Жанр: Драма
Неупиваемая чаша
...ин лебедей, вытер о халат руки и приказал подойти ближе. Сказал:
— Это ты, грамотей? — И погладил по голове.-- Ты красивый парень.
Скажи, Сафо... любят его девки?
Сафо закатила глаза — учил ее так барин,-- выставила ногу и сказала
нараспев в небо:
— О, не знаю-с, барин!
Испугался Илья: рассердился барин, не пустит его в монастырь на работу.
А барин затопал и замахал руками:
— Дура! Не "барин" надо, а "го-спо-дин"! Так говорили греки! Слушай:
"Не знаю, о мой господин". В монастырь работать? А ну, что скажешь, Сафо?
Тогда Илья с мольбой посмотрел на Сафо, и его глаза застлало слезами. И
опять испугался. Сказала Сафо опять:
— О... можно, барин! Затопал барин еще пуще,
— Ах ты, ду-ра утячья! Пошла, пошла... Выучись по моей записке с
Петрушкой... Постой... Повтори: "Отпусти его, о господин мой!" И поиграй на
струнах.
Обрадовался Илья: она ладно сказала, отвернув голову, и позвонила на
гуслях.
— Ступай,-- сказал барин.-- Благодари ее за вкус манер. А то бы не
работать тебе в монастыре. Ей обязан!
До самой смерти помнил Илья то светлое утро с лебедями и бедную
глупенькую Сафо-Соньку. Не скажи она ладно — было бы все другое.
IV
Радостно трудился в монастыре Илья.
Еще больше полюбил благолепную тишину, тихий говор и святые на стенах
лики. Почуял сердцем, что может быть в жизни радость. Много горя и слез
видел и чуял Илья и испытал на себе; а здесь никто не сказал ему плохого
слова. Святым гляделось все здесь: и цветы, и люди. Даже обгрызанный черный
ковшик у святого колодца. Святым и ласковым. Кротко играло солнце в позолоте
икон, тихо теплились алые огоньки лампад... А когда взывала тонким и чистым,
как хрусталек, девичьим голоском сестра под темными сводами низенького
собора: "Изведи из темницы ду-шу мою!" — душа Ильи отзывалась и тосковала
сладко.
Расписывали собор заново живописные мастера-вязниковцы, из села Холуя,
знатоки уставного ликописания. Облюбовал Илью главный в артели, старик
Арефий, за пригожесть и тихий нрав, пригляделся, как работает Илья мелкой
кистью и чертит углем, и подивился:
— Да братики! да голубчики! Да где ж это он выучку-то заполучил?!
И показывал радостно и загрунтовку, и как наводить контур, и как
вымерять лики. Восклицал радостно:
— Да братики! да вы на чудо-те божие поглядите! да он же не хуже-те
моего знает!
Дивился старый Арефий: только покажешь, а Илье будто все известно.
Проработал с месяц Илья — поручил ему Арефий писать малые лики, а на
больших — одеяние. Учил уставно:
— Святому вохры-те не полагается. Ни киновари, ни вохры в бородку-те
не припускай, нет рыжих. Один Иуда рыжий!
Выучился Илья зрак писать, белильцами светлую точечку становить, без
циркуля, от руки, нимбик класть. Крестился Арефий от радости:
— Да вы, братики, поглядите! да кокой же золотой палец! Да это же
другой Рублев будет! Земчуг в навозе обрел, господи! — поокивал Арефий,
допрашивал маляра Терешку: — Да откудова он у те взялся?
Смотрел Терешка, посмеивался:
— По седьмому году он у меня сани расписывал глазками павлиньими, по
восьмому варабеску у потолку наводил!
Приходили монахини, подбирали бледные губы, покачивали клобуками:
--Благодать божия на нем... произволение!
Стыдливо смотрел Илья, думал: так, жалеет его Арефий. Радостно давалась
ему работа. За что же хвалит?
Сказал Арефию:
--Мне и труда нимало нету, одна радость.
Растрогался Арефий до слез и открыл ему, первому, великий секрет --
невыцветающей киновари:
— Яичко-те бери свежохонечкое, из-под курочки прямо. А как стирать с
киноварью будешь, сушь бы была погода... ни оболочка! Небо-те как божий
глазок чтобы. Капелечки водицы единой — ни боже мой! да не дыхай на
красочку-те, роток обвяжи. Да про себя, голубок, молитву... молитовочку
шопчи: "Кра-а-суйся-ликуй и ра-а-дуйся, Иерусалиме!"
Сам все нашептывал-напевал эту кроткую, радостную песнь церкви, когда
выписывал в слабом свете под куполом старого бога Саваофа, маленький и
легкий, как мошка.
Уже старый-старый был он, с глазками-лучиками, и, смотря на него, думал
Илья, что такие были старенькие угодники — Сергий и Савва, особо почитаемые
Арефием.
Стояла в монастырском саду караулка — один сруб, без настила,-- крытая
по жердям соломой. Тут и жили живописные мастера, а обедать ходили в
трапезную палату.
Еще когда цвели яблони, в первые дни работы, вышел Илья из караулки на
восходе солнца. Весь белый был сад, в слабом свете просыпающегося солнца, и
хорошо пели птицы. Так хорошо было, что переполнилось сердце, и заплакал
Илья от радости. Стал на колени в траве и помолился по-утреннему, как знал:
учила его скотница Агафья. А когда кончил молитву, услыхал тихий голос:
"Илья!" И увидал белое видение, как мыльная пена или крутящаяся вода на
мельнице. Один миг было ему это видение, но узрел он будто глядевшие на него
глаза... В страхе приник он к траве и лежал долго. И услыхал — окликает его
Арефий:
— Ты что, Илья?
Поднялся Илья и рассказал Арефию: видел глаза, такие, каких ни у кого
нет.
— Ну, какие? — допытывался Арефий.
--Не знаю, батюшка... таких ни у кого нету...
Мог, защурясь, вызвать эти глаза, а сказать не мог.
— Строгие, как у Николы Угодника? У Ильи Пророка? — все допытывался
встревоженный Арефий.
— Нет, другие... через них видно... будто и во весь сад глаза,
светленькие...
Покачал задумчиво головой Арефий: так, со сна показалось. Не поверил. А
Илья весь тот день ходил как во сне и боялся и радовался, что было ему
видение: слыхал, как читали монахини в трапезной Жития, что бывают видения к
смерти и послушанию.
С этого утра положил Илья на сердце своем — служить богу. Только не
разумел — как.
Ласково жили в монастыре: ласку любил Арефий. Всех называл — братики
да голубчики, подбадривал нерадивых смешком да шуткой. Много знал он
ласково-радостных сказочек про святых, чего не было ни в одной книге: почему
у Миколы глаза строгие, как октябрь месяц, почему Касьян — редкий
именинник, а Ипатия пишут с тремя морщинками. Обвевало все это благостной
теплотой мягкое Ильино сердце.
Спрашивал Илья Арефия:
— А почему мученики были греки, а то рымляне... а наших нету?
— А вот тебе царь Борис-Глеб, наши! Митрополит Филипп...
Димитрий-царевич!
— А мужики-мученики какие?
— Какие? А погоди...
Припоминал Арефий: юродивые, блаженные, столпники, преподобные...
Не мог вспомнить. Слушал маляр Терешка, посмеивался:
— Краски, дядя Арефий, про всех не хватит... много нас больно. Потому
и не пишут!.. Да и образина-то... рылом не вышли!
Рассердился Арефий, поморщился:
— Ты этим не шути, братик!
Август подходил, краснели по саду яблоки. Заканчивалась живописная
работа. Загрустила душа Ильи. Когда спали после трапезы мастера и замирало
все в тишине монастырской, уходил Илья в старый собор, забирался на леса,
под купол, где дописывал Арефий Саваофа с ангелами и белыми голубями у
подножия облаков. Сидел в тишине соборной. Вливались в собор через узкие
решетчатые оконца солнечные лучи-потоки, а со стен строго взирали мученики и
святые. И подумалось раз Илье: все лики строгие, а как же в Житиях писано --
читали монахини за трапезой,-- что все радовались о господе? Задумался Илья,
и вдруг услыхал он, как зашумело-зазвенело у него в ушах кровью и заиграло
сердце. Вспомнил он, что скоро уйдет Арефий, и захотелось ему сделать на
прощанье Арефию радость. Тогда, весь сладко дрожа, помолился Илья на бога
Саваофа в облаках и евангелисту Луке, самому искусному ликописному
мастеру,-- помнил наказ Арефия,-- отпилил сосновую дощечку, загрунтовал, и
утвердилась его рука. Неделю, втайне, работал он под куполом в
послеобеденный час.
И вот наступил день прощанья: уходил Арефий с мастерами и он с отцом --
к своему месту. Тогда, выбрав время, как остались они вдвоем на лесах, подал
Илья с трепетом и любовью Арефию икону преподобного Арефия Печер-ского.
Взглянул Арефий на иконку, вскинул красные глазки с лучиками на Илью и
вскричал радостно:
— Ты, Илья?!
— Я...-- тихо сказал Илья, озаренный счастьем.-- Порадовать тебя,
батюшка, помнить про меня будешь...
Заплакал тогда Арефий. И Илья заплакал. Не было никого на лесах, под
куполом, только седой Саваоф сидел на облаках славы. Сказал Арефий:
— Да что ж ты, голубок, сделал-то! Ты меня... самоличного... в
преподобного вообразил! Грешника-те... о господи!
Ничего не сказал Илья. Все было писано по уставу ликописания: схима,
церковка с главками и пещерка у ног преподобного,-- все вызнал Илья от
Арефия, какое уставное ликописание его ангела. Только лик взял Илья от
Арефия: розовые скульцы, красные, сияющие лучиками глаза и седую реденькую
бородку.
Показал мастерам Арефий: посмеялись — живой Арефий.
— То портрет церковный...-- раздумчиво сказал Арефий.-- Не с нами
тебе, Илья... Плавать тебе по большому морю.
Путь их лежал на Муром, и пошли они на Ляпунове, лесом. Всю дорогу шел
Илья по кустам, набирал для Арефия малину, переживая тяжелую разлуку. В
слезах говорил Арефий:
— Господи, великую радость являешь в человеке. Не могу уйти: пойду,
Илья, сказать твоему барину. Не могу тебя так оставить.
--Уехал далече барин...-- сказал Илья.
А когда показалось за Проточком высокое Ляпунове с прудами и барским
домом, ухватился Илья за Арефия и заплакал в голос. Постояли минутку молча,
и сказал Арефий:
--Плавать бы тебе, Илья, по большому морю!
И разошлись. И никогда больше не встретились. Ушли мастера на Муром.
V
Осенью воротился со степей барин и привез лису черно-бурую,
девку-цыганку. Прогнал с глаз встретившую его Соньку-Сафо и приказал всем
почитать цыганку за барыню, называть Зоя Александровна.
Была та Зойка-цыганка вертлявая, худящая, как оса, и злая. Когда
злилась — гикала по всему дому, визжала по-кошачьи и лупила по щекам девок.
Вытрясла из сундуков старые шали, шелка и бархаты, раскидала по всему дому,
даже на стены вешала. Загоняла старую ключницу Фефелиху. Возами возили из
города и сукна, и штоф, и парчу, и всякие наряды, а Зойка валялась по полу в
лентах и вызванивала на гитаре. Дивились люди, что даже барина по щекам
лупит: опоила.
Тут пришла на Илью напасть: велел барин при столе стоять в полном
параде. Надел Илья красный камзол, белый парик с косицей, зеленые чулки и
туфли с пряжками и кисейный галстук. Увидала его цыганка и закатилась
смехом:
— Марькиз-то вшивый!
И барин стал звать, и дворовые, и даже мальчишки на деревне кричали:
— Марькизь-то вшивый!
Было Илье обидно непонятное слово. Днями сидел он в лакейской и плакал
втайне, вспоминая Арефия.
Тут пришло на него горшее искушение.
Уехал барин на медвежью охоту, на целую неделю. Садилась Зойка за стол
одна, в красных шалях, пила стаканами ренское вино. Упилась раз до злости,
обожгла Илью черными глазами и приказала пить за ее здоровье. Никогда не пил
Илья вина — греха боялся. А тут поскидала с себя Зойка красные шали,
оголилась до пояса, подтянула под темные груди алую ленту с нанизанными
червонцами и уставилась на Илью глазищами. Опустил Илья глаза в пол от
искушения. А она притянула его за руку к себе и заворожила глазами-змеями.
Поглядел Илья на ее жаркие губы и убежал в страхе от соблазна. А она
смеялась.
Понял тогда Илья, что послано ему искушение, помолился Страстям
Господним и укрепился.
После обеда повалил снег, и зашумела на дворе метелюга. Тогда крикнула
Илье Зойка — топить самый большой камин, Львиную Пасть, приказала ему
сидеть при огне неотлучно и замкнула его в опочивальней. Понял тогда Илья,
что идет на него новое искушение. Стал на колени и помолился Иоанну
Киевскому. И слышит:
— Ступай, Фефелиха, в баню!
Вошла Зойка в опочивальную, а дверь замкнула. Стало в опочивальней
жарко. Тогда выбежала Зойка из-за ширмы, босая и обнаженная, ухватила Илью
сзади за шею и потребовала иметь с ней грех. Но совладал Илья с искушением:
схватил горящую головешку и ткнул ее в голую грудь блудницы. Слышал только
визг неистовый, похожий на кошачий, и уже ничего не помнил. Очнулся и видит:
сидит он в своей каморке, на тюфяке, а на дворе ночь черная и шумит
метелюга. Пришла старая Фефелиха и смеется:
— Змея-то наша спьяну на головешку упала, ожглась.
Не сказал Илья про искушение. Не трогала его с той поры Зойка. А на
масленице повез барин Зойку в Киев, на ярмарку, а воротился один: пропала
она без вести.
Понял тогда Илья, что послана была ему Зойка-цыганка для искушения: ему
и барину.
Стал после того барин тихий. Даже на охоту перестал ездить, а приказал
открыть большой шкап с книгами — не помнил Илья, когда его открывали,-- и
стал читать с утра до вечера. Стал читать и Илья, и читал с охотой. И узнал
много нового о жизни и людях.
И вдруг барин совсем переменился. Призвал Гришку Патлатого, портного, и
велел шить на него власяницу. Не знал Гришка, какая бывает власяница, и сшил
он халат из колючего войлока. Надел барин халат на голое тело и подпоясался
веревкой. Сказал Илье:
— Надо спасать душу.
Тогда попросил Илья, чтобы дозволил барин и ему надеть власяницу. И
стали они вести жизнь подвижническую. Будил барин по ночам Илью и наказывал
читать Псалтырь. А сам становился на колени, на горку крупы с солью, и стоял
до утра.
Недели две так молился барин. Радовался Илья. И переменилось вдруг.
Ночью было. Читал Илья из псалма любимое: "...аще возьму крыле моя рано
и вселюся в последних моря..." — как барин крикнет:
--Стой, маркиз! Буди всех, зови сюда певчих девок!
Понял Илья, что это барину искушение, и продолжал:
"...и тамо бо рука Твоя..." Но еще пуще закричал барин. Тогда разбудил
Илья певчих девок. Собрались девки в белых покрывалах, как, бывало, Сафо
ходила, и запели сонными голосами любимую баринову "Венеру":
Един млад охотник В поле разъезжает, В островах лавровых Нечто
примечает... Венера-Венера! Нечто примечает...
Не дал им кончить барин, приказал выдать сушеного чернослива и спать
ложиться. Сказал:
— Опостылели вы мне, головы утячьи! Не умеете жизни радоваться, и мне
через вас радости нет. Уеду от вас на край света. А с собой Илюшку возьму за
камердинера. Сшить ему камзол серый с золотыми пуговицами! И пошли все вон!
Пошел Илья в свою каморку, при лакейской, под лестницей. И уж взял было
икону мученика Терентия, отцу дописывать,-- по ночам втайне работал,--
отворилась дверь, и спросил барин:
--Это что такое, огонь горит?!
Тогда в страхе признался Илья в слабости своей: сказал, что по ночам
только трудится, а днем выполняет положенное. Взял барин иконку, увидал, что
похож мученик на маляра Терешку, и сказал, подняв руки:
— Ты, дурак, и не понимаешь, что ты ге-ний! Но ты и негодяй за то, что
во святого мученика Терентия Терешку-пьяницу произвел!
Потребовал показать — еще что писано. Зойку-цыганку признал на листе,
на стенке: в пещере она лежала, как Мария Египетская. Сорвал со стенки и под
власяницу спрятал. Признал и себя: сидел в золотой короне на высоком троне.
Вскричал грозно:
— Я?! в короне?!
Затрепетал Илья и пал на колени, прося прощения. Но не рассердился
барин, дал поцеловать руку и сказал милостиво:
— Перст божий меня привел. Значит, должен я тебя повезти в науку. Петр
Великий посылал дураков за море учиться, вот и я тебя повезу. Пусть знают,
какие у нас русские гении даже из рабов! Спи и не страшись наказания.
И обрадовался Илья, что так обернулось. Потому что хотел он написать
Диоклетиана-гонителя и мучеников, а не успел написать и имярек не вывел.
VI
Весна пришла, а все готовили барина в дальнюю дорогу. Налаживали
кузнецы и каретники дорожную раскидную коляску: и спать, и принимать пищу, и
всячески прохлаждаться можно было в той раскидной коляске: потому и
называлась она — ладно.
Отпели Пасху. Полный расцвет весны был. Забелело черемухой кругом
пруда. Прощался Илья со всеми. И на пруду посидел, и с лошадьми попрощался.
Сбегал на скотный двор к тетке — поплакать перед разлукой. Утешала его
тетка Агафья — барская воля, покоришься. Творожку в узелочке дала ему на
дальнюю дорогу и меди пятак на свечку Угоднику Миколе: в дальных краях мощи
его нетленно почивают — кто и укажет, может. У отца попросил благословения
и со слезами простился: тяжко больной другой месяц лежал маляр Терешка,
отнялись у него ноги. Заплакал Терешка — никогда раньше не видал Илья, как
отец плачет: всегда смеялся. И Спиридошке-повару поклонился в ноги,
благодарил за ласку: давал ему Спиридоша барские кусочки. Сбегал и на
погост, к Каплюге ...
Сказал ему Каплюга:
— Есть в городе всесветном, именуемом Рым-город, самый главный собор,
и сидит в том соборе папа рымский, за Христа почитаемый. Всем велит целовать
ногу. Ту ногу не целуй смотри.
Дал ему Каплюга четвертак серебряный — на свечу Петрову гробу, сказал:
— Кто Петрову гробу свечу поставит — в рай попадет. За грамоту мою
услужи.
Сбегал и в монастырь Илья: обернул за ночь. Горячо помолился в
утрени... А как бежал обратно лесной дорогой — простился с лесом. Новым
показался ему тот лес, в новых иглах, в белой калине, в весело зеленевшем
орешнике. Соловьи заревые щелкали по оврагам. И соловьям говорил --
прощайте, и ключику-кадушке в логу, и ястребам в небе. И будто слышал Илья,
как говорит ему лес:
воротишься.
Приказал барин служить в церкви молебен "В путь шествующим". Согнал
бурмистр Козутоп Иваныч на проводы всю деревню. После молебна объявил барин
мужикам, что не для радости какой едет, а от великой скорби: скушно ему
глядеть на темную жизнь, никогда веселого лица не видит.
— Ворочусь — новую церковь, просторную, выведу для вас. А вот обучу
там Илью — он и распишет... Будете веселей молиться.
Взял в дорогу, чтобы не скучно было, глупенькую Сафо-Соньку, приказал
надеть цыганкино платье и зеленую тальму. И поехали, провожаемые верховыми
до большого тракта.
Пошли чужие села и деревни, и леса, и города, большие и малые. Ново и
радостно было Илье все это. Налетали ливни и грозы, жарило солнцем и
обсушивало ветрами. Дни и ночи смотрел Илья с валкого местечка на козлах --
радовался. Не случилось в пути до самой границы никакого лиха, и отпустил
домой барин силача шорника Панфила с пистолетом, свою охрану. Одно
случилось, сильно опечалившее Илью: у самой границы пропала Сафо, как камень
в воду. Пошла в городке покупать барину чулки шерстяные, необыкновенные,--
проезжие все хвалили,-- повел ее старый поляк-деляга,-- и пропала. Три дня
простояли в том городке, у городничего жили, все места непотребные обыскали.
Пропала Сафо, как в воду камень. Сказал барин:
— Туда ей и дорога, шельме! Так и знал, какая у ней повадка.
Поплакал Илья на своем местечке, а потом вспомнил, как перешептывался с
Сафо Панфил-шорник, как он же сыскал и того поляка-делягу, и подумал: может,
ушли в немецкую землю. Не сказал барину: может, там лучше будет.
VII
Четыре года прошло, и были эти четыре года как сон светлый: затерялась
в нем далекая Ляпуновка.
Снились — были новая земля и новое небо. А светлее всего была давшаяся
нежданно воля: иди, куда манит глаз.
Море видел Илья — синее земное око, горы — земную грудь, и всесветный
город, который называют: Вечный. Новых людей увидел и полюбил Илья. Чужие
были они — и близкие. Радостным, несказанным раскинулся перед ним мир божий
— простор бескрайний. И новые над ним звезды. И цветы, и деревья — все
было новое. И новое надо всем солнце.
Чужое было, незнаемое — и свое: прилепилась к нему душа. Даже и своего
Арефия снова нашел Илья, седенького, быстрого, с такими же розовыми
скульцами и глазами-лучиками. Только свой Арефий хлопал себя по бедрам и
восклицал распевом:
— Да го-лубь ты мо-ой!
А этот хватал за плечо и вскрикивал:
— Браво, руски Иля!
Взлет души и взмах ее вольных крыльев познал Илья и неиспиваемую
сладость жизни. Изливалась она, играла:
и в свете нового солнца, и в сладостных звуках церковного органа, и в
белых лилиях, и в неслыханном перезвоне колоколов. Переливалась в его глаза
со стен соборов, с белых гробниц, с бесценных полотен сокровищниц. Новые
имена узнал и полюбил Илья: Леонардо и Микеланджело;
Тициана и Рубенса; Рафаэля и Тинторетто... Камни старые узнал и полюбил
Илья, и приросли они к его молодому сердцу.
Год учился он в городе Дрездене, у русского рисовальщика Ивана
Михайловича.
Непонятно было Илье тогда: вольный был человек Иван Михайлович и сильно
скучал по родине, а ехать не мог. Обласкал его этот человек, как родного,
говорил часто:
— Помни, Илья: народ породил тебя — народу и послужить должен. Сердце
свое слушай.
Не понимал Илья, как народу послужить может. А потом понял: послужить
работой.
Прошел год. Сказал Илье рисовальщик:
— Больше тебе от меня нечего взять, Илья. Велико твое дарование, а
сердце твое лежит к духовному. Так и напишу владетелю твоему. А совет мой
тебе такой: наплюй на своего владетеля, стань вольным.
Тогда сказал ему Илья, удивленный:
— Если я уйду тайно от барина, как могу я воротиться на родину и
послужить своему народу? Скитаться мне тогда, как бродяге. Я на дело повезен
барином: обучусь — распишу церковь. Вот и послужу родному месту.
Определил его тогда барин в живописную мастерскую в городе Риме, к
ватиканскому мастеру Терминелли. Работал у него Илья три года.
Был он красивый юноша и нежный сердцем и все товарищи полюбили его.
Были они парни веселые и не любили сидеть на месте. Прозвали они Илью --
фанчулла, что значит по-русски — девочка, и насильно водили его в трактиры
и на танцы, где собирались красивые черноглазые девушки. Но не пил Илья
красного вина и не провожал девушек. Дивились на него товарищи, а девушки
обижались. Только одна из них, продававшая цветы у собора, тихая, маленькая
Люческа, была по сердцу, но не посмел Илья сказать ей. Но однажды попросил
ее посидеть минутку и угольком нанес на бумагу. Посмеялись над ним товарищи:
--Все равно, она у него и так живая!
Спрашивали Илью:
--Кто ты, Илья? И кто у тебя отец в твоей холодной России?
Стыдно было Илье сказать правду, и он говорил глухо:
— Мой отец маляр, служит у барина.
И еще стыднее было ему, что говорит неправду. А они были все вольные и
загадывали, как будут устраивать жизнь свою. Спрашивали Илью:
--А ты, Илья... в Россию свою поедешь?
Он говорил глухо:
— Да, в Россию.
На третьем году написал Илья церковную картину, по заказу от господина
кардинала. Хлопнул его по плечу Терминелли, сказал:
— Это святая Цецилия не хуже Ватиканской! Она лучше, Илья! Она --
святая. Нет, ты не раб, Илья!
Поник головой Илья: стало ему от того слова больно. Понял его старый
Терминелли, затрепал по плечу, заторопился:
— Я хотел сказать, что ты не берешь от других... Ты — сам!
А потом видел Илья, как отсылали картину кардиналу, а в правом уголку
стояла черная подпись: Терминелли.
К концу третьего года стал Терминелли давать Илье выгодную работу:
расписывать потолки и стены на подгородних виллах. Триста лир заработал он у
виноторговца за одну неделю и еще двести у мясника, которому написал
Мадонну. Горячо хвалили его работу. И сказал Терминелли:
— Ты — готовый. Теперь можешь ставить на работе свое имя. Не езди,
Илья, в Россию. Там дикари, они ничего не понимают.
Сказал Илья:
— Потому я и хочу ехать. Сказал удивленный Терминелли:
— Здесь ты будешь богатый, а там тебя могут убить кнутом, как раба!
Тогда посмотрел Илья на Терминелли и сказал с сердцем:
— Да, могут. Но там, если я напишу святую Цецилию, будут радоваться, и
рука не подымется на меня с кнутом. А на работе будет стоять мое имя — Илья
Шаронов.
Понял Терминелли и устыдился. Дал Илье пятьсот лир, но Илья не взял.
Сказал Терминелли:
— Вот ты раб, а гордый. Трудно тебе будет у твоего господина.
Оставайся, я дам тебе самую большую плату.
Но не хотел никакой платы Илья: томила его тоска по родному.
Все радостное и светлое было в теплом краю, где он жил. Грубого слова,
ни окрика не услыхал он за эти три года. Ни одной слезы не видал и думал --
счастливая сторона какая. Песен веселых много послушал он: пели на улицах, и
на площадях, и на деревенских дорогах, и по садам, и в полях. Везде пели. А
были дни праздников — тогда и пели, и кидались цветами. А за крестным ходом
— видел Илья не раз — выпускали голубей чистых и жгли огни с выстрелами:
радовались.
Но еще больше тянула душа на родину.
Многое множество цветов было кругом — белые и розовые сады видел Илья
весною: и лилии белые, тихие цветы мучеников, и маленькие фиалки, и душистая
белая акация, миндаль и персик, пахучие, сладкие цветы апельсинных и
лимонных деревьев, и еще многое множество роз всякого цвета.
Но весной до тоски тянула душа на родину.
Помнил Илья тихие яблочные сады по весне, милую калину, как снегом
заметанные черемухи и убранные ягодами раскидистые рябины. Помнил синие
колокольчики на лесных полянах, восковые свечки ладанной любки, малиновые
глазки-звездочки липкой смолянки и пушистые георгины, которыми убирают
Животворящий Крест. И снеговые сугробы помнил, вьюжные пути и ледяные навесы
в соснах. Помнил гул осенних лесов, визг и скрип санный в полях и звонкий и
гулкий, как колокол, голос мороза в бревнах. Весенние грозы в светлых полях
и ласковую. милую с детства радугу.
Бедную церковь видел Илья за тысячи верст, и не манили его богатые, в
небо тянувшиеся соборы. Зак
...Закладка в соц.сетях
