Захарович, как хочешь, а ты псих. Я тебя сдам.
Иван Захарович ничего не ответил.
Петруша теребил в руках книгу. Листал страницы.
- Вот, например, - нашел он. - Смотри. "Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню,
для искушения от диавола, и постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал".
Можно ли нормальному человеку сорок дней не пить, не есть?
- Нормальному - нельзя. А ты - пробовал?
- Без еды и питья?
- Почему ж. Без еды - это да, а без питья никто столько не проживет, - сказал Иван
Захарович, знающий это из всеобъемлющей газеты "Гудок"; впрочем, это и Петр знал еще из
школьных знаний. - Иисус росу пил. Воду из ручейков. Так я полагаю.
- В пустыне-то?
- Пустыня, - объяснил Иван Захарович, - сиречь пустынное место, а не Каракумы
какие-нибудь.
- Не смогу! - отрезал Петр.
- Девка скажет не могу, дожит ногу на ногу, а миленочек-нахал взял и в глотку
запихал, - возразил Иван Захарович народной частушкой. - Не пробовал - не говори! -
сказал он уже всерьез.
- И не буду!.. Если только в порядке эксперимента. Просто так. Люди вон Берингов
пролив переплывают зимой, на Эверест лезут, а я вот захочу - и сорок дней жрать ничего не
буду!
- Не выдержишь, - подначивал Иван Захарович. И Петр видел эту явную подначку, но
все же завелся - такой уж характер.
- Спорим?
- Кто спорит, тот дерьма не стоит!
- Завтра же отпуск возьму да отгулы, как раз на сорок дней наберется. Только где
пустыню взять? Чтоб людей не было?
- Найдем! - успокоил его Иван Захарович.
- Ты что, со мной пойдешь? Для проверки, что ли?
- Зачем? Чтобы морально поддержать. Хочешь, иди один. Я тебе верю. Да и могу ли я не
верить Господу своему Иисусу Христу?! - прорвалось вдруг у Ивана Захаровича с надрывом.
Петр смутился, отвернулся. - Ладно, - сказал он. - Вдвоем веселее. Книжек только
взять и карты, а то со скуки сдохнешь.
5
Они пошли искать пустыню.
Мало ли в России пустынных пространств? Стоит только сойти с дороги и пойти наугад
полями и перелесками, о которых стихи в учебнике "Родная речь", - и за целый день можешь
не встретить ни одного человека, поневоле задумаешься: кто ж эти стихи-то написал?
Иван Захарович и Петр так и сделали: свернули с дороги и пошли наугад. Место им было
нужно такое, чтобы лесок (соорудить шалаш от непогоды) и вода поблизости: ручеек или
чистая речка. А лучше всего - родник, потому что чистых ручейков и речек не осталось уже.
Они шли весь день. Вот лесок и родничок струится, но рядом село, значит, уже не
пустыня.
А вот, куда ни глянь, - ни сел, ни машин проезжих, ни людей прохожих, и лесок есть, -
но нет родника.
Запас воды у них с собой был, поэтому они расположились на ночлег, так и не отыскав
подходящего места, расположились в березничке на сухом пригорке.
Попили воды.
Говорить от усталости не хотелось.
Иван Захарович поглядывал на хмурое лицо Петра.
- Чего смотришь? - не выдержал Петр.
- Я ничего. Хорошо, что ватнички прихватили. Ночи холодные в августе.
Ночь, однако, оказалась теплой, безветренной. Зато одолевали комары. Иван Захарович то
ли не чувствительным был, то ли пожилое его тело сильно уморилось: спал. А Петр ворочался,
прятал под себя голые руки, засовывал голову в воротник, но проклятые комары доставали,
жиляли в руки, в шею и самое голову сквозь волосы.
Дурак я и характер у меня дурацкий, думалось Петру. Это все упрямство мое бестолковое.
Петр был упрям, правда. Еще в школе, учась легко, но довольно лениво, влюбился он в
молоденькую учительницу литературы. Учительница, прибывшая в Полынск отбывать
обязательный срок после университета, не скрывала, что обязательно уедет, на учеников
смотрела с гадливостью. Петр этого не заметил, она нравилась ему как женщина, и он написал
ей письмо в стихах наподобие Евгения Онегина.
Я вас увидел, и сейчас же
В душе моей любовь зажглась.
Но понимаю, что нельзя же,
Чтоб ваша враз отозвалась.
Мы с вами возрастом различны,
К тому же вы так симпатичны,
Что я не в силах вам сказать,
Как я желаю вас обнять.
Но я гляжу, как ненормальный,
На ваших прелесть дивных ног,
Которых Пушкин если б мог
Увидеть, он бы моментально
За вас бы замуж поспешил.
Не Пушкин я - но вас любил!
(Тут надо бы "люблю" - но проклятая рифма!)
Учительница оставила его после уроков и долго, с усмешками издевалась - нет, не над
любовью Петра, а над стихотворением, квалифицированно и с увлечением, не наблюдавшимся
в ней во время уроков, разбирая его со всех сторон.
- Пушкина не знает, а туда же, под "Евгения Онегина" строчит! - сказала она.
- Не знаю? "Евгения - того же - Онегина" - наизусть! - сказал Петр.
- Ври дальше.
- Я сказал!
- Ну, давай. С самого начала.
- Сейчас некогда. Мать огород прополоть велела. На следующем уроке.
Следующий урок был через пятницу, субботу, воскресенье и понедельник - во вторник.
Оставалось, то есть, четыре дня. Четверо суток.
Петр засел за книгу. Сперва он сам не верил в успех. Только прочитать "Онегина" вслух
занимало несколько часов, а надо - выучить. Но он долбил, долбил - без отдыха и сна, только
пил крепкий чай.
Во вторник утром он стучал в дом бабушки Ибунюшки, где квартировала учительница.
Та еще спала - и удивилась. Она была одна; Ибунюшка, выгнав в стадо корову,
отправилась спозаранку в лес собирать росные травы.
Учительница ни за что не хотела слушать чтение Петра.
- Вы мне не верили. А я знаю. Проверьте, - упрямо твердил Петр.
- Теперь верю.
- Нет, вы слушайте!
Она одевалась за перегородкой, а он читал. Она пила чай с пряниками и медом, а он читал.
Она собралась идти, но Петр, не прекращая чтения, встал у порога.
- Хватит! - закричала учительница.
- Нет, - сказал Петр. - Пока не кончу, не уйдешь.
Она взглянула в его глаза - и села.
Петр читал сперва торопливо, взахлеб, но к середине разошелся, стал читать уже с
выражением. Учительница, вместо того чтобы радоваться, изнемогала. То мягко скажет: "Ну
ладно, Петя..." То строго: "Вот что, Салабонов!.." Петр, не давая ей продолжить, возвышая
голос до крика, читал и читал.
И вот учительница закатила глаза и стала сползать со стула.
Петр подхватил ее, уложил на постель. Сбрызнул водой.
- Директору... пожа... - прошептала учительница - и обиженно задрожали ее
девчоночьи потрескавшиеся на полынских ветрах губы.
Петр не удержался и поцеловал ее.
Через неделю учительница срочно уехала по каким-то семейным, говорили,
обстоятельствам. И не вернулась.
И это только один случай, а можно еще вспомнить, как Петр на спор пообещал спрыгнуть
с десятиметрового обрыва в мелководную речку Мочу (ударение на первом слоге) - и
спрыгнул, рассчитав, что нужно упасть не головой или ногами - тут же стукнешься о дно, а
плашмя, и упал плашмя, и так отшиб лицо, грудь и все прочее спереди, что кожа долго была
красной, будто после ожога. Можно вспомнить, как он - на спор же, на ящик пива - взялся у
клуба перетягивать веревку против семи крепких парней. Парни - в сумерках было дело -
привязали веревку к столбу, да и не веревку, а целый канат, стали тянуть - стал тянуть и Петр,
стали рвать - стал рвать и Петр. И у них - мертво, и у него - мертво. Наконец он озлился и
так дернул, что столб заскрипел, он в горячке не понял, дернул еще раз, еще - и столб
повалился, едва парни успели разбежаться.
Ну, и так далее.
Но все это имело какую-то цель, а ради чего он будет голодать сорок дней, Петр не
осознал. Вроде на спор, а вроде и нет; с Иваном Захаровичем хоть и спорили, да ни на что не
поспорили. Что ж, просто так? Выходит, просто так. Но - слово дадено, нужно держать.
Есть наутро хотелось невыносимо.
Иван Захарович бодрился, ползал потраве, слизывал капельки росы и через час уверял, что
вполне напился и обойдется без воды, прихваченной из дома на первое время.
- Мне больше достанется, - сказал Петр и допил воду.
Теперь, хочешь не хочешь, надо искать родник.
Они проплутали весь день и уже под вечер наткнулись на ложбинку возле полузаросшей
полевой дороги, где родник, вытекая, образовывал болотце, дальше низиной простирались
заросли кустарника. Место сыроватое, но из кустарника зато можно соорудить кое-какой
шалаш. Впрочем, оставили это на завтра, улеглись спать.
В эту ночь Петр уже не обращал внимания на комаров, спал беспробудно.
Голод утром уже не показался нестерпимым.
Они стали строить шалаш, и построили, и сели в тени отдыхать.
Но вот отдыхать Петруша устал, читать не хотелось, тем более что Иван Захарович не
позволил ему взять никаких книг, кроме Библии, да Петр и сам рассудил не обременяться
лишней тяжестью. А картишки все ж прихватили.
- Сметнем в очко? - предложил он Ивану Захаровичу.
Иван Захарович сначала вознамерился взять и порвать карты, но подумал, что игра ведь
будет не на деньги, на интерес, не грешная. Только не в очко: воровская игра. В дурачка, милое
дело, забава чистых душой старушек.
Семнадцать раз подряд обыграл Петр Ивана Захаровича, поскольку, благодаря своей
памяти, всегда знал, какие карты вышли из игры, а какие остались.
- Видишь, - сказал Иван Захарович, - какие у тебя способности! Это тоже неспроста.
- Да иди ты, - ответил, скучая, Петруша.
- Нехорошо, - сказал Иван Захарович. - Ты должен свои грубости забыть. Тебе перед
народом выступать предстоит. Проповедовать.
- Ага, разбежался! Не смеши ты меня, Христа ради! Ну, научусь я говорить. А дикция?
- То есть?
- Дикция! У меня же "рррэ" - слышишь? - с картавинкой!
Иван Захарович удивился.
- Не замечал, - сказал он.
- А ты заметь! Ехал грека через реку, видит грека - в реке рак! - прокричал Петр. "Р"
было у него не то что картавым, а, как сказал бы Петр, если б знал это слово, - грассирующим.
- Да, - задумался Иван Захарович. - Значит, еще один знак. Еще один знак Господь
тебе дал, - чтобы ты речью своей отличался от прочих других! Среди евреев картавых много, а
Иисус ведь еврей по человеческому происхождению. Значит, в некотором роде, по особенности
речи, ты, можно сказать, тоже в некоторой степени еврей. А?
Петр на это только руками в изумлении развел. Посмотрел потом на небо, поковырял
ногой землю и заявил, глядя прямо в глаза Ивану Захаровичу:
- Жрать хочу! Не Христос я! Не могу терпеть. Хочу жрать, ясно? Иду домой. Как
раздолбаю десяток яичков, как зажарю на сковородочке, как замолочу!
- Яичницы я тебе, конечно, предложить не могу, - опустил глаза Иван Захарович,
словно ему было чего-то совестно. - А вот... - И неведомо откуда достал кусок ржаного
хлеба. Хлеб был в тряпице и не зачерствел еще. - На, - сказал Иван Захарович и протянул
Петруше, так и не поднимая головы; чувствовалось, как все его существо напряглось и
насторожилось.
Петруша все понял.
- Искушаешь, значит?
- Искушаю, - шепотом сказал Иван Захарович.
- А кто тебе такое право дал? Ты дьявол, что ли, так твою так? Или заместитель его? Не
много ли на себя берешь?
- Прости, Господи, - прошептал Иван Захарович.
- Я тебе не Господи! - закричал Петр. - Я тебе не Господи, а есть не буду - на спор!
Сам себе хочу доказать, вот и все! - И он взял хлеб и бросил его на землю.
- Подними, - тихо сказал Иван Захарович.
Петруша посидел, помолчал. Поднял хлеб, протянул Ивану Захаровичу. Тот завернул его
в тряпицу, спрятал за пазуху.
- Всегда тут будет.
- Садист, - сказал Петр.
А уже вечерняя заря догорала.
- Вот и третий день прошел, - сказал Иван Захарович. - Дальше совсем легко.
Петр не поддержал ответом его бодрости.
Среди ночи их разбудили голоса и свет в лицо.
Милиция.
Откуда, зачем, почему?
Очень просто. Пустыня, где расположились Иван Захарович и Петр, оказалась в
окрестностях города Заморьина, такого же захолустного, как и Полынск. Это не город даже, а
ПГТ, Поселок Городского Типа. Но местные жители называли его городом. В подтверждение
этого статуса сегодня ночью произошло по-настоящему городское преступление: угнали
служебную машину, принадлежащую райкому партии. Хорошую машину, "Волгу" черного
цвета. Причем с отягчающими обстоятельствами: по данным свидетелей, машину помогал
угнать не кто иной, как сам шофер этой машины.
Милиция на чахлом "уазике" пустилась в погоню. Догнать, конечно, не догнали, хоть и
видели вдали и два раза выстрелили в том направлении - и вот возвращались, спрямляя путь
по проселку. И высветили фарами на повороте какое-то сооружение, какого здесь раньше не
было.
Подъехали, увидели шалаш и двух бродяг.
- Возьмем? - посоветовался сержант Гавриилов с шофером, рядовым Внучко.
- А чё ж не взять? - одобрил шофер.
Они стояли перед бродягами, освещая их фонарями.
Бродяги терли глаза.
- Документы! - потребовал Гавриилов.
А документов меж тем ни Петруша, ни Иван Захарович не взяли. Зачем, мол, если по
пустыне скитаться будем, - какому лешему показывать?
- Нету, значит, документов? - радовался Гавриилов.
- Да мы ходили тут... - заторопился Петр. - Мы это, мужики, мы к родственникам, это
самое, на свадьбу, вот я, вот дядя мой, ходили на свадьбу, возвращались то есть уже,
заблудились, из Полынска мы, проверить можно...
- Не лги! - вдруг громко, на всю окрестность сказал ему Иван Захарович. - Нельзя
тебе лгать, неужели не понимаешь?
Петр умолк.
- А ты! - обратился Иван Захарович к сержанту Гавриилову, вытянув руку с
обличающим перстом. - Ты! Знаешь ли ты, с кем ты говоришь?
Он, возможно, объяснил бы сержанту, с кем тот говорит, но не успел: рядовой Внучко,
горячий еще от погони и желавший действий, тихо оказался сбоку и четко применил к Ивану
Захаровичу прием ребром ладони по шее. Одновременно с этим, как бы одобряя и поддерживая
действия подчиненного, Гавриилов выстрелил в воздух.
Но тут произошло непредвиденное. Сержанту Гавриилову и рядовому Внучко показалось,
что не известный малый (изрядный, надо сказать, верзила), увидев упавшего старика, словно
разделился надвое: одна часть бросилась на Гавриилова, другая на Внучко. На самом же деле
Петр, вспомнив свое армейское десантное прошлое, Гавриилова достиг в прыжке кулаком, а
Внучко в тот же миг достал ногой. Они упали без сознания, в руке Петра оказался пистолет.
Кряхтя, держась за шею, Иван Захарович прохрипел:
- Брось! Нельзя тебе! Брось!
- Бежать надо, пока они вырубленные! - сказал Петр. - Они не простят.
- Пусть! - вскричал Иван Захарович. - Я, убогий, думал свое, а Бог по-своему
рассудил, он тебе другое испытание приготовил! Брось пистолет, смирись, дурак, все равно
по-Божьему выйдет! Как ты можешь идти против воли Его?
Петр стоял в нерешительности, разглядывая хорошо знакомый ему пистолет конструкции
Макарова. Он понимал, что нужно немедленно бежать - через болотце, где не пройдет
"уазик", бежать, скрыться от греха подальше.
Но вместо этого бросил пистолет к ногам приходящего в себя Гавриилова. Сержант
цапнул пистолет и, отползая задом к машине, заорал:
- Руки вверх! Стреляю! Руки вверх!
Руки были подняты.
Ударами по щекам оживив рядового, сержант велел ему взять веревку и связать
бандитов, - сам держал их под прицелом.
Они поехали в Заморьино.
Приехали.
Гавриилову и Внучко не терпелось поквитаться со сволочами, но они решили это сделать
толково, без суеты. Не докладываясь начальству (да оно и дрыхло сейчас уже), посадили их в
КПЗ, камеру предварительного заключения при поселковом отделе милиции.
Час прошел - их не было.
Уставшие, они выпивали и закусывали. Рассказывали друг другу, как они обижены.
Распалялись.
- Ну? И чего ты добился? - спрашивал в это время угрюмый Петр. - Они же нас бить
сейчас придут. А потом будут судить за нападение на милицию и овладение оружием. Знаю их
штучки. Они нас бить будут, а мы? Молчать и щеки подставлять?
Но Иван Захарович был словно не в себе, он сиял и горел.
- Словом их пройми, словом! На то тебе Богом и право дано!
- Достал ты меня своим Богом! Атеист я, между прочим!
- Молчи! Готовься! Думай!
Но Петр не мог думать. Вернее, он думал лишь о том, как сбежать. Но ни стены, ни
железная дверь, ни маленькое зарешеченное окошко не оставляли никаких надежд на спасение.
Разве только дождаться, когда войдут, - и броситься? Но ведь с пистолетами войдут, суки!
Так и оказалось.
Внучко и Гавриилов, выставив дула, вошли, закрыли за собой дверь.
Улыбались.
- Держи обоих на мушке, - сказал Гавриилов, подошел к Петру и ударил его под дых.
Петр согнулся.
- Стойте! - закричал Иван Захарович. - Бить нас будете? Ладно! Но дайте ему сперва
слово сказать! Говори, Петр!
Петр молчал, стиснув зубы.
- Тогда я сам буду говорить! - объявил Иван Захарович. И начал: - Скажите мне, чего
добьетесь вы побоями? Правды? Но желающий сказать правду скажет ее и так, а не желающий
утаит. Если же и скажет под побоями, то велика ли цена той правде?
Гавриилов засмеялся и угостил его справа - но так, чтобы тот не упал и имел
возможность говорить. Гавриилову интересно стало послушать старика.
- Допустим, вы бьете преступника и злодея! - не смутился Иван Захарович. - Но
исправите ли вы его побоями? Нет, он лишь озлобится и нанесет обществу еще больше вреда!
Внучко угостил его слева.
- В чем смысл побоя, удара как такового? - светлея ликом, воскликнул Иван
Захарович. - В том, чтобы причинить боль! Но сравнима ли эта боль с той духовной болью, на
которую человек обрекает себя сам, а паче всего - бьющий?
Гавриилов приложил его справа.
- Следственно! - почти в восторге закричал Иван Захарович (мысленно блаженно вопя:
"Спасибо, Господи, за Тебя страдаю!"). - Следственно, битье - всякое! - есть действие
бессмысленное! Лишь то действие человека имеет смысл, каковое улучшает природу человека,
битье же избиваемому пользы не приносит, оно ему не нужно! Оно необходимо кому? -
бьющему! Вывод: бить кого-то или тыкать кулаком стену - нет никакой разницы! Тычьте
кулаками в стены, милые, результат тот же!
Внучко, обиженный предложением тыкать кулаками в стену, приложил старика слева
посильней прежнего, Иван Захарович упал.
- Пусть отдохнет, - сказал о нем Гавриилов и шагнул к Петру.
А Петр в это время - конечно, не подробно, а промельком в уме - вспомнил, как его
впервые поразила несвобода.
До семи лет ничего не стесняло.
Но вот он пошел в школу.
На одном из первых уроков учительница решила проверить память детей и задала учить
маленькое стихотворение, чтобы потом тут же, на уроке, его рассказать, а сама в это время
писала письмо в Салехард Алексею Рудольфовичу Антипову, красавцу и умнице, с которым
она полгода назад ехала до Полынска от Саранска, и тот успел объяснить ей свою жизнь, и
оставил адрес, и вот они переписываются (а через полгода, желая сделать ему сюрприз, она
поедет в Салехард и найдет Алексея Рудольфовича в окружении жены, детей, забот и мирных
трудов, а вовсе не в одиноком несчастьи, - и ее навсегда оставит романтическое
представление о жизни).
Петруша первым выучил стихотворение, поднял руку, рассказал - и пошел из класса.
- Куда это ты? - спросила учительница.
- А я всё.
- Ты-то всё, да другие-то не всё!
- Ну, пусть сидят, - рассудил маленький Петруша.
- И ты сиди.
- Зачем?
- Будешь слушать, как они отвечают.
- А чего слушать-то одно и то же?
- Сядь, я сказала! - исчерпала разумные доводы учительница.
- Зачем?
- Затем, что идет урок и с урока не уходят!
- Почему?
- Потому что ты школьник теперь, а не кто-нибудь.
Учительница сердилась: письмо было прервано на интересном моменте, - она
доказывала Алексею Рудольфовичу, что, даже не имея друзей близ себя, можно не чувствовать
себя одиноким, если есть где-то, пусть даже и вдалеке, тот, кто помнит о тебе, а ты помнишь о
нем...
А Петруша все стоял у двери.
- Ты сядешь или нет? - злилась учительница.
- А на кой?
- Не "на кой", а зачем?
- Ну, зачем?
- Заниматься, как и все.
- Все учат, а я выучил уже.
- А вот расскажем, другое задание будет.
- Скажите, сделаю.
- Слушай, Салабонов! Закон школы такой, что ученик слушает учительницу. Ты должен
меня слушать.
- А я слушаю.
- Так садись!
- Я и стоя слушать могу.
- Дурак! - взорвалась вдруг учительница. Горько ей сделалось и обидно: так хорошо
начиналось утро, так светло было на душе, а теперь явственно открылся ей мрак грядущего
года, наполненного мероприятиями по воспитанию дуболомистых детей железнодорожников.
Она вскочила, схватила Петрушу за плечо и поволокла его к парте, усадила его обеими руками,
словно желая навечно приклеить к сиденью.
Но едва отошла - Петруша вскочил и выбежал.
Уговорили его пойти опять в школу лишь через неделю.
Потом он, конечно, попривык к условиям несвободы и в школе, и, само собой, в армии; он
привык опытом, но душой и умом так и не понял. Однажды он читал историческую книгу про
Италию, и ему очень захотелось в Италию, но вдруг он понял, что скорее всего никогда не
попадет в Италию, - и даже заплакал...
Вот теперь мучает и жжет душу вопрос: почему он здесь, а не на воле?
Почему нельзя объяснять этим людям, что ему невозможно здесь находиться, что от этого
и ему, и им будет только хуже?
И эта мука была в Петре сильнее страха боли и даже страха смерти (впрочем, последнего
страха он никогда не имел).
- Ты меня лучше убей, сержант, - тихо сказал он приблизившемуся Гавриилову.
- Я тебя не только убью, я тебя на десять лет засажу за нападение на милицию, - сказал
Гавриилов, тоже почему-то шепотом.
- Я отсижу, - сказал Петр. - Но я выйду и убью тебя. Богом клянусь.
Ах, не надо бы Гавриилову глядеть в глаза Петра, а он - глянул. А глянув - дрогнул.
Хотел поднять руку - не поднимается рука.
И сказал Внучко:
- Ладно. Утром разберемся.
Внучко был не против: после выпивки, еды и физической работы над стариком он
притомился и хотел спать.
Гавриилов запер КПЗ и отправился домой, дома его ждали жена и пятилетний сын.
Через десять лет жене будет тридцать четыре, думал Гавриилов. Сыну - пятнадцать. А
самому Гавриилову - тридцать семь. Цветущий возраст. Только жить да жить...
Тьфу ты! Он отмахивался от глупых мыслей, но как отмахнуться от запечатлевшихся в
уме глаз Петра?
И чем ближе он подходил к дому, тем неприятней становилось на душе.
Взлаяла собака. Гавриилов вздрогнул. Напугала проклятая шавка так, что заколотилось
сердце. Он остановился, переводя дух.
Он посмотрел на мутное глубокое небо и почувствовал себя под ним утопшим. И сказал
себе негромко вслух: убьет!
Повернулся и быстро пошел назад.
Отомкнул КПЗ и, не заглядывая в камеру, ушел.
Иван Захарович охал от боли и удивления, когда Петр выводил его на волю.
- Как же ты их? Каким словом?
- Молча, - нехотя отвечал Петр.
Таишь силу? Ну, таи... (Господи, - мысленно добавил старик.)
Остаток ночи они провели в пути.
Углубились в лес, который был им не страшен теперь после людей.
Брели до рассвета.
Брели до высокого солнца, пока не потеплело, и набрели на полянку-пригорок, а в
исподножье пригорка - родничок в траве. Напились воды, умылись, заснули.
Оказались они, не ведая того, на территории госзаказника - и во все последующие дни
никого не видели и никто не видел их. Так они и оставались на этой полянке, живя в
шалаше, - до середины сентября.
Через две недели резко обозначились скулы Петра.
Он молчал. Читал Библию. То усмехался - от чего Ивана Захаровича оторопь брала, то
удивленно поднимал брови, словно увидев что-то знакомое, - и Ивану Захаровичу
становилось почему-то еще страшнее.
Через три недели Петр ушел от Ивана Захаровича и построил на другом краю поляны себе
шалаш. Библию с собой не взял.
Через месяц, ночью, Иван Захарович, спавший чутко, увидел, как тень склонилась над
ним, рука потянулась к пазухе, где был хлеб. Долго, очень долго была в таком положении рука
- и опустилась. Послышался всхлип.
Через тридцать пять дней с начала поста Иван Захарович утром обнаружил, что не может
встать. Он пересилил себя и пополз к шалашу Петра. Тот, обросший волосами, отощавший до
ребер, но казавшийся от этого огромнее, чем был на самом деле, лежал на спине, словно
придавленный к земле, и глядел в небо сквозь прутья шалаша.
- Встать можешь? - шепнул Иван Захарович.
Петр не ответил.
- Нет, Петруша. Так не годится. Я полагаю, Христос что-то ел все-таки. Ягоды. И эти.
Акриды. Кузнечики, что ль? В кузнечике тоже жива
...Закладка в соц.сетях
