Жанр: Драма
Боем живет истребитель
... Когда вынырнул и, дрожа от страха,
кое-как выкарабкался на берег, - там уже никого не было. С перепугу в чем мать
родила примчался домой, забился в угол и заревел. К моему удивлению, дома никого
не оказалось. Успокоившись, оделся, выбежал на улицу. И тут вижу: вся в слезах,
размахивая брошенными мной с перепугу трусиками, крича: "Утонул, утонул", бежит
моя мать. Увидела меня - остолбенела, придя в себя - отстегала меня трусиками, а
потом бросилась целовать. Оказывается, панику подняли прибежавшие в деревню мои
товарищи.
...Устав до предела, валюсь в постель и засыпаю.
- Скоморох, вставай, вылет, - слышу, кричит в ухо Мартынов.
Я вскочил, глянул на часы - мать честная! - проспал двенадцать часов!
- Шевелись, Коля, ведущие ждут нас...
Евтодиенко - Мартынов, Попов - Лаптев, Кубарев - я вылетаем в район Туапсе. У
меня еще не прошло тяжелое впечатление от вчерашних событий, а тут снова вылет.
В район Туапсе пришли благополучно. Там обнаружили ФВ-189 и снова, как в первом
бою, все разом навалились на него.
Кубарев, увидев, что получается свалка, ушел вверх. Я - неотступно за ним. И
встречаем пару "мессеров". Это тот случай, о котором говорил Дмитриев. "Мессеры"
не стали ввязываться с нами в бой, они торопились выручить свою "раму". Кубарев
стал разворачиваться за ними, я следом, и вдруг вижу вокруг себя шнуры
эрликонов. Оглядываюсь - четыре "мессера". Они решительно отсекли меня от
Кубарева. Черт подери, почему мне так "везет" на четверки? Разве на моей машине
написано, что я молодой летчик и со мной можно разделываться безнаказанно?
Кубарев был связан боем с парой. Я - с четверкой. Евтодиенко и Попов с ведомыми
добивали "раму". Карусель вертелась минут десять. "Вчера - пронесло, сегодня -
доконают", - такие мысли мелькали в голове.
Я ожесточенно отбивался. Очереди давал одну за другой. Но ни одна из них не
достигала цели. И это несмотря на то, что несколько раз я бил прямо в упор.
Бронированные они, что ли?
Мое спасение было в том, чтобы уйти вниз, к своим. Но немцы не дают мне
снизиться. Как же быть? Вот один заходит в атаку. Жму гашетку - очередь. Немец
ныряет вниз. Я за ним, преследую его, бью из всего оружия. Скорость у него
больше - он уходит. Вижу рядом наш ЛаГГ-3 - это Сережа Лаптев. Он помахал
крыльями - пристраивайся, мол. Они, оказывается, "раму" сбили и теперь
готовились к бою с "мессершмиттами". Но те, увидев, что мы собрались вместе,
убрались восвояси.
Все живы, здоровы, пополнили боевой счет полка,- довольные собой, возвращаемся
домой. Стоит яркий солнечный день. Внизу - красивый вечнозеленый Сочи, голубое
море слепит.
- Ну вот, Коля, ты уже не только отбиваешься, но и сам нападаешь, - сказал на
земле Евтодиенко.
- Какое там нападаешь... Пока только отбиваюсь. Вот тебе и "адлер" - значит
"орел"!
- Ничего, Коля, у нас на Украине говорят: "За одного бытого двох небытых дають"...
Мы проведем еще несколько напряженнейших боев. И я обнаружу одну неприятную
странность: мои очереди все время проходят мимо целей, В чем дело? Рассказал об
этом Евтодиенко.
- Да, тут есть над чем подумать. Идем к Микитченко, - предложил он.
Выслушав меня, Яков Иванович приказал на две недели засесть за учебники по
теории воздушной стрельбы.
Двух недель оказалось достаточно, чтобы я сам разобрался в том, почему мои
снаряды не достигают цели. Я просто-напросто не брал нужного упреждения, не
осуществлял слежения, открывая огонь с большой дистанции.
Микитченко принял у меня своеобразный зачет, заставил тренироваться в
прицеливании.
Снова уходим на боевое задание. И опять: Евтодиенко - Мартынов, Ермилов -
Скоморохов.
На этот раз я вылетал без особого энтузиазма. Было какое-то нехорошее
предчувствие. И оно оправдалось. Снова я оказался один в клещах у четверки
"мессеров", снова с большим трудом вырвался, и спасли меня наши зенитчики.
- Первый урок так и не пошел впрок, - жестко бросил мне Ермилов.
- Да, вы правы, - ответил я, - но разве ведущий не должен беспокоиться о
ведомом?
- Дело ведущего - искать врага.
На том наш разговор и закончился, но мне он никакой ясности не принес.
Ведущий и ведомый...
Может ли воин, ища врага, которого поразит его меч, забывать о своем щите?
Пара - два бойца. Меч и щит!
Это не исключает, а предполагает активные действия в бою обоих. А может
случиться, что щит станет мечом, поменяются ролями. Ведущий обязан постоянно
держать в поле зрения ведомого, всегда помнить и заботиться о нем.
Но у нас почему-то на эту тему разговоров не велось. Все сводилось к внушению
ведомым: любой ценой держитесь своего места в строю, обеспечивайте действия
командира. И не допускалось никаких вариантов. А ведь бой не проведешь только по
одной заранее разработанной схеме.
Вот такие возникали мысли. Поделился с Володей Евтодиенко, и у нас состоялся
долгий, интересный разговор, оставивший глубокий след в моей душе. Наступит
время, мне доверят быть ведущим пары, и я буду делать все для того, чтобы мои
ведомые не оказывались в тех ситуациях, которые довелось пережить самому...
Наступал Новый, 1943 год. Первый новогодний праздник во фронтовой обстановке.
Настроение у всех бодрое: положение на советско-германском фронте склонялось
явно в нашу пользу. Перед фашистским натиском устояли колыбель революции
Ленинград и сердце нашей Родины Москва, немцы попали в котел под Сталинградом.
Всем нам стали видны перспективы близкой победы в битве за Кавказ.
Размышляя над итогами прошлого года, каждый из нас взвешивал, оценивал свой
вклад в дело борьбы с ненавистным врагом.
Мои итоги не могли меня утешить. Сколько ни перебирал я в памяти события года, -
все равно получалось, что сделано мною мало. Ни разу не отличился в воздушных
боях, не сбил ни одного стервятника. Сам же успел побывать в сложных переплетах
и спасся чудом.
Стало мне обидно и грустно. Может быть, я просто неудачник? Ведь не всем же дано
отличаться?
За праздничным столом командир и комиссар поздравили всех, коротко рассказали о
результатах наших боевых действий; отметили лучших людей полка.
Мне очень хотелось, чтобы кто-то хоть что-нибудь сказал обо мне. Плохое или
хорошее - все равно, лишь бы только знать, что и я не забыт. И дождался:
приказом по полку в числе других мне было присвоено звание старшего сержанта.
Все-таки расту!
В конце праздничного вечера командир полка сказал:
- Товарищи, с завтрашнего дня всем готовиться к новым большим событиям. Они
могут начаться внезапно, от нас потребуется максимум сил и напряжения.
Это сообщение подтвердили ходившие слухи о готовящихся операциях Черноморской
группы под кодовыми названиями "Горы" и "Море", о которых мы узнаем потом. Оно
лучше всех тостов подняло наш боевой дух. Предстоит настоящая работа.
Исключительное впечатление осталось от самодеятельного новогоднего концерта.
Номера подготовили в основном женщины из БАО, возглавляемого майором Певзнером.
Мы неистово хлопали в ладоши, кричали "Браво!", "Бис!", наши артисты мило
раскланивались и дарили обворожительные улыбки.
Как много значили вот такие концерты на фронте! Они пробуждали дорогие сердцу
воспоминания, обостряли чувство любви к Родине, к невестам, с которыми нас
разлучила война.
Возвратясь в свою комнату после новогоднего вечера, я написал письмо Маше. В нем
все еще не было слов любви, но, наверное, чувствовалась неизъяснимая грусть о
далеком родном существе.
...Утро первого января 1943 года застало нас на аэродроме.
Комиссары эскадрилий, собрав личный состав, проводили политбеседы. Накануне полк
пополнился третьей эскадрильей - во главе с капитаном Ковалевым. Народу прибыло,
и политработникам дел прибавилось. Полк надо было морально подготовить к
предстоящим серьезным испытаниям. Нам зачитывались письма родителей, поступавшие
из первых освобождаемых нашими войсками сел и городов, рассказы очевидцев о
гитлеровских злодеяниях, газетные статьи, сообщения радро. Каждое слово
комиссара звало к мщению; работали с небывалым упорством.
Все мы жили предчувствием большого наступления. Но пока суд да дело - боевые
вылеты продолжались. И тут мы пережили горечь первых потерь. Сначала не вернулся
штурман полка Поляков. Вслед за ним теряем Сашу Девкина. Ушли, как всегда, на
задание, и больше мы их не увидели. Жутко было сознавать - друзья бесследно
исчезли. То ли разбились в горах, то ли их поглотило бездонное море...
Вскоре довелось пережить и трагедию с Лаптевым. Погиб Сергей не от вражеский
пули. Вместе с ведущим Анатолием Поповым они уходили от преследовавших их
"мессеров". Шли над самой водой. Море штормило, и самолет Сергея, зацепившись за
гребень волны, нырнул в пучину,
Через три дня рыбаки подобрали на берегу его тело. Мы со всеми почестями
похоронили летчика-истребителя Сергея Лаптева на территории санатория
"Известия", в котором жили. Могила эта и сейчас там - под могучим развесистым
платаном. За ней бережно ухаживают местные жители, пионеры, ее посещают
отдыхающие и туристы. Каждый раз, приезжая в Сочи, я тоже бываю у этой дорогой
для меня могилы соратника по кавказскому небу,
Гибель друзей угнетала.
Не ждет ли такая же участь и меня?
Мое настроение подметил майор Микитченко. Отозвал в сторонку:
- Негоже боевому летчику унывать. Тем более комсомольцу. Посмотри на наших
коммунистов: от неудач только мужают сердцем, ярость в них закипает...
Я мысленно поблагодарил комэска. И за его слова, и за то, что не оставил меня
один на один со своими мыслями.
- А сейчас, старший сержант Скоморохов, собирайтесь на разведку с Кубаревым, -
решительно закончил Микитченко.
В полете все, что угнетало тебя, уходит на второй план.
Вслед за Кубаревым начинаю разбег. Смотрю - его сносит в сторону, он замедляет
движение, разворачивается. Что делать? Мне поздно прекращать взлет - вот-вот
оторвусь от земли. Уже в воздухе оглянулся - Кубарев снова стартует. Порядок,
значит, правильное решение принял! Но дальше - больше. Кубарев догнал меня,
потом начал отставать, развернулся, пошел обратно. Причину выяснить не могу. У
ведомых не было передатчиков. Садиться за ним или лететь? Сядешь - могут
упрекнуть в отсутствии самостоятельности, уйдешь один - скажут: чересчур
самостоятелен.
Надо принимать решение. Смотрю на часы - скоро 16.00. Совсем немного времени до
наступления темноты. Значит, никто другой не сможет выполнить задание.
Будь что будет - надо лететь...
Над линией фронта следил за воздушной обстановкой, наблюдал за землей и
тщательно работал с картой. Мне никто не мешал - небо было чистым. С хорошими
данными вернулся домой. Был уверен, что заслужу похвалу. Но, вопреки ожиданию,
получил выговор. Оказывается, Кубарев вначале не выдержал направление разбега, а
потом у него перегрелся мотор из-за забитого грязью радиатора.
- Вот такие необдуманные решения и приводят к жертвам, - сказал мне
Микитченко. - Истребителю, да еще молодому, рискованно одному ходить на задания.
Опять я попал впросак. До каких же пор это будет?
А командир полка между тем запомнил, что данные были доставлены мной точные. И
через несколько дней мне поручают совершить полет на разведку в район Туапсе в
качестве ведущего. Ведомый - Сергей Шахбазян.
Эх, знать бы заранее, чем закончится этот полет!
В районе Туапсе мы с Сергеем увидели девятку "юнкерсов", заходивших бомбить
город и корабли, стоявшие на рейде.
Как быть? У нас четкое задание-разведка. Исчерпывающая инструкция: в бой не
вступать.
Скрепя сердце проходим мимо.
А фашисты уже начинают изготавливаться к бомбометанию. Внизу наш город, наши
люди. Я же никогда не прощу себе, если дам этим гадам отбомбиться...
Разворачиваю машину в сторону "юнкерсов". Бросаю взгляд назад - Сергей идет
следом.
Вместе врезаемся во вражеский строй, стреляем из всего бортового оружия. Оба не
думаем о том, чтобы кого-то сбить, только бы не дать им прицельно отбомбиться.
Мы своего достигли... "Юнкерсы" рассыпались в разные стороны, бомбы их посыпались
в море, но не на город. Один самолет даже задымил, не знаю от чьей очереди,
однако ушел.
Разделавшись с бомбовозами, вспомнил, что надо провести разведку. А времени в
обрез. Проскочили в направлении к Краснодару, кое-что посмотрели, нанесли на
карту - и назад.
На земле, пока шли на доклад, договорились с Сергеем: о бое - ни гу-гу, скажем,
что в районе разведки неважная погода, мало раздобыли сведений.
Заместитель начальника штаба весельчак майор Бравиков выслушал нас,
неодобрительно покачал головой:
- Не густо, но и не пусто, в следующий раз будет наваристее...
По дороге на отдых нас встретил Евтодиенко. Строго спросил:
- Вели бой?
- Кто сказал? - вырвалось у нас.
- Оружейники. Вы почти все снаряды израсходовали.
Мы опустили очи долу. Глупцы! Ну, будет головомойка...
Где-то около двенадцати ночи меня будят:
- Скоморох, к командиру полка...
Все, теперь держись!
Вопреки ожиданию Мелентьев был спокоен, деловит.
- Звонят из штаба. Спрашивают, кто разогнал над Туапсе девятку "юнкерсов".
Сегодня там было три наших пары. Не знаешь, кто бы мог это сделать?
- Никак нет, не знаю, товарищ майор!
- Тогда иди продолжай отдыхать.
Утром Мелентьев вызвал меня снова.
- Чего же ты скрываешь, Скоморохов, что вели бой?
- Так нам же нельзя было в него ввязываться...
- Ладно уж, победителей не судят. Вас благодарят жители Туапсе и моряки. Они
говорят, что вы сбили одного "юнкерса".
- Нет, только подбили.
- Ну что ж, молодцы! Сегодня комиссар расскажет о вас всему полку...
Переменчиво счастье воздушного бойца. Мы убеждались в этом много раз. Иной раз
делаешь все, как учили, как требуется, - попадаешь в немилость. А бывает, как
случилось у нас с Шахбазяном, и ходишь в королях.
Но как бы там ни было, а мы, молодые, чувствовали: набираемся сил, крепнут наши
крылья.
В первой половине января черноморская группа Закавказского фронта приступила к
осуществлению операций "Горы" и "Море".
Этот период ознаменовался для меня памятным событием - первым сбитым самолетом.
Дело было так. С Евтодиенко вылетели на прикрытие наступающих наземных войск.
Мы внутренне собрались, приготовились к встрече с противником. Я уже чувствовал
себя несколько свободнее, прежней неприятной скованности и нервозности не
испытывал. Мое лицо, которое я то и дело видел в зеркале, уже не было
перекошенным от напряжения. Мало того, я научился умело уклоняться от огня
противника. Скажем, стреляет "мессер" слева - ныряю под него. Теперь тот, что
справа, стрелять не будет - в своего попадет. Иногда я просто нырял под первую
трассу, тогда вторая обязательно проходила надо мной.
Рассказывал об этом товарищам, они посмеивались в ответ: мол, тоже еще тактика!
Но когда выяснилось, что, несмотря на все перепалки, в которые я попадал, на
моем самолете еще не имелось ни единой пробоины, - насмешки прекратились.
После первых неудач понял я одну немудреную истину: летчик в воздухе, как
водитель на улицах большого города, должен быть осмотрительным и расторопным,
иначе все будут мчаться мимо, а ты - торчать на месте. Тебя обойдут даже те, кто
гораздо хуже владеет машиной. А нам недоставало именно такой напористости.
Под нами - Лазаревская. Углубляемся километров на двадцать пять в сторону гор.
Внизу ожесточенный бой, в воздухе - спокойно. Неужели так никого и не встретим?
А что это чернеет вдали? Может, показалось? Иначе Евтодиенко увидел бы тоже...
Нет, он не видит - точка чернеет как раз в секторе, неудобном для просмотра
ведущим.
Я уже ясно различаю контуры "фоккера". Прибавляю обороты, выхожу чуть вперед,
чтобы обратить на себя внимание Евтодиенко. Вижу его красивое, с черными бровями
лицо. Показываю: немец! Он отвечает по радио: "Не вижу, атакуй, прикрою".
Я давно мечтал о встрече один на один с врагом. Но как-то не получалось - то
прикрывал ведущего, то отбивался от "мессеров". И вот этот момент пришел - мой
командир предоставил мне свободу действий, сам стал на прикрытие. Сейчас будет
первая схватка. Чем она закончится?
Нас, конечно, двое. Но это же проклятущая "рама". Мы знали: если сразу ее не
сразишь - потом трудно управиться.
Володя всем своим поведением как бы напутствовал меня: дерзай!
Захожу в атаку сверху, сзади. ФВ-189 растет, растет в прицеле - пора открывать
огонь. Жму гашетки - мимо. Расходимся метрах в двадцати. Иду на косую петлю, не
выпускаю "раму" из поля зрения. А она, развернувшись, ухитрилась пристроиться в
хвост Евтодиенко. На полной скорости захожу фашисту в лоб, бью по нему. От
"рамы" что-то отлетает, она у меня на глазах вспыхивает. Но еще держится в
воздухе. Начинает уходить, отбиваясь теперь от Евтодиенко. Видимо, немец решил,
что я уже свое сделал, ушел в сторону.
Но я не выпускал из своего поля зрения оба самолета. Снова завернул косую петлю,
вышел прямо на "раму" и дал очередь по бензобакам. Клевок. Шлейф дыма. Удар о
скалы.
Неописуемая радость охватила меня. Я что-то закричал, бросил машину туда-сюда,
взвился почти свечой в небо.
А Евтодиенко, мой бывалый командир и надежный товарищ, ходил в это время чуть в
сторонке и стерег меня. Он уже знал, что многие погибали именно в порыве
беспечной радости от первого боевого успеха, и смотрел в оба.
На земле он сказал Микитченко:
- Скоморохов уже сам может учить других воевать...
Я при этих словах страшно смутился, понимая, что меня перехваливают, но все же
слышать такое было очень приятно.
Тронуло меня поздравление механика - старшего сержанта Мартюшева:
- Мне ни разу не приходилось еще латать дыры на нашем самолете. Я знал, что вы
скоро вернетесь с победой. Поздравляю, командир, от всего сердца...
Мартюшев - уважаемый в эскадрилье человек, мой друг и наставник в житейских
делах. Тридцатисемилетний сверхсрочник, он в свое время летал стрелком-радистом
с В. Судцом в Монголии. Его оценка для меня многое значила.
На войне смена настроений происходит с невероятной быстротой. На второй день не
вернулся с задания Коля Аверкин. Его все ценили за сердечность, душевность,
веселый нрав. Он всем был нужен. И вдруг Коли не стало. В столовой остался
нетронутым ужин, никто не прикасался к его аккуратно заправленной койке. Не
хотелось верить в гибель Аверкина. И утром он явился в полк после недолгой, но
по-своему удивительной одиссеи.
Его сбили "мессеры" в сорока километрах от берега. Он на парашюте благополучно
приводнился. Несколько часов болтался среди холодных волн. А вечером, когда
окончательно окоченел, вдруг в сумерках увидел всплывшую акулу. Его охватил
неимоверный страх. А акула преспокойно приблизилась, на ней вдруг появился
человек.
- Кто ты, отзовись! - раздалось по-русски. Аверкин сообразил, наконец, что это
подводная лодка, но чья - не поймет. Вытащил пистолет. А с лодки снова:
- Греби сюда, нам некогда волынку тянуть...
Вот это - "волынку тянуть" и успокоило Аверкина. Свои!
Забрали его подводники, обсушили, обогрели, накормили, чаем напоили и на берег
высадили.
Все бы подобные истории так заканчивались! Мы вспомнили о Полякове, Девкине.
Надежд на их возвращение уже не было.
А жизнь между тем продолжалась. И приносила новые радости и огорчения. После
первого сбитого "фоккера" командиры стали относиться ко мне с большим доверием.
Во всяком случае, чувствовалось, что "сюрпризов" от меня не ждали.
Только оказалась такая уверенность преждевременной.
Отправились мы с Сергеем Шахбазяном снова на разведку. По пути встретили
облачность. Нам бы повернуть обратно - слепому полету не были обучены. Нет, мы
стали искать долины и ущелья, пытались преодолеть горный хребет. Северовосточное
Туапсе нашли лазейку, проскочили в район разведки Краснодар -
Крымская. Но по мере нашего продвижения на запад облачность все сгущалась, а мы
все шли вперед, по крупицам собирая данные о противнике, не подозревая о том,
что по собственной воле попадаем в западню.
Выполнив задание, решили возвращаться, воспользовавшись прежней лазейкой. Но не
тут-то было: она оказалась закрытой облаками.
Что делать? Под нами - оккупированная врагом Адыгея. О вынужденной посадке не
хотелось и думать. Где же выход? Я проклинал себя за то, что поступил вопреки
здравому смыслу - в самом начале не повернул обратно.
Оставалось одно - пробиваться сквозь облака.
Спросил Шаха, так звали его все, согласен ли он. Тот в ответ одобрительно
покачал крыльями.
Решено! Даю команду Шаху на пробивание облаков и сам лихо вхожу в них.
Меня начало бросать вверх-вниз, скорость то нарастает, то падает. Мелькнула
мысль: прыгать! Я ни разу еще не пользовался парашютом, не знал, как это
делается. Так уж вышло, что не приходилось прыгать. Первый раз приземлился под
белым куполом уже в пятидесятом году.
Ну так вот, мысль о прыжке отброшена, а что же делать?
С трудом установил постоянную скорость - триста двадцать километров. Затем
поставил машину так, чтобы она шла без кренов, с небольшим набором высоты. И
вдруг до меня доходит, что иду-то я курсом вдоль горной гряды, а не поперек ее,
как следовало бы. И никак не могу сообразить, как этот курс взять. Пока
размышлял - высота стала две тысячи пятьсот метров. Прошел пять-шесть минут
горизонтально - стал снижаться, скорость разогнал до четырехсот пятидесяти
километров в час. Тяну ручку на себя, снова становлюсь в горизонтальный полет
уже на высоте 1500 метров. На компасе - 140 градусов, то есть я опять
практически иду вдоль гор. Надо начинать все сначала. Но это не так просто. Хочу
повернуть вправо, а мне кажется, что машина и без того идет с сильным правым
креном. Страшное это дело - иллюзии. Неимоверного труда стоило мне выйти на
нужный курс. Но уверенности, что все кончится благополучно, нет.
Я весь мокрый. Потерял ориентировку, не знаю, где точно нахожусь, что с Сергеем.
Нервничаю. Злюсь.
Все это напомнило мне случай на Волге, когда мы, пацаны, ныряли под баржи.
Сначала под одну, потом сразу под две. И как-то получилось, что рядом появилась
третья, а я этого не заметил. Нырнул, а как вынырнуть - не знаю. Куда ни ткнусь
- всюду днища. Решил, что пошел вдоль них. Рванулся туда-сюда - нет выхода.
Полуживой, еле выбрался тогда из глубины.
Точно такое же чувство безысходности испытывал я и сейчас. И вдруг в небольшом
просвете в облаках заголубело море. А я был убежден, что кручусь над горами,
боялся столкновения с ними.
Разворот, снижение. Пробкой выскакиваю из облаков на высоте 600 метров. Перевожу
дух, встаю в вираж. Верчусь на месте и соображаю, как к берегу выйти. Прикинул
так и сяк, установил курс 70 градусов и минут через семь увидел береговую черту.
Выскочил где-то между Лазаревской и Сочи.
Теперь надо разыскать Сергея. Жму кнопку передатчика:
- Шах, я Скоморох. Если слышишь меня - иди к Сочи, я там стану в вираж.
Шахбазян не мог ответить, у него был только приемник. Но он, переживший то же,
что и я, услыхал меня, взял курс на Сочи.
Прямо над центром города и состоялась наша встреча. Мы страшно обрадовались
тому, что все обошлось, наше настроение омрачала только перспектива встречи с
командирами. Что скажем? Разведданные у нас скромные... Возвращались домой, как
провинившиеся школьники.
Не буду рассказывать, что было на земле. Нам крепко досталось, особенно мне, как
ведущему. Надвигалась и более сильная гроза, да прошла стороной. Случилось так,
что к нам прибыл командир дивизии Герой Советского Союза полковник Н. Ф.
Баланов. Узнав о нашем полете, вызвал к себе, подробно расспросил каждого и
пришел к выводу, что, несмотря на то что мы поступили вопреки здравому смыслу,
войдя в облака, потом все же проявили выдержку и находчивость, следуя логике, за
первое заслуживаем наказания, за второе - похвалы, плюс на минус - остается
ноль.
- Впредь не допускайте таких глупостей, - сказал комдив, - а сейчас вы свободны.
Да, Скоморохов, а с вами я завтра сам слетаю, посмотрю, что вы за птица.
Правду говоря, облака нас стали меньше страшить. А для боя это значило многое.
Утром следующего дня мы снова встретились с Балановым. Среднего роста, плотный,
с мужественным лицом, в блестящем кожаном реглане, сверкающих хромовых сапогах,
он покорял всех с первой встречи. Умел во всем разобраться, легко решить любое
дело, умно поговорить, посмеяться.
И вот мне предстояло идти с ним ведомым. Мы взлетели. Был воздушный бой.
Крутились, как в чертовом колесе. Баланов несколько раз выходил прямо в упор на
"мессеров". Но... не стрелял. Ничего не понимая, я поражался этому, однако
предпринимать что-либо не решался, тянулся за Балановым, как нитка за иголкой,
зорко охраняя его.
Бой закончился вничью. На аэродроме Баланов выскочил из кабины до невероятности
разгневанный - таким у нас его еще никто не видел. Бросился к капоту, откинул
его, зло ругнулся: лента с патронами не была присоединена к приемнику оружия.
- А ты чего не стрелял?
- Вас прикрывал...
- Кто вас так учил? Ведомый не только прикрывает, но и в бой вступает когда
нужно.
Вот это я действительно слышал впервые. И слышал не от кого-нибудь - от героя
Испании, лучшего из наших воздушных бойцов, человека, познавшего все тонкости
нелегкой профессии летчика-истребителя!
Немного придя в себя, полковник Баланов дружески хлопнул меня по плечу:
- За то, что прикрыл надежно, - спасибо! А из остального сделай выводы на
будущее.
Так поступить мог, только сильный, знающий себе цену человек. Баланов именно
таким и был.
...Операции "Горы" и "Море" проводились в жизнь без особого успеха. Но тем не
менее наши войска продвигались вперед. Так, в целом в ходе январских боев войска
Закавказского фронта, используя успех советских войск под Сталинградом,
освободили большую территорию Северного Кавказа, вышли к Азовскому морю и во
взаимодействии с войсками Южного фронта преградили основным силам гитлеровцев
путь отхода через Ростов. В январе 1943 года на Черноморском побережье Кавказа
было всего шесть полных летных дней, тринадцать-ограниченно летных. И тем не
менее части 5-й воздушной армии произвели почти в два раза больше самолетовылетов,
чем в декабре. Это относится и к нашему 164-му истребительному
авиационному полк
...Закладка в соц.сетях
