Жанр: Драма
Бог любит смех
...ти передачу. Она согласилась пойти
со мной. Я объяснил, что уже несколько лет не танцевал, и что, может
быть, мы лучше приготовимся к субботе, если будем вместе ужинать и танцевать
три следующих вечера.
Я следил за выражением глаз и видел: Северную Атлантику, Неаполитанский
залив, наконец, голубизну яиц малиновки! Со вздохом облегчения я допил
свой кофе.
Когда я возвратился на студию, парни меня ждали. Маллиган подготовил
их к рассказу о неудаче.
"Ну?" — спросил он.
Я улыбнулся.
"Убери этот глупый оскал со своего лица, — сказал Джо, — и расскажи
нам, что было".
Я начал голосом, которым я всегда представлял старую сладкую дирижерскую
палочку
— Гая Ломбардо: "Есть девушки, которыми вы увлекаетесь. Есть..."
"Это неважно, — прервал Маллиган. — Как ты заплатил за завтрак?" "Она
платила, — сказал я им, стряхивая пепел моей сигареты на башмаки Маллигана.
Я потребовал свои пять долларов и ушел делать спортивную программу,
мурлыча "Лишь Жиголо".
Я зашел за Маргарет в субботу и прежде всего заметил, что она сняла
свое бриллиантовое обручальное кольцо. Когда мы танцевали после передачи,
я подумал, как подходят к случаю завораживающие слова, которые пела
труба Сатчмо:
Марджи! Я весь в думах о тебе, Марджи.
Это было правдой уже три дня и три ночи.
Я всем расскажу, что люблю тебя.
Не забудь, что ты мне обещала.
Я дом купил и кольцо, и все остальное...
Стоп, повеса, предостерег я себя. Ты отец трехлетнего сына и пятилетнего
сына.
Хорошо строить воздушные замки, но не жить в них.
Во время последнего вальса она сказала: "Я кое-что хочу тебе сказать.
Это может тебя удивить".
Удивить меня! Подожди, пока я выложу новости о моем семейном положении.
Я знал, что ей не сказать ничего такого, что бы перевесило это.
Она мне улыбнулась. "Ты интересуешься религией?" Я чуть не выронил
ее. Она все-таки меня удивила.
"Только не эту минуту", — сказал я откровенно.
"Ты заинтересуешься, когда услышишь, в чем дело", — сказала она весело.
Я выразил сомнение.
"Я знаю, что в тот момент, когда ты смотрел на меня через окно студии,
между нами возникло что-то важное. С тех пор я все хотела тебе это
сказать. Поедем куда-нибудь и поговорим об этом".
Мы поехали на пляж. Некто подготовил великолепные декорации для этой
сцены:
полная луна, мягкий песок и ласковые волны. Мы оставили радио в машине
включенным. Это был Хэл Кэмп в отеле Дрейка, и Скинни Иннис выводил
тремоло в "Ночи и дне" так, как только он это умеет. Я взял руку Маргарет
и как бы невзначай поинтересовался:
"Что случилось с твоим бриллиантовым кольцом?" "О, это! — сказала
она с легким смехом. И это было все, что она сказала об этом
— вплоть до сегодняшнего дня.
Я часто думал, кто был этот бедняга, и втыкал ли он булавки в тряпичную
куклу, похожую на меня. Я решил, что был недостаточно честен, и что
она может захотеть вернуть кольцо на место, когда все узнает, поэтому
сказал прямо: "У меня двое сыновей".
Я ожидал, что лава извергнется из Везувия. Но извержения не было --
было значительно холоднее.
"Но жены нет", — добавил я быстро.
"Мальчики — это прекрасно, — сказала она. — Я всегда хотела иметь
пятерых".
Я подумал, что, вот бы ее пятеро включали двух моих. Это было приятная
мысль.
Постпенно я успокоился и рассказал ей все о дедушке, Миннесоте и своем
видении.
Она была очень удивлена.
"Как странно! — сказала она. — Это было примерно в то время, когда
он был в Миннеаполисе".
"Кто?" "Абдул-Баха".
"Кто?" "Сын Бахауллы".
"О! — сказал я, совершенно озадаченный, — это все объясняет. Ничто
не может внести такую кристальную ясность, как откровенный ответ".
"Извини, — сказала она, смеясь. — Бахаулла был основателем Веры Бахаи".
"Имя звучит по-восточному".
Она расмеялась. "Конечно. А как, ты думаешь, звучало имя Иисус Христос
для римлян? Как Джон Смит?" Еще пять минут назад я элегантно подводил
разговор к теме любви и брака, а теперь неожиданно оказался в середине
Нового Завета.
Я сказал себе: "Осторожнее. Эта Далила может остричь тебя".
Я прервал разговор, подняв ее с песка.
"Я, пожалуй, пойду домой, — резко сказал я. — У меня рано передача".
"Конечно". — Ее глаза глядели еще дружелюбно, но с обидой.
Мы оба молчали, пока автомобиль скользил вдоль Лэйкшор-Драйв.
Как я мог объяснить, не оскорбив ее чувств, что единственная тема,
которую мне никак не хотелось обсуждать в эти дни, это религия.
Я говорил об этом нетерпеливо и с энтузиазмом многие годы со всеми
подряд, но встречал только все более прохладный прием, и, наконец, счел
весьма разумным компромисс, который позволил нам с дедом воссоединиться
так много лет назад: "Вы можете говорить о Боге, но не трогайте церкви".
Я внимательно изучал каждую религию, секту, культ и верование, какие
только смог обнаружить на Востоке и на Западе. Сначала я надеялся обнаружить
где-нибудь нечто, что выведет меня на тот удивительный образ из
моего сна, или, по крайней мере, объяснит его значение. Искал я напрасно,
со все убывающим интересом, пока, в конце концов, не был сыт религией
по горло. И я бросил это.
Три года я никому не говорил о своем видении. Сегодня вечером --
впервые, и рассказал я об этом Маргарет только потому, что хотел, чтобы
она знала обо мне все, прежде чем я предложу ей выйти за меня замуж.
Ночь отражала мое настроение. Луна исчезла, спрятавшись за темными
тучами.
Вскоре начался дождь. Я включил "дворники". Они монотонно ширкали
взад и вперед, и в такт им, я мысленно говорил:
"Проклятье!" Я зажег сигарету. Неожиданно в моей памяти вспыхнули
слова деда, произнесенные им в день, когда он привел доктора, чтобы тот
в первый раз взглянул на меня. Я все рвался поиграть с Джимми Миддлтоном,
несмотря на то, что он болел свинкой.
Дед сказал: "Нет". Я прокрался через заднюю дверь к Миддлтонам, и был
выставлен из дома. Я приставил лестницу к стене и влез в спальню Джимми.
Мы сыграли три партии в шашки. Он проиграл, но наверстал свое впоследствии.
Вскоре мои щеки надулись, как главный парус галеона. Когда дед
привел в мою комнату доктора, он сказал: "Я хочу, чтобы ты познакомился
с моим свиноголовым внуком".
Неужели и теперь я был свиноголовым? Тут я ничего не мог поделать. Я
оставил машину у подъезда Маргарет.
"Прости", — сказал я.
"Ничего. Ты можешь взять до утра машину".
"Нет, спасибо, — сказал я сдержанно. — Я люблю гулять под дождем".
"Я дам тебе плащ".
"Не беспокойся".
"Подожди здесь, — настаивала она. — Пожалуйста". Она быстро взбежала
по ступенькам. Вернулась она без плаща, но в руки мне сунула книгу.
"Прочти это, -сказала она мне. — Мне кажется, ты найдешь здесь кое-что,
что крепко удивит тебя".
Несмотря на мою холодность, она держалась, как ни в чем не бывало. Ее
глаза были теплы и светились каким-то внутренним счастьем.
Она выглядела так соблазнительно, что я забыл про свое настроение и
наклонился, чтобы поцеловать ее.
"Не сегодня, — сказала она. — Я слишком взволнована из-за того, что
ты прочтешь эту книгу". Потом она наклонилась сама и, неожиданно поцеловав
меня, побежала назад вверх по лестнице.
Этот незаслуженный поцелуй согревал меня по дороге домой, но он не
мог сохранить меня сухим. Мое состояние отрешенности лучше всего передают
мои слова, которые я произнес, когда обнаружил, что промок до нитки.
Я вдруг остановился в дверях и сказал: "О Господи! Что я сделал с плащом,
который она дала мне?" Я бросил книгу на кровать и переоделся в пижаму.
Я сделал сэндвич из маринованного, с укропом, огурчика и французской
булки, и чашку крепкого черного кофе. Когда я залезал в кровать,
книга упала на пол. Я было о ней совсем забыл.
Я поднял ее и начал листать. Это был текст публичного выступления,
которое дал Абдул-Баха во время своего визита в Америку из Святой Земли
накануне Первой Мировой войны.
На внутренней стороне форзаца было посвящение Бахаулле от Льва Толстого,
который писал: "Весь мир ищет решение своих проблем. Здесь, в Акке,
есть Узник, Бахаулла, у которого имеется ключ".
"Ладно, — сказал я скептически сам себе, — посмотрим".
Я начал читать. Примерно в два часа я понял, почему Маргарет так разволновалась,
когда я упомянул о своем детском видении. Меня словно пронзило
током, когда перевернув одну из страниц, я увидел дату: 20 сентября,
1912 год.
Это были те самые день и год моего первого видения!
Абдул-Баха выступал в Миннеаполисе, штат Миннесота, в тот день.
Он выступал совсем недалеко от маленького городка, в котором я жил я
увидел видение. Я читал слова, сказанные им, очень внимательно. Было в
них что-то смутно знакомое. Он призывал человечество искать истину самостоятельно
и не идти по стопам тех, кто принимает все вслепую.
Я закрыл глаза и увидел нашу старую комнату с зелеными вельветовыми
шторами, выцветшими обоями и потертым диваном. Отец отложил свою утреннюю
газету, подхватил меня и усадил верхом себе на ногу. Я играл в лошадки,
и он мчал меня в Банберри-Кросс.
"Человек приходил в эту ночь", — сказал я ему.
Отец засмеялся. "Кто приходил?" "Человек".
"Что за человек?" "В моем сне".
Я был ссажен, не доехав до Банберри-Кросс. Отец был расстроен.
"Этель! — позвал он. — Он опять про это".
Мать торопливо вошла. "Что тебе не нравится?" Отец уже надевал свой
пиджак. "Он снова видел во сне этого сияющего человека".
Мать бережно подхватила меня и поцеловала. "Конечно, он видел".
Онав нежно прижала меня к себе.
"Нас всех посещают скверные сны".
"Это был хороший сон", — сказал я ей.
"Как выглядел человек?" — спросила она.
"Я не знаю".
"Что он говорил?" "Он сказал: "Не следуй по их стопам".
Мать отпустила меня. Отец обернулся в дверях.
"Слава Богу, я работаю в шахте и не прихожу, пока совсем не стемнеет".
На следующее утро отец брился, когда я вошел в ванную.
"Как меня зовут?" — спросил я его.
Мы раньше часто играли в эту игру. "Тебя зовут, — сказал он, --
Уильям Бернард Патрик Майкл Теренс Сирз".
"Тогда почему он назвал меня Петром?" "Кто?" "Человек".
"Что за человек?" "Человек, который приходил ко мне во сне".
Отец порезал бритвой подбородок. "Этель!" Мать возникла словно ниоткуда.
Она была очень терпелива со мной.
"Ты уверен, что он назвал тебя Петром, дорогой?" Я кивнул. "Он сказал:
Рыбачь, как Петр".
В это утро отец ушел на работу с лицом, выбритым наполовину. Он велел
матери отвести меня к доктору до его возвращения домой.
Я отложил книгу Маргарет, поднялся и сделал себе чашку кофе. Потом
снова начал читать. Позже в этот же день Абдул-Баха выступал в Сент-Поле,
по другую сторону реки. Он призывал человечество быть как "рыбак
Петр" в их неколебимой вере и энергично вылавливать души людские.
Будь как Петр!
Я положил книгу. Сна не было ни в одном глазу.
Г Л А В А 16. ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЕ СКРЯГИ, ЩЕДРЫЕ КЛЕВЕТНИКИ И ДРУЖЕЛЮБНЫЕ
ВОРЫ.
Утром первым делом я попытался дозвониться до Маргарет, но она не отвечала.
Я знал, что она ежедневно слушает мою утреннюю передачу, поэтому
попробовал передать сообщение с помощью музыки.
Я исполнил:
1. Марджи 2. Все любят мою Маргарет 3. Маргарет, моя Маргарет 4.
Прости меня 5. Прости меня, я заставил тебя плакать Плакать я ее не засталял,
я заставлял ее смеяться, но я знал, что она поймет мои извинения,
если услышит. Около десяти часов я получил телеграмму:
"Прощаю. Надеюсь, тебе понравилась книга. Люблю. М".
Я тотчас же позвонил ей. Ответа не было. В полдень я выехал. Я хотел
взять другую книгу и извиниться лично. Ее соседка по комнате отворила
дверь, когда я постучался в квартиру.
"Маргарет нет", — сказала она.
"Где же она?" "Она уехала в школу Бахаи".
"А где эта школа?" "Которая именно?" "О, Господи, а сколько же их?"
"Одна в штате Мэн, одна в Мичигане, одна в Колорадо и еще одна в Калифорнии".
"В какую же отправилась она?" "Я не знаю".
Я уверен, что она знала, но получила специальное задание держать меня
в неопределенности. Я это заслуживал, потому и не стал настаивать. Она
предложила мне чашку чая и сказала, что Маргарет должна возвратиться через
месяц. Наше получасовое общение открыло мне глаза. Месяц назад я был
ведущим на церемонии университетсокго банкета для ученых, исследовавших
первый подводный взрыв атомной бомбы на атолле Бикини. Один из них так
ответил на мой вопрос об относительности:
"Видите этого весьма лысого доктора на том конце стола?" "Да".
"Вы согласны, что волос у него совсем немного, не так ли?" "В самом
деле, совсем мало".
"Но если вы найдете пяток волос в этом супе, вы скажете: В этом супе
чертовски много волос. Верно? Это и есть относительность".
Двадцать четыре часа назад я и не слышал о бахаи. Теперь я узнал, что
бахаи есть в каждой стране, на каждом острове, и школы их — повсюду.
Соседка Маргарет протянула мне книгу. На ее личике было очень забавное
выражение. "Маргарет оставила это для вас. Она сказала, что вы за
ней зайдете".
Маленькая чертовка!
"А как вы догадались, что это именно я?" — поинтересовался я.
Ее соседка улыбнулась. "О, вы не слишком высокий, не слишком темноволосый,
не слишком красивый — но вы в порядке".
Когда она открыла дверь, чтобы впустить меня, она сказала: "Чем вы на
самом деле интересуетесь — книгой или голубыми, как яйца малиновки,
глазами?" Я покраснел. Она засмеялась. "Без глаз тут не обошлось".
Я ответил честно. "Сначала на сто процентов это были яйца малиновки,
но теперь и то, и другое поровну".
Я прочитал книгу в ту ночь. На следующий день за завтраком я стал обсуждать
ее с Маллиганом. Он сказал:
"Прошу тебя! Не за едой".
Ни от кого из друзей я не получал ощутимой поддержки.
"Мне кажется, ты говорил, что сыт религией по горло?" "Не религией,
— ответил я, — а тем, во что превратили религию".
"Напиши мне точный отчет, но не торопись. Я собрался на гольф, а не
на исповедь.
Передай мне клюшку номер девять".
Я передал ему номер семь, и он промахнулся. Так ему и надо.
Один из самых близких мне друзей ("для твоего же блага, Билл") сказал
мне доверительно: "Забудь это. У тебя хорошая работа и пара чудесных ребятишек.
Чего ты еще хочещь? Зачем ты впутываешься в это?" "Что ты там
нашел, Билл? Это бессмысленно".
Я решил взять быка за рога. Я пригласил к обеду лицо, хорошо известное
в церковных кругах. Когда мы закурили сигары, я попросил его откровенно
сказать мне, что он знает о Вере Бахаи. Мне было совершенно ясно,
что все его сведения об этом можно уложить в конверт и за два цента
отослать в Сингапур, но атмосфера сделалась такой же прохладной, как вино.
Он не только пренебрежительно отозвался о ней, но еще и посмотрел на
меня с таким сожалением, будто подозревал, что у меня съехал чердак.
Вдруг я опять сделался маленьким мальчиком, прыгающим босиком по
пыльной дороге, печатающим следы "динозавра", ведущие к дедушкиному амбару.
Я решил, получив жалованье, слетать к старику и потолковать с ним.
Я вошел в амбар и уселся на ящик с овсом. Дед как раз кормил старого
толстого Принца. Он отлично меня видел, но не промолвил ни слова. Будто
я никогда не покидал этого дома. Наконец, он оглянулся.
"Не сиди, как индеец в сигарной лавке, — сказал он, — лошади должны
быть накормлены".
Я зачерпнул меру зерна и отнес в стойло Бьюти. Она узнала меня и позволила
погладить по носу. После того, как мы накормили, напоили и устроили
на ночлег лошадей, мы снова уселись на ящик с овсом. Мы молча сидели
некоторое время, покуда дед проделывал новое отверстие в поводе для
Бьюти.
"Ну, выкладывай", — сказал он.
Я рассказал ему всю историю. Когда я закончил на том, какой холодный
прием ждал меня от моего собрата по церкви, он начал посмеиваться.
"Никогда не справишвай у Нимрода об Аврааме, — сказал он, — у фараона
о Моисее, у фарисеев о Христе, и у щенков молокососов о старых
друзьях".
Дед очень заинтересовался Бахауллой. Он хотел узнать о Нем поподробнее.
Я рассказал ему то немногое, что знал: что Вера Бахаи возникла в
Персии в 1844 году, и что Бахаулла, видимо, азиат.
Дед опустил на нос свои очки и холодно взглянул на меня.
"Я, кажется, замечаю, что ты с пренебрежением задираешь свой западный
нос?
--спросил он. — А кем же, по-твоему, был Христос, американским индейцем?"
Между дедушкой и Маргарет было много общего.
"Персия — мусульманская страна, — сказал я. — Мне кажется, именно
поэтому все шарахаются от меня, стоит мне заговорить. Они полагают, что
это какая-то мусульманская секта".
"Я весь дрожу от страха, — ответил дед, пробуя пряжку на новом отверстии
повода. Пока он подгонял недоуздок на Бьюти, он все мне растолковал.
"Будда был индийским принцем, но столетиями Его вера называлась сектой
индуизма, потому что он вырос в Индустане. Христос был евреем, и в
течение столетий люди думали о Его учении, как о секте иудаизма. — Он
вернулся на ларь с овсом. — А известно ли тебе, что первые пятнадцать
епископов христианской церкви были обрезанными евреями?" "Ты очень много
читаешь", — сказал я ему.
"Это помогает мне не считать чудным чье-то имя только потому, что оно
ново для меня", — сказал он.
По временам он делался весьма разъяренным старым джентельменом, но у
него всегда была благая цель. Он любил наносить уколы в то, что он называл
людскими "пузырями самодовольства".
"Был парень по имени Тацит, — сказал дед, — историк, мне рассказывали.
Он в высшей степени одобрял императора Нерона за подавление секты
иудеев, сторонников культа Назарянина. Несомненно, Рим приветствовал бы
религию, лидер которой носил бы имя Маркус, Люциус или Кайюс — но Иисус
из Назарета? Азиатский вздор!" "Ты считаешь, что Бахаулла может быть
прав?" "Откуда мне знать? — фыркнул дед. — Хотелось бы побольше разузнать
об этом. Но я скажу тебе одну вещь, — я бы не отказывался от этого
только потому, что мои друзья не сочли это истиной. — Он снова начал
посмеиваться, и я приготовился слушать еще одну историю. — У меня когда-то
был друг", начал он, в Айове. Он хотел основать новую газету. Беда
была в том, что все читали "Трибуну". Уже много лет. Он решил действовать,
несмотря ни на что. Он назвал свою газету "Истина". Ко дню, когда
выходила его газета, он тщательно инструктировал всех своих продавцов.
Когда кто-нибудь спрашивал вечернюю газету, продавец интересовался:"Что
вы хотите? "Истину" или "Трибуну"? Единственным способом узнать истину
было — взять и прочитать. И я предлагаю тебе сделать что-нибудь вроде
этого".
"Неважно, сколь популярную?" "Чего ты хочешь? "Истину" или "Трибуну"?"
"Я работаю в шоу-бизнесе".
"Свет, который мы видим ночью от Северной Звезды, покинул ее двадцать
шесть миллионов световых лет назад. Сколько лет ты в шоу-бизнесе?" --
проворчал дед.
"Ну хорошо, — сказал я ему. — Оставь меня в покое".
Он по-настоящему вскипел. "Мир создавался не теми, кто был популярен.
Шуберт получил около шести сотен долларов за все, что он сделал в жизни,
потому что считалось, что он писал "звонкие мотивчики".
Гарвей был изгнан из медицины теми, кто возражал против его утверждения,
что в нашем теле есть насос, гоняющий кровь по сосудам. Пастер почти
бежал из Франции, когда имел смелость заявить, что обнаружил под своим
микроскопом маленьких "животных", которые делают людей больными. Эдисона
называли тупогловым за то, что он собирался заключить свет в бутылку.
Линкольн был застрелен в Фордовском театре, когда он сказал, что народ
не может быть наполовину в рабстве, а наполовину свободен. Джордано
Бруно был сожжен..." "Ладно! — воскликнул я. — Я понял твою мысль".
Лошади забеспокоились, Бьюти ударила в пол копытом и громко заржала.
Дед поднялся и пошел в дом.
"Я оставлю тебя обсудить это с Бьюти, — сказал он. — Может быть,
она научит тебя немного лошадиному разуму".
После того, как он ушел, я встал и похлопал Бьюти по крупу.
"Дед-самоучка — это ужасная штука, Бьюти, — сказал я ей. — Она
снова ударила копытом в пол. — Если его очки не направлены внутрь ящика
с овсом, они погружены в Плутарха на глубину многих веков".
Бьюти была согласна. Или, может быть, это просто я напомнил ей о ящике
с овсом.
Во всяком случае, она снова заржала, и я нарушил правила и сыпанул ей
лишнюю меру зерна.
После обеда дед принес карты и доску для игры в крибедж. Я чувствовал,
что у него есть что-то на уме, что он хочет высказать, прежде чем
мы начнем играть.
"Выкладывай", — сказал я ему.
"Не хотел бы, чтобы это звучало чересчур напыщенно — то, что я сказал
в амбаре,
— сказал он. — Но правда такова сынок, что я и сам как будто прирос
к этим твоим мечтам. Как будто они отчасти мои. Видимо, я старею и хочу
как-то продлить молодость. Мое кровообращение медленнее государственного
правосудия". Он разжал и сжал правую ладонь. "В этой руке нет настоящей
крови со времен правительства Тафта".
Он наклонился и оцарапал меня бакенбардом.
"Беда с твоим старым дедом, — сказал он, — все смотрит, как другие
птицы улетают на юг, и сам хочет улететь, да не может. Нет у него для
этого крыльев.
Я, точно старый петух, сидящий на заборе и наблюдающий, как другие
пролетают у него над головой. Я пытаюсь присоединиться к ним, но, как ни
машу крыльями, все равно лишь падаю на землю. Поэтому я пытаюсь возместить
разговорами свою неспособность летать. Сдавай карты".
Через три часа он сказал: "Пятнадцать два, пятнадцать четыре, пятнадцать
шесть, ход восьмеркой — это будет четырнадцать, а у его милости --
пятнадцать, и я вышел".
Я вздохнул. "Для человека с такими высокими идеалами ты удивительно
замечательно мошенничаешь, играя в крибедж".
Он засмеялся. "Не будь фанатиком, — сказал он. — Мы все — странная
смесь хорошего и плохого, сынок. Щедрые клеветники, добродетельные скряги,
дружелюбные воры".
"И увертливые философы", — добавил я.
Он сменил тему. "Помнишь ту хорошенькую девочку по соседству, из-за
которой ты терял голову? Марджи Келли?" Я кивнул.
"Она спрашивала о тебе на той неделе".
"Как она сейчас?" "У нее золотое сердце, но оно скрыто в целой горе
плоти. Она массивнее, чем круп Бьюти и безобразна, как новорожденный теленок,
но, я так понимаю, она удивительно готовит".
"У меня теперь другие интересы".
"Так я пошел, — сказал он и захромал к постели. — Он тихо напевал
себе под нос: "Марджи! Я весь в думах о тебе, Марджи".
Новости распространяются быстро.
Г Л А В А 17. ДЮЖИНА БУТОНОВ КРАСНОЙ РОЗЫ ПРОТИВ ИМУЩЕСТВЕННОГО ПРАВА
Прошел месяц, а Маргарет все еще не звонила мне. Мое сердце подсказало,
что она вернулась, даже раньше, чем это сделали мои шпионы. Каждый из
нас знал, что другой ждет звонка. Это было то, что в романтических кругах
известно, как "холодная война". Это греховное расточительство лунного
света и танцевальной музыки, но таковы ее правила. Оба сидят у телефона,
ожидая, что другой первым подаст сигнал о капитуляции. Каждый заходит
настолько далеко, что поднимает телефонную трубку и начинает набирать
номер, но потом внезапно бросает трубку, не дожидаясь соединения.
Это эффективная техника, если ее применять с умом, но если довести ее до
крайности, может случиться так, что в воскресной газете вы прочтете о
помолвке вашей девушки с кем-то другим.
Я на самом деле хотел побольше услышать о Вере Бахаи, равно как и
увидеть Маргарет. Я чувствовал, что она тоже хочет увидеть меня, но,
возможно, не желает, чтобы я думал, будто она навязывает мне свой интерес
к Вере. Я раздумывал над этим однажды за завтраком, когда она вошла
к Луиджи с молодым человеком, который был так высок, так темноволос и
так красив, как только могла желать ее соседка по комнате.
Я не хотел видеть, как она томится среди чужих людей, и собирался
встать и присоединиться к ним, когда заметил, что у Маргарет опять бриллиантовое
обручальное кольцо. Таким образом, это был ее парень. Даже издали
серый костюм на нем выглядел на двести пятьдесят долларов, а бриллиантвое
кольцо было похоже на фару автомобиля губернатора Санта-Фе. Я
понимал, что будет нелегко, но все же я слышал призыв к битве.Мои ирландские
предки, которые обратили в бегство захватчиков (или сдались
им?), взывали ко мне из древних торфяных болот.
Маргарет оглядела комнату, и ее глаза встретились с моими. Они задержались
на мгновение, а потом скользнули мимо, как будто мое лицо было
иллюминатором, а она смотрела сквозь него на Бискайский залив. Я почти
слышал шепот Маллигана:
"Двадцать против одного".
Теперь нужно было вести романтическую войну с применением или денег,
или фантазии. Предпочтительнее было бы использовать и то, и другое, но,
так как я был в то время всего лишь человеком "букета нарциссов", мне
пришлось выработать стратегию. Я посылал Маргарет бутон красной розы
каждое утро на протяжении одиннадцати дней. Общая стоимость их была ниже,
чем цена дюжины роз, но общий эффект был как от поля орхидей. С каждой
розой я посылал сообщение из единственного слова. По истечении одиннадцати
дней послание приобрело смысл:
"я-хочу-встретить-тебя-в-следующую-пятницу-чтобы-позавтракать-у-Луиджи".
Я позаимствовал маллигановы брюки, вертрамову спортивную куртку, шелковый
галстук Лена Льюиса от Карсона-Пири-Скотта, но надел свои туфли и
прочие мелочи.
Маллиган предложил мне придти с опозданием на полчаса и обставить
свой выход, но я боялся, что она может не придти вообще, поэтому ждал на
кухне. Луиджи приглядывал за столиком на двоих в углу. Он вошел на кухню,
захватил поднос с коктейлями и одарил меня улыбкой, которая выглядела
так, будто кто-то переместил качалку от кресла-качалки в уголки его
рта.
"Она здесь!" — прошептал он.
Я проскользнул на стул напротив Маргарет и вручил ей красную розу.
"Теперь дюжина", — сказал я.
Она положила ее рядом с тарелкой. "Я скучала по тебе".
"Я видел, как ты изводилась две недели назад за ленчем".
...Закладка в соц.сетях
