Жанр: Драма
Неупиваемая чаша
... здесь силою ясновидящей любви" ['Ильин И. А. Творчество И. С.
Шмелева.-- В его кн.: О тьме и просветлении. Мюнхен, 1959, с. 176].
"Богомолье", "Лето Господне" и "Родное", а также примыкающие к ним
рассказы "Небывалый обед", "Мартын и Кинга" объединены не только духовной
биографией ребенка, маленького Вани. Через материальный, вещный, густо
насыщенный великолепными бытовыми и психологическими подробностями мир нам
открывается нечто иное, более масштабное. Кажется, вся Россия, Русь
предстает здесь "в преданьях старины глубокой", в своей темпераментной
широте, истовом спокойствии, в волшебном сочетании наивной серьезности,
строгого добродушия и лукавого юмора. Это воистину "потерянный рай"
Шмелева-эмигранта, и не потому ли так велика сила ностальгической,
пронзительной любви к родной земле, так ярко художественное видение
красочных, сменяющих друг друга картин. Книги эти служат глубинному познанию
России, ее корневой системы, пробуждению любви к нашим праотцам.
"Богомолье! — отмечал И. А. Ильин.-- Вот чудесное слово для
обозначения русского духа... Как же не ходить нам по нашим открытым, легким,
разметавшимся пространствам, когда они сами, с детства, так вот и зовут нас
— оставить привычное и уйти в необычное, сменить ветхое на обновленное,
оторваться от каменеющего быта и попытаться прорваться к иному, к светлому и
чистому бытию (...) и, вернувшись в свое жилище, обновить, освятить и его
этим новым видением?.. Нам нельзя не странствовать по России; не потому, что
мы "кочевники" и что оседлость нам "не дается"; а потому, что сама Россия
требует, чтобы мы обозрели ее и ее чудеса и красоты и через это постигли ее
единство, ее единый лик, ее органическую цельность..." [Ильин И. А. О тьме и
просветлении, с. 181].
В этих "вершинных" книгах Шмелева все погружено в быт, но
художественная идея, из него вырастающая, летит над бытом, приближаясь уже к
формам фольклора, сказания. Так, скорбная и трогательная кончина отца в
"Лете Господнем" предваряется рядом грозных предзнаменований: вещими словами
Палагеи Ивановны, которая и себе предсказала смерть; многозначительными
снами, привидевшимися Горкину и отцу; редкостным цветением "змеиного цвета",
предвещающего беду; "темным огнем в глазу" бешеной лошади Стальной,
"кыргыза", сбросившего на полном скаку отца. В совокупности все подробности,
детали, мелочи объединяются внутренним художественным миросозерцанием
Шмелева, достигая размаха мифа, яви-сказки.
И язык, язык... Без преувеличения, не было подобного языка до Шмелева в
русской литературе. В автобиографических книгах писатель расстилает огромные
ковры, расшитые грубыми узорами сильно и смело расставленных слов, словец,
словечек, словно вновь заговорил старый шмелевский двор на Большой
Калужской. Казалось бы, живая, теплая речь. Но это не слог Уклейкина или
Скороходова, когда язык был продолжением окружавшей -Шмелева
действительности, нес с собою сиюминутное, злободневное, то, что врывалось в
форточку и наполняло русскую улицу в пору первой революции. Теперь на каждом
слове — как бы позолота, теперь Шмелев не запоминает, а реставрирует слова.
Издалека, извне восстанавливает он их в новом, уже волшебном великолепии.
Отблеск небывшего, почти сказочного (как на легендарном "царском золотом",
что подарен был плотнику Мартыну) ложится на слова.
Этот великолепный, отстоянный народный язык восхищал и продолжает
восхищать. "Шмелев теперь — последний и единственный из русских писателей,
у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка,--
отмечал в 1933 году А. И. Куприн.-- Шмелев изо всех русских самый
распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским
говором, с московской независимостью и свободой духа" [Куприн А. И. К
60-летию И. С. Шмелева.-- За рулем, Париж, 1933, 7 декабря].
Если отбросить несправедливое и обидное для богатой отечественной
литературы обобщение — "единственный",-- эта оценка окажется верной и в
наши дни.
Язык, тот великий русский язык, который помогал Тургеневу в дни
"сомнений и тягостных раздумий", поддерживал и Шмелева в его любви к России.
До конца своих дней чувствовал он саднящую боль от воспоминаний о Родине, ее
природе, ее людях. В его последних книгах — крепчайший настой первородных
русских слов, пейзажи-настроения, поражающие своей высокой лирикой, самый
лик России, которая видится ему теперь в ее кротости и поэзии: "Этот
весенний плеск остался в моих глазах — с праздничными рубахами, сапогами,
лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался
живым в душе, с тысячами Михаилов и Иванов, со всем мудреным до
простоты-красоты душевным миром русского мужика, с его лукаво-веселыми
глазами, то ясными, как вода, то омрачающимися до черной мути, со смехом и
бойким словом, с лаской и дикой грубостью. Знаю, связан я с ним до века.
Ничто не выплеснет из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни... Вошло
— и вместе со мной уйдет" ("Весенний плеск", 1928).
При всем том, что "вспоминательные" книги "Родное", "Богомолье", "Лето
Господне" являются вершиной шмелевского творчества, другие произведения его
эмигрантской поры отмечены крайней, бросающейся в глаза неравноценностью. Об
этом говорилось и в зарубежной критике. Рядом с поэтичной повестью "История
любовная" (1929) писатель создает на материале первой мировой войны лубочный
роман "Солдаты" (1925); вслед за лирическими очерками автобиографического
характера ("Родное", "Старый Валаам", 1935) появляется двухтомный роман
"Пути небесные" — растянутое и местами аляповатое повествование о русской
душе. Но даже и в самых слабых художественно произведениях все проникнуто
мыслью о России и любовью к ней.
Шмелев страстно мечтал вернуться в Россию, хотя бы по-
27 смертно. Племянница его, собирательница русского фольклора Ю. А.
Кутырина, писала мне 9 сентября 1959 года из Парижа: "Важный вопрос для
меня, как помочь мне — душеприказчице (по воле завещания Ивана Сергеевича,
моего незабвенного дяди Вани) выполнить его волю: перевезти его прах и его
жены в Москву, для упокоения рядом с могилой отца его в Донском
монастыре..."
Теперь, после смерти писателя, в Россию, на Родину, возвращаются его
книги. Так продолжается вторая, уже духовная, его жизнь на родной земле.
Олег Михайлов
Дачники с Ляпуновки и окрестностей любят водить гостей "на самую
Ляпуновку". Барышни говорят восторженно:
Удивительно романтическое место, все в прошлом! И есть удивительная
красавица... одна из Ляпуновых. Целые легенды ходят.
Правда: в Ляпуновке все в прошлом. Гости стоят в грустном очаровании на
сыроватых берегах огромного полноводного пруда, отражающего зеркально
каменную плотину, столетние липы и тишину; слушают кукушку в глубине парка;
вглядываются в зеленые камни пристаньки с затонувшей лодкой, наполненной
головастиками, и стараются представить себе, как здесь было. Хорошо бы
пробраться на островок, где теперь все в малине, а весной поют соловьи в
черемуховой чаще; но мостки на островок рухнули на середке, и прогнили под
берестой березовые перильца. Кто-нибудь запоет срывающимся тенорком:
"Невольно к этим грустным бере-га-ам..." — и его непременно перебьют:
— Идем, господа, чай пить!
Пьют чай на скотном дворе, в крапиве и лопухах, на выкошенном местечке.
Полное запустение — каменные сараи без крыш, в проломы смотрится бузина.
— Один бык остался!
Смотрят — смеются: на одиноком столбу ворот еще торчит побитая бычья
голова. Во флигельке, в два окошечка, живет сторож. Он приносит осколок
прошлого — помятый зеленый самовар-вазу и говорит неизменное:
"Сливков нету, хоть и скотный двор". На него смеются: всегда
распояской, недоуменный, словно что потерял. И жалованья ему пять месяцев не
платят.
— А господа все судятся?! — подмигивая, удивляется бывалый дачник.
Двадцать два года все суд идет. Который барин на польке женился... а
тут еще вступились... а Катерина Митревна... наплевать мне, говорит. А без
ее нельзя.
И опять все смеются, и сараи — каменным пустым брюхом.
Идут осматривать дом. Он глядит в парк, в широкую аллею, с черной
Флорой на пустой клумбе. Он невысокий, длинный, подковой, с плоскими
колонками и огромными окнами по фасаду — напоминает оранжерею. Кто говорит
— ампир, кто — барокко. Спрашивают сторожа:
— А может, и рококо?
— А мне что... Можеть, и она.
Входят со смехом, идут анфиладой: банкетные, боскетные, залы, гостиные
— в зеленоватом полусвете от парка. Смотрит немо карельская береза, красное
дерево; горки, угольные диваны-исполины, гнутые ножки, пузатые комоды,
тускнеющая бронза, в пыли уснувшие зеркала, усталые от вековых отражений.
Молодежь выписывает по пыли пальцами: Анюта, Костя... Оглядывают портреты:
тупеи, тугие воротники, глаза навыкат, насандаленные носы, парики — скука.
— Вот красавица!
Из-за этого портрета и смотрят дом.
— Глаза какие!
Портрет в овальной золоченой раме. Очень молодая женщина в черном
глухом платье, с чудесными волосами красноватого каштана. На тонком бледном
лице большие голубые глаза в радостном блеске: весеннее переливается в них,
как новое после грозы небо,-- тихий восторг просыпающейся женщины. И порыв,
и наивно-детское, чего не назовешь словом.
— Радостная королева-девочка! — скажет кто-нибудь, повторяя слово
заезжего поэта.
Стоят подолгу, и наконец все соглашаются, что и в удлиненных глазах, и
в уголках наивно полуоткрытых губ — горечь и затаившееся страдание.
— Вторая неразгаданная Мона Лиза! — кто-нибудь скажет непременно.
Мужчины — в мимолетной грусти несбывшегося счастья; женщины затихают:
многим их жизнь на минуту представляется серенькой.
— Секрет! — спешит предупредить сторож, почесывая кулаком спину.-- На
всякого глядит сразу!
Все смеются, и очарование пропало. Секрет все знают и меняют места. Да,
глядит.
— И другой секрет... про анпиратора! Прописано на ней там...
Сторож шлепает голой грязной ногой на табуретку, снимает портрет с
костыля, держит, будто хочет благословить, и барабанит пальцами: читайте! И
все начинают вполголоса вычитывать на картонной наклейке выписанное красиво
вязью, с красной начальной буквой:
"Анастасия Ляпунова, по роду Вышатова. Родилась 1833 года майя 23.
Скончалась 1855 г. марта 10 дня. Выпись из родословной мемории рода
Вышатовых, лист 24:
"На балу санкт-петербургского дворянства Августейший Монарх изволил
остановиться против сей юной девицы, исполненной нежных прелестей. Особливо
поразили Его глаза оной, и Он соизволил сказать: "Maintenant c'est 1'hiver,
mais vos yeux, ma petite, reveillent dans mon coeur le printemps! "[ "Сейчас
зима, но ваши глаза, малышка, пробуждают в моем сердце весну!" (фр.)]. А
наутро прибыл к отцу ее, гвардии секунд-майору Павлу Афанасьевичу Вышатову,
флигель-адъютант и привез приглашение во дворец совокупно с дочерью
Анастасией. О, сколь сия Монаршая милость горестно поразила главу фамилии
благородной! Он же, гвардии секунд-майор Вышатов, прозревая горестную отныне
участь юной девицы, единственного дитяти своего, и позор семейный, чего
многие за позор не почитают, явил дерзостное ослушание, в сих судьбах
благопохвальное, и тот же час выехал с дочерью, в великом ото всех секрете,
в дальнюю свою вотчину Вышата-Темное".
Сторож убирает портрет. Все молчат: оборвалась недосказанная поэма.
Мерцающие, несбыточные глаза смотрят, хотят сказать: да, было... и было
многое...
Идут к церкви, за парком. Бегло оглядывают стенную живопись, работу
будто бы крепостного человека. Да, недурно, особенно Страшный суд:
деревенские лица, чуть ли не в зипунах.
— Господа, в склепе опять она! В девятьсот пятом парни разбили
надгробия и выкинули кости!
Входят в сыроватый сумрак, в радуге от цветных стекол. Осматривают
подправленные надгробия, помятые плиты. Одно надгробие уцелело, с врезанным
в мрамор медальоном ее портрет, уменьшенное повторение. Те же радостно
плещущие глаза.
— Парни наши побили гроба...-- равнодушно говорит сторож.-- До
"Жеребца" добирались. А старики так прозвали. А эту не дозволили беспокоить.
Святой жизни будто была. Старики сказывали...
Больше он ничего не знает.
Смотрят бархатную черноту склепа — роспись, ангела смерти, с черными
крыльями и каменным ликом, перегнувшегося по своду, склонившегося к ее
надгробию, и белые лилии, слабо проступающие у стен: как живые.
Осмотрено все, можно домой. Не показывает сторож могилы у северной
стороны церкви. В сочной траве лежит обросший бархатной плесенью
валун-камень, на котором едва разберешь высеченные знаки. Здесь лежит прах
бывшего крепостного человека Ильи Шаронова. Имя его чуть проступает в уголку
портрета. А может быть, и не знает сторож: мало кто знает о нем в округе.
Церковь в Ляпуновке во имя Ильи Пророка, тянут к ней три деревни, а на
престол бывают и из Вышата-Темного, верст за пятнадцать. Тогда приходит и
столетний дьячок Каплюга, проживающий в Высоко-Владычнем женском монастыре,
в Настасьинской богадельне. Старей его нет верст на сто; мужики зовут его
Мусаилом и как поедут на Илью Пророка — везут на сене. От него и знают про
старину. А он многое помнит: как перекладывали Илью Пророка и как венчали
Анастасию Павловну с гвардии поручиком Сергием Дмитриевичем Ляпуновым:
такие-то огни на прудах запускали! Хорошо помнил дьячок Каплюга и как
расписывал церковь живописный мастер, дворовый крепостной человек Илюшка.
--Обучался в чужих краях... я его и грамоте учил.
Знает Каплюга и про Жеребца, родителя Сергия Дмитриевича, и как жил на
скотном во флигелечке живописный мастер, и как помер. И про блаженной памяти
Анастасию Павловну, и называет ее — святая. И про Вышата-Темное, откуда она
взята.
— А Егорий-то на стене... ого! И "Змея" того... прости господи... сам
видал. Только тогда об этих делах не говорили.
Лежит за рекой Нырлей, обок с Вышата-Темным, Высоко-Владычний
монастырь, белый, приземистый,-- давняя обитель, стенами и крестом
ограждавшая край от злых кочевников: теперь это женская обитель. На южной
стене собора светлый рыцарь, с глазами-звездами, на белом коне, поражает
копьем Змея в черной броне, с головой как у человека — только язычище, зубы
и пасть звериные. Говорят в народе, что голова того Змея — Жеребцова.
Много рассказов ходит про Ляпуновку. А вполне достоверно только одно,
что рассказывает Каплюга. Сам читал, что записано было самим Ильею Шароновым
тонким красивым почерком в "итальянскую тетрадь бумаги". Тетрадь эту передал
дьячку сам Илья накануне смерти.
— Так и сказал: "Анисьич... меня ты грамоте обучил... вот тебе моя
грамота..."
Хранил дьячок ту тетрадь, а как стали переносить "Неупиваемую Чашу" из
трапезной палаты в собор, смутился духом и передал записанное матушке
настоятельнице втайне. Говорил Каплюга, будто и доселе сохраняется та
тетрадь в железном сундуке, за печатями,-- в покоях у настоятельницы. И
архиерей знает это и повелел:
— Храните для назидания будущему, не оглашайте в настоящем, да не
соблазнятся. Тысячи путей господней благодати, а народ жаждает радости...
Умный, ученый был архиерей тот и хорошо знал тоску человеческого
сердца.
Вот что рассказывают читавшие.
I
Был Илья единственный сын крепостного дворового человека, маляра
Терешки, искусного в деле, и тягловой Луши Тихой. Матери он не знал: померла
она до году его жизни. Приняла его на уход тетка, убогая скотница Агафья
Косая, и жил он на скотном дворе, с телятами, без всякого досмотра,-- у
божья глаза. Топтали его свиньи и лягали телята; бык раз поддел под рубаху
рогом и метнул в крапиву, но божий глаз сохранял, и в детских годах Илья
стал помогать отцу: растирал краски и даже наводил свиль орешную по фанерам.
Но был он мальчик красивый и румяный, как наливное яблочко, а нежностью лица
и глазами схож был с девочкой, и за эту приглядность взял его старый барин в
покои — подавать и запалять трубки. И вот однажды, когда второпях разбил
Илья о ножку стола любимую баринову трубку с изображением голой женщины,
которой в бедра сам барин наминал табак с крехотом, приказал тиран дать ему
соленого кнута на конюшне. Сказал:
— Узнаешь, песий щеняка, чем трубка пахнет.
Тогда от стыда и страха убежал Илья к тетке на скотный и, втайне от
нее, хоронился в хлеву, за соломой, выхлебывая свиное пойло. Но не избежал
наказания и опять был приставлен к трубкам.
Звали люди барина Жеребцом. Был он высок, тучен и похотлив; все
пригожие девки перебывали у него в опочивальной. Был он сроду такой, а как
повыдал дочерей замуж, а сына прогнал на службу, стал как султан турецкий:
полон дом был у него девок. Даже и совсем недоростки были. Помнил Илья, как
кинулся на барина с сапожным ножом столяр Игнашка, да промахнулся и был
увезен в острог. Но стал барин хиреть и терять силы. Тогда водили к нему
особо приготовленных девок: парили их в жаркой бане и секли яровой соломой,
оттого приходили они в ярое возбуждение и возвращали тирану силы.
Тяжело и стыдно было Илье смотреть на такие дела, но по своей
обязанности состоял он при барине неотлучно. Даже требовал от него барин
ходить нагим и смотреть весело. А он закрывал от стыда глаза. Тогда
приказывал ему барин-тиран делать разные непотребства, а сам сидел на
кресле, сучил ногами и курил трубку.
Было тогда Илье двенадцать лет.
Как-то летом поехал барин глядеть мельницу на Проточке — прорвало ее
паводком. Редко выбирался он из дому, а Илья все надумывал, как бы сходить в
монастырь, помолиться,-- ждал случая. И вот, не сказав ни отцу, ни ключнице
— старухе Фефелихе, в стыде и скорби, побежал на Вышата-Темное, в
Высоко-Владычний монастырь: слыхал часто и от дворовых и от прохожих людей,
что получают там утешение.
После обедни он остался в храме один и стал молиться украшенной лентами
золотой иконе. Какой — не знал. И вот подошла к нему старушка монахиня и
спросила с лаской:
— Какое у тебя горе, мальчик?
Илья заплакал и сказал про свое горе. Тогда взяла его монахиня за руку
и велела молиться так: "Защити-оборони, Пречистая!" И сама стала молиться
рядом.
— А теперь ступай, с богом. Скушай просвирку, и укрепишься.
Дала из мешочка просвирку, покрестила и вывела из храма. И легко стало
у Ильи на сердце.
Всю дорогу — пятнадцать верст — сосновым бором весело прошел он,
собирая чернику, и пел песни; и кто-то шел с ним кустами и тоже пел. Должно
быть, это был отзвук. И вовсе не думалось ему, что воротился с мельницы
барин и хлопает в ладони — кличет. Только подходит к лавам на Проточке --
выскочила из кустов Любка Кривая, которой проткнул барин глаз, вышпынивая
из-под лестницы, куда она от него забилась, охватила Илью за шею и
затрепала:
— Илюшечка, миленький, красавчик! Утоп наш Жеребец проклятущий на
мельнице, не по своей воле! Туточки верховой погнал на деревню, кричал...
Завертела его как бешеная, зацеловала. Возрадовался Илья в сердце своем
и не сказал никому про свою молитву.
Положил господь на весы правды своей слезы рабов и покарал тирана
напрасной смертью.
Всю жизнь снился Илье старый барин: мурластый, лысый, с закатившимися
под лоб глазами, в заплеванном халате, с волосатой грудью, как у медведя, и
ногами в шерсти. И всю свою недолгую жизнь говорил Илья в тягостную минуту
старухину молитву.
II
Стал на власть молодой барин, гвардии поручик Сергий Дмитриевич.
Приехал из Питера — при старом барине бывал редко — и завел псовую охоту
на удивленье всем. Стало при нем много веселей. Старый медведем жил, не
водился с соседями, а молодой погнал пиры за пирами. Завел песельников и
трубачей, поставил на островке "павильон любви" и перекинул мостки. Стали
плавать на прудах лебеди.
Опять отошел Илья к отцову делу: расписывал на беседках букеты и
голячков со стрелками — амуров. Не хуже отца работал.
Добрый был молодой барин, не любил сечь, а сказал:
— Надо вас, дураков, грамоте всех учить: ученье — свет!
Призвал молодого дьячка Каплюгу с погоста да заштатного дьякона,
пьяницу Безносого — провалился у него нос,-- и приказал гнать науку на всех
дворовых — стариков и ребят. Вырезал себе Безносый долгую орешину и
доставал до лысины самого заднего старика, у которого и зубов уже не было.
Плакали в голос старики, молили барина их похерить. А Безносый доставал
орешиной и гнусил:
— Не завиствуй господской доле! Господская наука всем мукам мука!
Кончилось обученье: нашли Безносого под мостками в Проточке, у полыньи:
разбился во хмелю будто.
Выучился Илья у Каплюги бойко читать Псалтырь и по гражданской печати;
и писать и считать выучился отменно. Пришел барин прослушать обученье и
подарил Илье за старание холста на рубаху, новую шапку к зиме и гривну меди
на подмонастырную ярмарку, что бывает на Рождество Богородицы.
Памятна была Илье та первая гривна меди.
Пригоршню сладких жемков, корец имбирных пряников и полную шапку синей
и желтой репы накупил он на ярмарке; три раза проползал под икону за
крестным ходом и щей монастырских с сомовиной наелся досыта. Слушал слепцов,
нагляделся на медведя с кольцом в ноздре. Помнил до самой смерти тот ясный,
с морозцем, день, засыпанные кистями рябины у монастырских ворот и пушистые
георгины на образах. А когда возвращался с народом через сосновый бор --
вольно отзывался бор на разгульные голоса парней и девок. Пели они гулевую
песню, перекликались. Запретная была эта песня, шумная: только в лесу и
пели.
Пели-спрашивали — перекликались:
С'отчево вьюгой-метелюжкой метет. С'отчево не все дорожки укрыет?
Одну-ю и вьюжина не берет? А какую вьюжина не берет? Всю каменьем умощенную,
Все кореньем да с хвощиною! А какую метелюга не метет? Ой, скажи-ка, укажи,
лес-бор! Самую ту, что на барский двор!
Радовался Илья, выносил подголоском, набирал воздуху — ударят сейчас
все дружно. Так и заходит бор:
Чтоб ей не было ни хожева, Ой, не хожева, не езжева! Ай,
вьюга-метелюга, заметай! Ай, девки, русы косы расплетай!
Минуло в ту осень Илье шестнадцать лет.
III
Прошло половодье, стала весна, и в монастыре начали подновлять собор.
Приехала к барину с поклонами обительская мать казначея — ездила по
округе,-- не отпустит ли для малярной работы чистой умелого мастера,
Шаронова Терешу? Охотно отпустил барин: святое дело.
Лежало сердце Ильи к монастырской жизни: тишина манила. Хорош был и
колокольный набор и вызвон: приезжал обучать звонам знаменитый позаводский
звонарь Иван Куня и обучил хорошо слепую сестру Кикилию. Умела она
выблаговестить на подзвоне — "Свете Тихий".
Уж собираться было отцу уходить в монастырь на работу, и барин стал
собираться в отъезд, в степное имение, до осенней охоты. Тогда нашла на Илью
смелость. Приметил он — пошел барин утречком на пруды кормить лебедей,
понесла за ним любимая девка, Сонька Лупоглазая, пшенную кашу в шайке.
Подобрался Илья кустами, стал выжидать тихой минутки.
Веселый стоял барии на бережку, у каменного причала, где резные, Ильей
покрашенные лодки для гулянья, швырял пшенную кашу в белых лебедей, а они
радостно били крыльями. Такое было кругом сияние!
В китайский красный халат был одет барин, с золотыми головастыми
змеями, и золотая мурмолка сияла на голове, как солнце. Так и сиял, как
икона. И день был погожий, теплый, полный весеннего света — с воды и с
неба. Как в снегу, белый был островок в черемуховом цвете. Стучали ясными
топорами плотники на мостках, выкладывали перильца белой березой.
Услыхал Илья, как говорит весело барин:
— Лебедь есть птица богов, Сафо. Помни это. Они полны благородства и
красоты. Помни это. Поиграй на струнах.
Радовался Илья. Знал, что в духе сегодня барин, если разговаривает с
Сафо — Сонькой Лупоглазой.
Вся в белом была Сафо, как отроковица на иконе в монастыре, с
голубками. Приказал ей барин надевать белый саван, распускать черные волосы
по плечам, на голову надевать золотое кольцо, а на ногах носить с ремешками
дощечки. Приказал белить румяные щеки и обводить глаза углем. Совсем новой
становилась тогда она, как на картинках в доме, и любил смотреть на нее
Илья: будто святая. А через плечо висели у ней гусли, как у царя Давида.
Самая красивая была она, и ее покупал еще у старого барина заезжий охотник,
давал пять тысяч. Так говорил Спиридошка-повар, ее отец. Не нужна она была
старому барину; слабый он был совсем, а только потому и не продал, что очень
она была красива телом — любил сидеть и смотреть. А когда стал на власть
молодой барин, взял ее из девичьей в покои, на особое положение, и приказал
называть ее всем — Сафо. Так и звали, подлащивались к новой любимице, а меж
собой стали звать — Сова Лупоглазая. Даже Спиридошка-повар, Сонькин отец,
передавая ей блюдо с любимым кушаньем барина — бараньими кишками с кашей,
говорил уважительно:
--Пожалуйте вам, Сафа Спиридоновна, кишочки.
А вслед плевался и кричал на Илью:
--Чего, паршивец, смеешься!
Выбрался Илья на прудовую дорожку и издалека упал на колени. Сказал:
— Отпустите, барин, с отцом... поработать на монастырь!
Знал Илья, никогда барин сразу не обернется, а все слышит. Покормил
бар
...Закладка в соц.сетях
