Жанр: Драма
Ныне, вечно и никогда. Людская единица.
...цы. Здесь в безлюдье, в затишье, было
тепло и тихо; все здесь было по-другому, не так, как наверху. И Георгина
казалась здесь другой - веселой, даже озорной какой-то.
Они подходили к заброшенной дощатой сторожке, и Георгина прислоняла винтовку к
стене и вынимала из сумки "Привет из Митавы" лист бумаги и медный карандаш с
губной помадой. Расправив лист, подложив под него сумку, она рисовала на серой
бумаге смешного человечка с круглыми глазами. Поплевав на эту мишень, она
приклеивала ее к стене. А Волька ставил на приступочек несколько трехгранных
бутылочек от уксусной эссенции, утащенных им из сеней дома вдовы Веричевой.
Потом они шли дальше, в глубь карьера. Георгина с деловым видом снимала с
винтовки чехол, осторожно вынимала из пазов оптический прицел и клала его на
сумку - здесь он был не нужен. Затем она плавно ложилась животом на землю, на
мелкие камешки и траву. Она сразу как бы срасталась с землей; казалось, тронь
ее, и она, как ящерица, заскользит по дну карьера и скроется, и никто никогда ее
не отыщет.
Внезапно, с очень коротким промежутком, раздавались два выстрела.
- Сбегай проверь, - небрежно и весело приказывала Георгина.
Он бежал к сторожке и брал мишень. Теперь у человечка в каждом глазу было по
рваной звездочке. Волька прикладывал к лицу бумажку и сквозь эти звездочки
смотрел на небо. Потом спешил к Георгине.
- В оба глаза, тетя Гина!
- Ну вот, значит, я еще умею стрелять, - с легкой улыбкой, как бы говоря сама с
собой, произносила Георгина. - Теперь попробуй ты.
Он ложится и, положив винтовку цевьем на бугорок мелкого щебня, прижимает к щеке
теплый, тонко пахнущий кипарисом приклад.
- Ноги и туловище держи свободней, приклад сильнее прижимай к плечу! - командует
Георгина. - Целься спокойно. Подкоптить тебе мушку?
- Не надо, тетя Гина, мушка не блестит.
Когда приклад плотно и удобно прилегает к плечу, Волька почти перестает ощущать
себя, он словно сам становится винтовкой.
Вот она наведена на цель, Волька переводит мушку чуть-чуть левее: он знает, что
винтовка берет чуть-чуть вправо. Теперь он спокойно нажимает спусковой крючок и
сразу чувствует сильный, но дружественный толчок отдачи. Какая-то сила
устремилась от него вперед, и ее уже ничем не вернуть, сам Спаситель ничего бы
тут не мог поделать. Бутылочка исчезает, будто ее и не было. Если бы там стоял
волк, или медведь, или человек, с ним произошло бы то же самое. Волька понимает
это. И каждый раз он чувствует гордость, но рядом с гордостью встает какая-то
неясная тревога, смутный страх перед этой силой, которая ему все-таки непонятна.
- Ты делаешь успехи, - говорит Георгина. - Теперь иди сюда.
Она отходит шагов на двадцать назад, Волька идет за ней и снова ложится с
винтовкой на землю. Отсюда он два раза мажет, но третьим выстрелом разбивает еще
одну бутылочку. А когда он пробует стрелять из положения стоя, у него ничего не
получается.
- Эта винтовка тебе тяжела, - говорит Георгина. - Тебе бы надо драгунку. Но всетаки
ты молодец. Хорошо, что ты не волнуешься при выстреле.
- Ты тоже не волнуешься при выстреле, тетя Гина?
- Нет, не волнуюсь, - с каким-то даже сожалением отвечает она.
- А когда ты стреляла в людей?
- Не знаю, как тебе объяснить... Ведь это были враги. Я очень волновалась, что не
попаду, а поэтому я и не волновалась... Нет, ты этого не поймешь...
- Тетя Гина, а из меня выйдет меткач?
- Какое глупое слово! Из тебя выйдет недурной стрелок, если ты будешь
практиковаться. Но никогда не стреляй в зверей и птиц - это грех. Оружие можно
употреблять только при необходимости, иначе это подлость.
- Значит, только на войне? Но ведь война же кончилась. Теперь начинается мирное
строительство, - авторитетно заявляет Волька, повторяя слова Дождевого.
- Война еще будет. Сейчас она кончилась, но когда-нибудь она будет опять.
- А с кем на этот раз?
- С кем-нибудь да будет. Наверно, с англичанами, они ненавидят Россию.
- А тебе страшно было на войне, тетя Гина?
- Вначале было все время очень страшно. А потом когда надо - не боишься, а когда
надо - боишься. Совсем не бояться нельзя, а то тебя быстро убьют или ранят. Если
б твой отец знал, когда надо бояться, он был бы сейчас здоров. Он шел впереди
роты в рост, парадным шагом, с одним револьвером. Это было в самом начале войны...
Этот глупый Николашка Второй погубил нашу гвардию на болотах! Будь он проклят со
своей пемкой Алисой! И молодцы большевики, что расстреляли его. Так ему и надо!
Вольке всего двенадцать лет, и в его голове царит порядочный сумбур. Но он
смутно понимает, что еще больший сумбур царит в голове Георгины, хоть она такая
умная и смелая. И он удивляется ей. С одной стороны, она признает большевиков:
"Если б не они, то вся Россия бы развалилась". С другой стороны, она осуждает их
за то, что они воевали на гражданской войне: "Русские не должны стрелять в
русских". Сама она после германской ни разу не выстрелила в человека, она только
ездила всюду следом за отцом. И еще: она ненавидит Николая Второго, но в то же
время говорит, что все было бы хорошо, если б нa его месте был Петр Великий.
Очень трудно разобраться во всем этом. Большевики, царь, бог, буржуи, немцы,
англичане, Спаситель... Волька садится на камень и пытается поразмыслить. Наверно,
все-таки все дело в боге, от него все зависит, - приходит он к успокаивающей
мысли. Как бог захочет, так все и получается. Но зачем тогда болен отец?
Выходит, тоже из-за бога? Значит, это бог послал в него пулю? Но почему, за что?
- Идем на купанье, - трогает его за плечо Георгина. - Какое жаркое лето в этом
году!
Они выходили из Четвертого карьера и редколесьем шли до берега реки, а потом
шагали у самой воды. У поворота реки берег круто взмывал вверх. Это место
называлось Сергунин яр; когда-то здесь утопился сын богатого купца. Жители
городка не любили этого места, здесь всегда было безлюдно.
Георгина бережно клала винтовку в траву, брала у Вольки сумку "Привет из Митавы"
и вынимала из нее купальный костюм. Потом уходила за кусты и появлялась уже в
костюме - в нелепом полосатом купальном костюме тех времен, с какими-то
оборками, с юбочкой. Она была бы смешна в этой глупой одежде, если бы не была
сама по себе так красива.
- Сторожи винтовку! - приказывала она Вольке, а сама, побежав на самую крутоярь,
вставала над обрывом и, переминаясь с ноги на ногу, с веселой нерешительностью
глядела вниз, где по гладкой, непроглядно черной воде, будто тихие серебристосерые
паучки, пробегали маленькие водовороты. И вдруг она взмахивала руками и
летела вниз головой. Тело ее легко и остро, почти без всплеска, входило в воду.
Она исчезала в темной глубине, а потом всплывала уже далеко от этого места и
плыла к другому берегу, к топкому островку, за которым в тихой протоку росли
белые водяные кувшинки. Волька сидел на берегу, его грело солнце позднего лета,
от реки тянуло влажной свежестью. Как хорошо было кругом! Вот если бы всегда так
было! Только пусть Спаситель поможет отцу - и тогда уже все на свете будет
хорошо. И пусть так будет ныне, вечно и всегда-всегда!
Георгина приплывала назад усталая и веселая. Взойдя на берег, она бросала на
траву несколько кувшинок.
У них были толстые мясистые стебли, а чашечки матовобелые, и пахло от них рекой,
глубиной. После купанья глаза Георгины казались темнее - они были как васильки
после дождя. Нагнув голову, она набрасывала волосы на лицо, чтобы они скорее
сохли, и молча стояла так, поводя опущенной головой. Вольке был виден ее
подбородок и черный шнурок от креста, убегающий под мокрый полосатый костюм,
облипающий ее грудь.
- Какая вы красивая сегодня, тетя Гина, - говорил Волька. - Вы не такая, как
каждый день... - Видя Георгину в мокром купальном костюме, он почему-то переходил
на "вы", ему неловко было обращаться к ней на "ты".
- Глупости какие ты говоришь, - отвечала Георгина. - Стою, как мокрая лягушка, а
ты говоришь глупости. И ничего не понимаешь.
Но Волька понимал красоту - для этого не надо быть взрослым. Однако красота
Георгины не вызывала в нем никаких смутных чувств. Он любовался - и все. Другое
дело - девчонки. Когда он с Иркой лазал в дьячковский сад воровать зеленые
яблоки, когда он подсаживал Ирку на забор, ему было приятно это. И потом он
долго вспоминал это прикосновение с тайной тревожной радостью и ждал, когда они
опять пойдут воровать. А о самих яблоках он как-то даже и не думал.
- Что ты не купаешься? - говорила Георгина. - Теперь я здесь, винтовку никто не
утащит.
Волька не шел на высокое место, откуда ныряла Георгина. Он прыгая в воду оттуда,
где берег был невысок. Но он уже умел плавать; упади он теперь случайно в воду,
как там, в Петрограде, ему бы не понадобился спаситель. И как приятно было это
ощущение свободы, эта счастливая уверенность в себе, эта небоязнь глубины, -
казалось, глубина даже помогает. Ему чудилось, что еще немного - он и летать
научится. Ведь плавать-то он уже умеет!
Обратно в городок они всегда шли быстрым шагом: Георгина торопилась на дежурство
к отцу. И чем ближе они подходили к городку, тем грустнее и строже становилось
ее лицо. Когда они вступали на первую улицу, Георгина с сожалением выбрасывала в
канаву букет водяных кувшинок. Очень быстро увядали эти цветы. Их матовобелые
лепестки темнели, а толстые стебли высыхали, становились тонкими, как мышиные
хвостики. Пахли они уже не рекой, не глубиной, а тлением.
- Тетя Гина, а завтра мы пойдем купаться? - спрашивал Волька.
- Нет, завтра, когда я приду с дежурства, мы пойдем с тобой в церковь.
6
Стояла ранняя осень, было еще совсем тепло. Волька из раскрытого окна в доме
вдовы Веричевой смотрел во двор. Он думал о том, что завтра, быть может, опять
пойдет с Георгиной на Четвертый карьер стрелять из винтовки. Георгина последние
дни ходила повеселевшая: отцу опять стало лучше. Вот и сегодня она вошла в
казарму с ясным, улыбающимся лицом. В своей сумке "Привет из Митавы" она понесла
отцу яблоки и Вольке оставила два яблока. А Вольке стыдно было признаться ей,
что яблоки не так уж ему нужны: вчера он с Иркой опять лазал в дьячковский сад и
опять подсаживал ее на забор.
Так он сидел и глядел во двор - и вдруг увидел эту самую Ирку. Он очень
удивился: стоило ему подумать о ней - и вот она сама появляется, шагает по двору
мимо собачьей будки. Но почему у этой девчонки сегодня такое серьезное лицо? Не
узнал ли ее отец, комиссар Сепп, что она лазает в чужие сады?
- Ирка! - крикнул он. - Чего ты такая?
- Иди скорей в казарму! - крикнула ему Ирка. - Твоему папе плохо. Иди скорей!
Волька мигом спустился вниз, и они вместе побежали к казарме.
В обычно безлюдном коридоре, куда выходили двери гостевых селюлек, ощущалось в
этот день какое-то беззвучное оживление. Несколько командиров ходили по
коридору, о чем-то тихо переговариваясь меж собой - и все замолчали, когда
Волька подошел кдвери. отцовской комнаты. Здесь же, на длинной коричневой
скамье, покрашенной под цвет коридорных стен, сидела Георгина. Она сидела на
краешке скамейки, низко опустив свою красивую голову. Руки ее лежали на коленях,
и пальцы так плотно были сцеплены, что даже в полусумраке коридора видно было,
как они побелели.
- Тетя Гина! - окликнул ее Волька, но она и не пошевелилась.
- Не надо, - тихо тронул его за плечо комиссар Сепп. - Не надо.
Волька отошел от скамьи и взялся за ручку двери.
- Подожди, не ходи, - сказал ему фельдшер Дождевой. - Там поп.
Волька стал у стены. "Хорошо, что пришел батюшка, - думал он. - Теперь все
решится. Отцу очень плохо, но теперь-то вот и поможет Спаситель. До этого
Спаситель просто не проявлял своей силы. А теперь он поможет. И отец выздоровеет
и будет жить и сегодня, и завтра, и долго-долго".
Дверь открылась, и из комнаты вышел священник. Он грустно покачал головой, хотел
было подойти к Георгине, но передумал и тихо пошел по длинному коричневому
коридору к выходу. Все молча посмотрели ему вслед.
Георгина тихо встала и вошла в комнату отца.
- Иди, попрощайся с отцом, - сказал Вольке комиссар Сепп.
Волькиного отца похоронили на Воздвиженском кладбище. Кругом, почти вровень с
травой, лежали старинные, вросшие в землю каменные надгробия, и свежий земляной
холмик с белым крестом резко выделялся среди них. Все было уже кончено, все
разошлись, а Волька c Георгиной и фельдшером Дождевым еще стояли у этого
холмика. Дождевой теперь не отпускал Вольку от себя и всячески заботился о нем.
Они стояли молча. Волька знал, что надо плакать, но не плакал и удивлялся этому.
И Георгина тоже не плакала. Вольке было странно, что она почти такая, как
всегда, - и одета, как всегда, и красивая, как всегда. Ему казалось, что в ней
все должно стать, по-другому, а она была почти обычная. Вот только она зачем-то
пришла на похороны с винтовкой, и некоторые на нее удивленно посматривали во
время похорон. Но винтовка была зачехлена. Георгина стояла тихо и даже как-то в
сторонке, и на нее перестали поглядывать. И сейчас, когда все разошлись, она
тоже стояла тихо и спокойно.
- Ну, идем, - сказал Вольке Дождевой. - Слезами горю не поможешь, - хоть никто и
не плакал. - Все там будем.
- Идемте с нами, Георгина Павловна, - тронул он Георгину за плечо. - Вам бы
сейчас поминальную выпить, полегчало бы. У меня спирток есть.
Но она молча отстранилась от Дождевого.
- Ну, винтовочку хоть дайте, я отнесу. Чего вам тут с ней делать, а? Мало ли что
в голову с ней придет. Лучше я ее поберегу.
- Нет, - сказала Георгина. - Не бойтесь, я сейчас уйду. Вот сейчас.
Она мгновенно сбросила с винтовки чехол, мгновенно приложила приклад к плечу и
стала стрелять вверх, в небо. Над кладбищенскими деревьями взметнулись и
загалдели испуганные вороны. После каждого выстрела она резко передергивала
затвор. С чеканным звоном вылетали гильзы, они подскакивали и звенели, падая на
старую могильную плиту, и скатывались в траву. Потом Георгина своими тонкими
руками взяла винтовку за конец ствола, высоко занесла ее над головой и с
молниеносной силой ударила ею по древнему каменному надгробию. Металл словно
взвыл от боли, треснул кипарисовый приклад. Она зашвырнула винтовку в кусты.
- Теперь все, - сказала она. - Теперь все. Нет, не все!
Она резко рванула черный шнурок, сорвала нательный крест и бросила его наземь.
- Теперь все.
Она ушла, не взглянув на Вольку, не взглянув на Дождевого - ушла в другую
сторону, не в ту, куда надо было им идти.
- Лучше уж так, - сказал Дождевой. - И так худо, а могло быть хуже... - Он полез в
кусты и вытащил винтовку. - Можно еще поправить. И крестик подбери, крестик-то
золотой, она еще спохватится. Ей его больше не носить, а его кое на что на
барахолке выменять можно.
Но она так и не спохватилась, так и не пришла. И никогда больше Волька ее не
встречал.
Вадим Шефнер
Людская единица
О Вольке
Вадим Сергеевич Шефнер
Людская единица
Никаких родных у Вольки теперь не осталось, и его решили отдать в детский дом.
Но детдом в городке был один, и он был переполнен. Завдетдома хлопотал о втором
здании и расширении штатов, а пока Вольку оставили при казарме. Его временно
взял на попечение фельдшер Дождевой и поместил в своей комнатке при лазарете.
Этот Дождевой был человек не вредный, но ему, старому холостяку, ребят
воспитывать никогда не приходилось.
Поэтому по отношению к Вольке он избрал принцип дружелюбного невмешательства. Он
следил, чтобы этот двенадцатилетний мальчишка был сыт, и еще заставлял его
дважды в день мерить температуру. А в дела Волькины он не вмешивался. Да и не до
Вольки ему было.
Дело в том, что Дождевой всегда любил читать, но все некогда было - то
германская, то гражданская. А теперь настал мир, лазарет опустел - и вот
Дождевой повадился ходить на толкучку и покупать там книги, которыми с рук
торговали обедневшие старушки из "бывших". Он покупал не выбирая, какие
придется, а потом, сидя на своей койке, сгорбясь, быстро читал их одну за
другой. Окончив "Княжну Джаваху" Чарской, он принимался за "Заратустру" Ницше, а
от Ницше переходил к брошюре "Производство масла в Вологодской губернии". Память
у него была сильная, но какая-то странная: она не отбрасывала ненужного, а
впитывала все подряд, и в голове его творился сумбур - как во дворе, куда
погорельцы стаскивают имущество из горящего дома.
Начитавшись до одурения, Дождевой откладывал книгу в сторону и произносил:
- Это надо обмыть и обмозговать.
Из тумбочки, что стояла возле его койки, доставал он большую бутылку, маленькую
бутылку, большой стакан и маленький стаканчик. Наливал из большой бутылки в
стакан, а в маленький стаканчик - из маленькой бутылки. Брал этот стаканчик в
руку и, держа его в некотором отдалении, с уважением оглядывал. Потом быстро,
будто боясь, что Волька отнимет, он подносил стаканчик ко рту, вывивал его до
донышка - и запивал из большого стакана.
- В нем - большая сила! - убедительно произносил он. - Хорошо быть медиком! И
понимаешь все в медицине, и людям пользу приносишь, и вот спиритус вини с полным
правом пьешь. У дураков спирт ум отнимает, а умным - ума прибавляет. Сейчас я
обо всем на свете размышлять буду!
Чтобы не мешать Дождевому в его размышлениях, Волька тихо шел к двери.
- В школу опять не пошел? - окликал его Дождевой.
- Не хочется, - отвечал Волька. - Читаю ведь я хорошо. И потом все равно меня в
детский дом скоро. Там своя школа. А пока я так буду жить.
- Вроде надо бы в школу ходить, - неуверенно возражал Дождевой. - Вот из уоно
женщина приходила, спрашивала, почему не ходишь. Ну да если охоты нет - не ходи.
Это кому как.
Там, в городской школе, что против пожарной каланчи, давно уже начались занятия.
Но ребята в классе были веселые, шумные, у них были родители, а у Вольки никого
не было, он среди всех был чужой. Он походил в школу два дня - и бросил.
Целыми днями шлялся он теперь по городку, по его пыльным улицам. Городок жил
своей скудной, но цепкой жизнью. В нем начинался нэп, и возле вокзала уже
открылся частный ресторан "Отрада". И на толкучке было шумно и людно; все новые
ларьки вырастали на рыночной площади. Но покупать Вольке было нечего, и с рынка
он быстро уходил. Не спеша брел на кладбище, на могилу отца.
На улочке, ведущей к кладбищенским воротам, тоже чувствовалось торговое
оживление. Здесь продавали с рук бумажные цветы, хвойные венки, перевитые
лиловыми и красными стружечными лентами. У самых каменных ворот, в нише, сидела
толстая торговка семечками. Всепоглощающее тупоумие застыло в ее тусклых глазах.
Лицо у нее было зеленоватое, раздутое, будто она когда-то утонула и долго
пролежала в воде, а потом ее все-таки оживили и посадили сюда. Она сама
безостановочно жрала свой товар, сплевывая шелуху на утоптанную землю; а часть
шелухи попадала в корзину с семечками, в расписную деревянную латочку, которой
она зачерпывала для покупателей их порцию. "Неужели у такой можно покупать?" -
думал Волька. Однако покупали, да еще как.
Дойдя до отцовской могилы, он останавливался и смотрел на нее. Но ни этот крест,
ни могильный холмик ничего не говорили его душе. Волька знал, что отца у него
теперь нет - нет совсем, нет ни на земле, ни на небе.
И ничем его не вернешь.
Он шел обратно, разглядывая по пути кресты. Все дома в городке были желтоватосерые,
тусклые, - а вот многие кресты на кладбище были яркие: зеленые, синие,
розовые; некоторые были даже расписаны черными и белыми полосками, будто
шлагбаумы. Такая уж мода была тогда в этом городке. А к одному кресту была
прибита деревянная подсадная утка, чтоб всем было понятно, что лежит здесь
охотник.
Пройдя под воротами, миновав торговку с лицом утопленницы, Волька не спеша
возвращался домой.
А казармы все пустели, пустели. Почти все командиры и красноармейцы, которых
Волька знал, были уже отчислены. Но в главном здании, в большой комнате с белыми
стенами, против парадной лестницы еще стояло полковое знамя и возле него -
часовой. Значит, полк еще существовал. Эта комната со знаменем была как
прогалинка в лесу поздней осенью. Уже подступает зима и почти всюду снег, но
где-то в лесу чернеет кусочек теплой земли, не занесенной снегом. И пока есть
эта прогалинка - зима еще не настала. Вот когда и прогалинку заметет снегом,
тогда - все.
И еще была конюшня.
Кони нужны и пехотному полку - обозные, служебные кони. Часть их уже куда-то
забрали, но десяток коней еще оставался. Волька очень любил ходить на конюшню.
Это было длинное здание с маленькими полукруглыми окнами, расположенными очень
высоко; здесь всегда стояли уютные сумерки. И пахло здесь сеном, конским потом и
навозом, - этот запах действовал успокаивающе.
И в самих конях было что-то надежное и спокойное.
Они жили своей прочной, раз навсегда установленной жизнью, они не боялись
перемен, не думали о своем будущем. В том, как мирно и неторопливо жуют они
сено, в том, как спокойно и дружелюбно глядят на Вольку, когда он подходит к
ним, чувствовалась их сила и добрая уверенность в своей необходимости.
В углу конюшни стоял любимый Волькин конь Яська.
Когда-то у него было другое, длинное и звучное имя, но имя это все забыли. Этот
конь уже никуда не годился.
У него была ранена правая передняя нога. Еще в самом начале гражданской войны он
спас командира полка, Как-то, так вышло, что конь прикрыл его от пули и коня
ранило, а командира - нет. С тех пор Яську держали ори обозе. Его ничем не
нагружали, он, прихрамывая, всюду шел за полком сам по себе, как человек. Того
командира потом все-таки убило, но Яську все равно держали при части. Это был
очень спокойный и умный конь.
Волька входил в конюшню, здоровался со старшим дежурным Быреем и давал Яське
кусок хлеба с желтым сахарным песком. Конь мягко брал хлеб с ладони и жевал его,
благодарно покачивая головой.
Бырей всю жизнь был при конях и толковал о них, как о людях. С людьми же водился
мало и разговаривать с ними не любил. Но к Вольке он относился хорошо и задавал
ему разные вопросы.
- Что нового в полку слышно? - спрашивал он.
- В полку ничего хорошего, - степенно отвечал Волька. - Музыкантов вчера
отчислили. Уже уехали. А комиссара Сеппа в округ опять вызывают.
- А тебе, значит, в приют скоро?
- Теперь приютов нет, - разъяснял Волька. - Теперь детские дома. Меня в детский
дом.
- Это что в лоб, что по лбу. Все равно станешь приютской крысой, если пойдешь.
Там тебя заморят - своих косточек не найдешь. Тебе в цыгане надо тикать. С
цыганами не пропадешь.
- Я, может, в беспризорные пойду. Я еще подумаю.
- В беспризорные тоже не худо. Беспризорник - сам себе командир. Но лучше в
цыгане, потому - они народ добрый. И копи у них. Тут за Мшанкой табор стоит.
Табор небольшой, народу мало, а коней у ниx - человек тридцать... А Дождевой все
пьет?
- Выпивает, - отвечал Вольна. - Ему ведь сейчас и делать нечего. В лазарете
пусто, только два симулянта с животами лежат.
Тут Волька вспоминал, что уже, наверно, пять часов, пора идти мерить
температуру. Он вежливо прощался о Быреем, гладил по лбу Яську и нехотя уходил
из конюшни.
Дождевого он всегда заставал на одном месте и в одной позе: тот сгорбившись
сидeл на своей койке и читал.
А на тумбочке перед ним стояла большая бутылка, маленькая бутылка, большой
стакан и маленький стаканчик.
- Ну, замерим температуру, - бодро приказывал он.
Волька садился на свою койку. Расстегнув френчик, сшитый из отцовской
гимнастерки, он с отвращением совал под мышку термометр и молча ждал, когда
можно будет его вынуть.
- Тридцать шесть и семь, в норме. Можешь идти гулять. Только к ужину не
опаздывай.
Волька шел бродить по казарменным дворам. Там теперь было малолюдно и скучно. Но
уже начали появляться какие-то новые военные. Некоторые из них ходили в
потемневших замасленных гимнастерках, некоторые - в коротких кожанках и крагах.
В них не чувствовалось пехотной выправки, и трудно было разобрать, кто боец, кто
командир. Они поселились в третьем боковом корпусе, и у входа в этот корпус
стоял особый часовой.
А в огромный манеж, что в конце казарменного плаца, втаскивали какие-то станки,
и земляной пол в нем заливали цементом. Когда-то в старину в этих казармах
квартировал гусарский полк, манеж остался от него. Долго он пустовал, а теперь в
нем снова было шумно, голоса работавших гулко отдавались под отсыревшим сводом.
Велись работы и возле манежа. Здесь ставили какие-то большие баки. Для чего все
это делается - Волька не знал. Новые красноармейцы ничего толком объяснить не
хотели, а старых знакомых в казармах уже не осталось.
А Дождевому ни до чего дела не было - он знай себе читал-почитывал.
Иногда во дворе Волька встречал комиссарскую Ирку, девчонку его лет. Прежде она
ему очень нравилась, но теперь пути их разошлись. У Ирки были родители - у
Вольки не было; Ирка ходила в школу - Волька не ходил; Ирка была весела - Волька
нет.
- Ты просто дурак, что в школу не ходишь, - сказала она ему однажды. - Сегодня
было собрание детей вместе с родителями, и завуч говорил, что мы должны хорошо
учиться, потому что теперь настал мирный период и пролетариат должен овладевать
всякими знаниями.
- Я не пролетариат, - возразил он Ирке. - Я будущая приютская крыса.
- Боже, какой ты несознательный! - возмутилась Ирка. - Тошно мне с тобой
разговаривать!
- Ну и не разговаривай, больно ты мне нужна, - буркнул он и пошел на конюшню.
Там никто ни в чем его не упрекал. Кони стояли спокойно и размышляли о своих
личных делах. Если дежурный отлучался, то с конями можно было и поразговаривать
- в особенности с Яськой. Этот конь понимал в жизни очень многое. Он слушал да
помалкивал - только головой слегка кивал в знак согласия.
- Дядя Дождевой, а вы - пролетариат? - спросил в тот же вечер Волька.
- Этот вопрос надо обмыть и обмозговать, - ответил Дождевой, откладывая книгу и
пуская в дело большую бутылку, маленькую бутылку, большой стакан и маленький
стаканчик.
Выпив и крякнув, он сказал так:
- Поскольку я не эксплуатирую наемного труда и не являюсь хозяином средств
производства, то я есть умс
...Закладка в соц.сетях
