Жанр: Драма
Ныне, вечно и никогда. Людская единица.
Вадим Шефнер
Ныне, вечно и никогда.
Людская единица.
О Вольке
Вадим Сергеевич Шефнер
Ныне, вечно и никогда
Гражданская война кончилась.
После многих передвижений полк прочно обосновался в Старой Полисти, где были
большие казармы. И сразу начались перемены. Отчислялись красноармейцы старших
возрастов, переводились куда-то командиры; а к тем командирам, которые
оставались пока в полку, приезжали жены и дети. Все вокруг полны были новыми,
уже мирными заботами, все чего-то ждали. Всем казалось, что время тянется
слишком медленно.
Но Волькин отец ничего не ждал, и время для него шло слишком быстро. Он еще
числился в списках, с ним еще считались - все-таки военспец; но никому он уже не
отдавал приказаний, и его уже не назначали дежурным по части. Его не отчисляли
потому, что ему некуда было уйти из полка, и еще потому, что знали: протянет он
недолго. Да он и сам знал это.
И только два человека в мире: Георгина и Всеволод, Волька, - не верили, что он
умрет. Они просто не могли себе представить его смерть, и потом оба они были
верующими и надеялись, что бог тут чем-то поможет.
А Волькин отец теперь целыми днями лежал в длинной, очень неуютной комнате со
сводчатым потолком.
Таких комнат было несколько в правом крыле казармы, и назывались они почему-то
"гостевыми селюльками".
И вот отец лежал в этой гостевой селюльке на широком мягком диване, со спинки
которого свисали ошметки срезанной шевровой зеленоватой кожи. На полу возле
изголовья стоял эмалированный мелкий судок - в него отец сплевывал мокроту.
Когда-то в трех таких судках, поставленных один на другой и соединенных дужкой,
вестовой приносил обеды из командирской столовой, но теперь отцу хватало на день
тарелки супа.
У другой стены комнаты, возле шкафа, стояла узкая железная кровать без матраса.
На ней лежали доски, и доски эти были застелены старыми ватниками. На этой
постели дремали во время дежурства или санитар, или фельдшер Дождевой, или
Георгина - она дежурила чаще всех. Вольку к отцу пускали неохотно, да тот и сам
гнал его из селюльки. Ведь у отца была чахотка. Она началась у него из-за
ранения, полученного еще на германской войне. Она тихо тлела в нем все эти годы,
пока он воевал, а теперь, когда все войны вроде бы кончились, она вспыхнула в
нем, и для него началась новая война, последняя, в которой он воевал один на
один.
Однажды Волька все-таки продежурил ночь возле отца. Санитар отпросился куда-то
на ночь, фельдшер Дождевой был очень занят, а Георгина так вымоталась, что
Вольке волей-неволей разрешили дежурить. Он давал отцу холодную воду с клюквой,
и его поражало выражение жадного наслаждения на лице отца, когда тот пил.
Но вот отец уснул, и Волька тоже задремал на своей постели, на ватниках. И
должно быть, оттого, что спал он одетым, он все время ворочался, и ему снилось,
что сидит он в повозке на каких-то мешках и все едет, едет и не может куда-то
приехать. И он сразу проснулся, как только отец окликнул его.
- Всеволод, дай мне, пожалуйста, свежую рубашку, - сказал отец ровным голосом. -
Она в шкафу, на второй полке.
Волька вскочил с постели, прибавил огня в настольной лампе и кинулся к шкафу. Он
быстро нашел рубашку, но невольно задержал взгляд на рисунке - на внутренней
стороне дверцы шкафа были изображены химическим карандашом голый мужчина и голая
женщина в короне. Под ними очень четко был написан стишок:
Царь Никола веселится
В Могилеве, в ставке,
А Распутину царица
Не дает отставки.
- Что ты там разглядываешь, - недовольно сказал отец. - Там писаря шутили - надо
сказать, чтобы стерли. Ерунда.
Он снял свою рубашку, смял ее в ком и бросил возле дивана. Она тяжело и влажно,
как большая жаба, шлепнулась на пол. Сын подал отцу свежую, и тот вскоре уснул.
И Волька тоже уснул, и опять ему снилось, будто он все едет и едет куда-то.
Внезапно он проснулся. Отец, накинув на плечи шинель, сидел за столом и курил
папиросу. Перед ним лежала голубая коробка "Зефира ь 300" - командирам на днях
начали давать в пайке папиросы вместо табака,
- Папа, тебе ведь нельзя курить! Ты обещал тете Гине не курить! - прошептал
Волька, вставая с постели.
- Ты не говори ей, пожалуйста, что я курил, - сказал отец. - Это ее огорчит.
- Но тебе нельзя курить, - повторил Волька. - Тебе это вредно.
- Вредно, не вредно - теперь это не так уж важно. Ты ведь знаешь, я скоро умру.
- Нет, ты не умрешь, папа! Бог этого не допустит! - сказал Волька, повторяя
слова, которые часто произносила Георгина, и сам искренне веря в них. - Бог не
допустит этого!
- Бог многое допускает, - усмехнулся отец, жадно затягиваясь папиросой. И уже
раздраженно добавил: - И что это у тебя все бог да бог! Вот что значит у баб на
воспитании быть! Уж не в семинарию ли поступать собрался? Запомни: в нашем роду
ни купцов, ни жандармов, ни попов не было. Надеюсь, и не будет. И штатских,
надеюсь, не будет.
Он тяжело откинулся на спинку стула и строго посмотрел на сына. Отец был страшно
худ, и от худобы, от болезни лицо его казалось темным, будто он загорел пoд
каким-то нездешним солнцем; не под тем солнцем, которое светит над нашей землей,
а под каким-то другим, которое горит над ужасным, неведомым для нас миром.
- Ну, так кем же ты думаешь быть? - резко спросил отец, будто продолжая какой-то
давнишний разговор, хоть никогда такого разговора у них не было.
- Не знаю еще, папа, - ответил Волька.
- Придется говорить с тобой как со взрослым, - сказал отец. - Мне некогда
дожидаться, когда ты вырастешь. Ты запомни этот наш разговор, а когда-нибудь и
поймешь его. Он пойдет тебе на пользу. Я знаю, память у тебя хорошая.
- Да, память у меня хорошая, - с хвастливой готовностью согласился мальчик. - Я
помню наизусть "Демона", и "Бородино", и "Лодку феи ветер, вея, опрокинул не со
зла", и еще многое помню... Я все сразу запоминаю, и и...
- Не хвались, - прервал его отец. - Можно быть идиотиком и иметь превосходную
память.
- Но ведь я не идиотик!
- Нет, - улыбнулся отец. - И ты должен стать военным. В нашей семье все были
военными. Одни служили на флоте, другие в армии, но все были военными. Запомни,
что только военный по-настоящему служит отечеству.
- Я постараюсь, папа, стать военным, когда вырасту.
- Постарайся. Только знай, что тебе будет трудно поступить в военное училище,
ведь ты из дворян. Новая власть настороженно относится к нам.
- Я все-таки поступлю, папа. Я ведь уже умею стрелять из винтовки, тетя Гина
меня научила.
- Во всяком случае, запомни: если ты и не станешь военным, то во время войны
мужчина все равно должен быть на войне.
- Да, папа.
- И еще запомни вот что. Иногда жизнь заставляет делать плохое. Все люди делают
плохие поступки. Но двух вещей делать никогда нельзя: поднимать руку на женщину
и изменять своему отечеству. - Отец закашлялся, прошелся по комнате и сел на
диван. Он долго сидел нагнувшись, потом скинул шинель и лег.
За окном светало. Волька задул лампу и сел на низкий подоконник. Окно было почти
вровень с землей, из него видна была темная сорная трава, росшая у стены, а
дальше - мощенный крупными булыжинами казарменный проулок. Вдали, в просвете
между двумя кирпичными стенами, виднелось небо. На нем холодно и бездомно
вздрагивала утренняя звезда.
Дверь скрипнула, вошел фельдшер Дождевой. В комнате сразу же запахло спиртом.
- Спит? - тихо спросил он, кивнув в сторону отца. - Ну, иди себе домой, я тут
побуду... Постой, я тебя через санчасть проведу, а то часовой у дежурки не
пропустит. Идем.
По темному сводчатому коридору они вышли на внутренний плац. Потом прошли
насквозь приземистое одноэтажное здание, где в коридоре пахло карболкой, и
очутились на крыльце. Оно выходило на очень широкую, поросшую травой улицу, где
стояли деревянные домишки.
- Ну, иди, - сказал Дождевой. - И скажи Георгине Павловне - пусть не торопится
меня подменять, пусть отдохнет. Я подежурю.
- Дядя Дождевой, а скоро папе станет лучше? - спросил Волька.
- Ты же знаешь, что он очень болен, - ответил Дождевой, сердито глядя с верхней
ступеньки крыльца. - Разве Георгина Павловна не объясняла тебе?
- Да, она объясняла. Она говорит, что бог все-таки поможет.
- "Бог, бог"! - зло передразнил Дождевой. - Какой уж тут, к черту, бог!
- Почему вы такой умный, а в бога не верите? - с укоризной спросил Волька.
- Вот оттого, что умный, оттого и не верю, - ответил Дождевой. - И притом я
прошел медицинскую науку, а по этой науке отсутствие бога твердо доказано. А ты
что, видел бога?
- Нет, дядя Дождевой, я не видел, но святые видели его, - возразил Волька,
повторяя слова Георгины. - И Жанна д'Арк тоже видела. И спасла Францию от
проклятых англичан.
- Уж не знаю, какая там Жанна, а насчет святых дело ясное: они сами себя
доводили. Такое и со мной было. Как я узнал, что брата моего под Кенигсбергом
убили, я сильно пить стал одно время. Ну, раз дежурю - это под Гнилой Липой
было, - вдруг вижу, брат в землянку входит. Я ему и кричу: "Андрюша, почему же
ты в штатском?" А он ничего не сказал и вышел. Я закричал не своим голосом и за
ним кинулся. Тут меня и связали санитары. С тех пор я пить перестал и больше не
чудится.
- Дядя Дождевой, но вы и сейчас пьете, - робко возразил Волька.
- Ну, разве это я пью! Так, небольшие дозы для дезинфекции организма. Совсем без
спиртного в нашем деле нельзя. Вот вырастешь, выучишься на врача, тогда сам
поймешь.
- Нет, дядя Дождевой, я буду военным, когда вырасту.
- Знаю, это отец тебя настраивает. Отец у тебя, ничего не скажешь, командир
боевой, честный военспец, да только он на все со своей военной колокольни
глядит. Сейчас ни о каких войнах разговору быть не может. Сейчас у нас мирное
строительство начинается. Мы всем капиталистам, которые к нам лезли, морды
побили, у них у самих сейчас такое идет, что не до жиру, быть бы живу. Сейчас им
не до войн. А нам надо Советскую Россию из разрухи вытаскивать, понял? А ты -
"военным буду". Ну ладно, иди, заболтался я с тобой.
По тихой улице прошел Волька до набережной реки Быховки. Здесь, в двухэтажном
доме вдовы Веричевой, Георгина снимала комнату. Через калитку садом прошел он во
двор, миновал будку со спящей собакой и вошел в отдельные сени, где стояло
множество ящиков с пустыми трехгранными бутылочками для уксусной эссенции. У
мужа Веричевой был небольшой уксусный завод, но завод этот сгорел во время
революции, а сам Веричев умер. Теперь вдова сдавала комнаты, но весь верх, кроме
той комнаты, что снимала Георгина, пустовал. По крутой лестнице поднялся Волька
наверх и тихо открыл дверь.
На ключ Георгина дверей никогда не запирала - она ничего не боялась. Однако
спала она очень чутко.
- Как он себя чувствует? - спросила она со своей постели.
- Все так же, тетя Гина, - ответил Волька. - Сейчас там Дождевой, он сказал,
чтобы ты отдыхала.
Волька тихо разделся и лег на свою узенькую койку.
"Только бы Георгина мыться меня не погнала перед сном", - думал он, раздеваясь.
Но все обошлось благополучно, она ни слова не сказала. И вообще-то она была не
строгая, а последнее время и совсем ни в чем Вольку не неволила. Он с
наслаждением вытянулся под одеялом, а перед тем как закрыть глаза, оглянул
комнату.
Было уже светло. Георгина тихо лежала у другой стены, лицом к Вольке. Ему была
видна половина ее лица и пепельные волосы на подушке. Нельзя было понять, спит
она или думает о чем-то, закрыв глаза. Она была плотно укрыта зеленым одеялом, и
там, где ноги, одеяло сужалось. "Будто русалка с хвостом, - думал Волька. - Но у
русалок и глаза зеленые, я об этом читал, а у нее - синие. И даже не синие, а
такие, как ранние васильки, когда они еще не успели выгореть. Она очень
красивая, Георгина, - и непонятно, почему она полюбила моего отца. Ведь он
некрасивый и много старше ее. Я люблю отца пoтому, что он мой отец, я люблю его
ни за чем. Но почему, за что полюбила его Георгина?"
Ему было уютно в постели. И в комнате в этот ранний час было так тихо, спокойно,
и весь мир казался сонным, как всегда в детстве, когда ты готовишься уснуть. И
вся комната была пропитана таким приятным, успокаивающим запахом - запах этот
щел от Георгининой винтовки, висящей на стене в чехле из серой мягкой кожи.
Приклад у винтовки был из кипариса - вот отчего так хорошо пахла винтовка. И
запах этот сопровождал Георгину всюду, где бы она ни жила.
Георгина не любила рассказывать о себе, но однажды, когда Волька уж очень стал
ей надоедать, она вынула из чемодана шкатулочку, и в той шкатулочке был листок,
вырезанный из журнала. Там на снимке была изображена сама Георгина. На ней ладно
сидела солдатская форма. Георгина стояла у входа в землянку, а на заднем плане
видны были искалеченные огнем стволы деревьев.
Дальше шел текст, который Волька много раз перечитывал, - ему казалось, что там
все очень красиво написано.
ГЕОРГИНА И ГЕОРГИЙ
(Из фронтовых озарений)
Нежданными проблесками и промельками озаряются порою суровые будни окопной
войны. Скромные лавры наших самоотверженных сестер милосердия не прельстили юную
уроженку Петрограда м-ль Н. Подобно известной французской девушке-снайперу
Виолетте Риан, наша юная героиня, покинув благосостоятельную семью и приняв, в
память погибшего жениха, имя Георгины Ладожской, решила оружием мстить тевтонам
за смерть своего возлюбленного. Наряду с нашими солдатиками, с нашими героями в
серых шинелях, очаровательная невеста-мстительница бесстрашно несет все тяготы
военной жизни. Уже не один германец нашел свою смерть от ее пули... На днях на
передовой позиции Н-ского полка состоялось награждение отважной девушки
георгиевским крестом. Офицеры Н-ского полка по подписке преподнесли героине
сделанную по особому заказу винтовку с оптическим прицелом и кипарисовым
прикладом... И кто посмеет сказать, что не бывает чудес в наш век! Не по Высшей ли
воле, не озарением ли Высших, Неведомых нам сил сочетались имена: Георгина и
Георгий!
Мать Вольки умерла, когда он был совсем маленьким.
Он жил под присмотром няни и двух теток. Тетки обе верили в бога, но каждая в
своего: сестра отца была протестантка, сестра матери - православная. Когда
Волька подрос, они стали водить его в церкви, каждая в свою: одна - в кирку, что
на углу Большого проспекта и Первой линии, другая - в Андреевский собор. В кирке
ему не очень нравилось: там было слишком чинно, там надо было сидеть все на
одном месте и нечего было рассматривать на стенах - это была церковь для
взрослых. Когда началась война и отец ушел на фронт, Вольку перестали водить в
кирку - это было непатриотично. Теперь его водили только в собор. Ему нравилось
пение, и свечи, и горьковатый запах ладана, и таинственные изображения святых, и
серьезное лицо священника. Волька в те годы удивился бы, если бы кто-нибудь
сказал ему, что бога нет. Разве для того, кого нет, стали бы строить умные
взрослые люди это большое, красивое и крепкое здание?
Разве для того, кого нет, стали бы рисовать эти иконы и украшать их золотом? И
наконец, разве могли стоять на коленях перед никем, перед тем, кого нет, все эти
молящиеся люди? Мальчик знал, что бог есть, только он невидим, - на то он и бог.
Видимым-то всякий может быть.
Потом произошла революция. Одна тетка уехала куда-то, а вторая, тетя Аня, стала
молчаливой и грустной и уже не обращала на Вольку внимания. Потом в Петрограде
начался голод, и няня Таля увезла его к себе в деревню, Тверскую губернию. По
воскресеньям она водила Вольку в соседнее село, в Пятницкую церковь, чтобы он
молился за отца. Теперь отец был уже не на германской, а на гражданской войне,
он был в Красной Армии.
В сельской церкви было бедно и уютно. Мягко пробивался свет в длинные узкие
окна, где стекла были лиловаты от старости. Вокруг церкви раскинулось кладбище;
прямо к церковным стенам примыкали каменные надгробия священников, прочные
склепы местных помещиков, а дальше шли деревянные кресты. Тихие нищенки в черных
платочках терпеливо стояли на паперти. Подавали им мало, время было трудное.
Волька совал им свернутые в трубку овсяные блины, испеченные няней. Нищенки
ласково усталыми голосами благодарили его. Перед сном он читал "Отче наш" и
"Богородицу", и няня крестила его на сон грядущий. Иногда, едва он засыпал, она
будила его, тронув за плечо:
- И кто это учил тебя на животе спать! - выговаривала она мальчику. - Сколько
раз тебе говорю - грех на животе спать.
- Ты же сама знаешь, няня, меня так тетя Аня учила. Так тело хорошо отдыхает.
- "Тело отдыхает", - передразнивала няня. - Разве можно на брюхе спать, задницей
к богу! Бог-то сверху все видит. Вот всыпет он тебе по первое число альбо
шкарлатину нашлет!
- Няня, так я ж под одеялом.
- Думаешь, бог сквозь одеяло не видит! Бог - он сквозь все видит, у него глаз
что у сокола. На правом боку спи, чтоб сердце к богу было повернуто!..
Однажды ранней весной за Волькой приехала незнакомая молодая женщина и увезла
его к отцу. Это была Георгина.
- Грех-то какой, - всхлипывая, сказала ему на прощанье няня, - полюбовницу за
тобой прислал. Хорошо, что хоть верующая.
Война гражданская уже затухала, но еще с полгода Волька с Георгиной ездили за
полком, где служил отец, пока не обосновались в Старой Полисти. Здесь отец слег,
и все знали, что он долго не протянет. И не верили в то, что он умрет, только
Георгина и Водька. Они надеялись, что бог поможет.
У Георгины был свой, особый бог. Он не походил на чинного и неизвестно где
скрывающегося бога из кирки, не походил и на доброго, но очень далекого бога из
Андреевского собора и из няниной Пятницкой церкви. Бог Георгины ощущался где-то
близко; он стоял где-то наготове, как быстроходный спасательный катер. В трудную
минуту он придет на помощь. Надо только верить. И Георгина верила, а с ней верил
и Волька. Конечно, две петроградские тетки и няня тоже верили в бога, но личного
отношения к нему не имели. Он был для них существом важным, но чужим. А в
Георгине было что-то таинственное, не простое. Она не походила на обычных людей,
она, казалось, имела какое-то прямое отношение к своему богу, которого называла
Спасителем. И этот бог Спаситель был самым главным богом, а под командой у него
были ангелы. Через них он знал все, что происходит на свете.
- Тетя Гина, а ангелы кто - мужчины или женщины? - спросил ее однажды Волька.
- Какой странный вопрос, - улыбнулась она. - Ангелы - это просто ангелы. Почему
это тебя интересует?
- Так... А по-моему, ангелы - это женщины. Вот такие, как ты. Ты ведь очень
красивая. И глаза у тебя как василечки.
- Какая чепуха! Ты не должен говорить такие глупости. И потом, ангелы не
стреляют из винтовок. И потом, они... Ну, вообще это не твоего ума дело.
Она отвернулась, но Волька успел заметить, что глаза у нее стали влажными, будто
она собирается плакать, как девчонка. Вольку это удивило и даже немножко
испугало. Впредь он старался не задавать ей никаких вопросов, раз она огорчается
неизвестно из-за чего. Но как-то, услышав, как о ней говорит в ее отсутствие
вдова Веричева с какой-то соседкой, мальчик спросил Георгину, почему она не
вышла замуж за отца.
- Вряд ли ты это поймешь, - спокойно сказала она. - Я не хочу связывать твоего
отца. Тебе нужна мать, а я плохая мать. Я была бы для тебя только мачехой. Ты
бы, может быть, возненавидел меня. - Она закусила губу и сразу куда-то ушла, а
Волька долго сидел и думал, как это он мог бы ее возненавидеть, ведь она такая
красивая.
Но странно, какую-то долю правды в ее словах он почувствовал. Он знал, что
Георгина хорошая, добрая, но знал и то, что она к нему, Вольке, почти
равнодушна. Знал, что она спасет его от опасности, если нужно, и ничего не
побоится; знал, что будет ухаживать за ним, если он заболеет, и в то же время
знал, что она легко забудет его, если он уйдет или уедет. Он был для нее ничем -
как все люди на земле. Кроме отца.
Лето шло к концу.
Отцу становилось то легче, то хуже. Георгина ходила то грустная, поникшая, то
оживлялась и сразу казалась какой-то очень нарядной, хотя одевалась она всегда
одинаково скромно, да и кто одевался тогда богато.
И все чаще водила она Вольку в старую темную церковь, что на углу Астафьевской и
Заречного переулка.
Чего-чего, а церквей в городке хватало, и Волька дивился, почему она выбрала
именно эту, где было так темно, где молящихся было всегда мало и где так
недобро, так проницательно строго глядели с закопченных икон святые.
И каждый раз, перед тем как идти в церковь, Георгина обыскивала Вольку и
отбирала стекляшки, железки, патронные гильзы, которыми были набиты его карманы.
В обычные дни она смотрела на это сквозь пальцы, но считала, что в церковь
ходить со всей этой дребеденью - грех. И еще она заставляла его мыть лицо и руки
и сама стояла рядом, когда он мылся, - контролировала.
Волька отправлялся в церковь подтянутый, волосы были приглажены; чувствовал он
себя другим, необычным. Но и Георгина становилась другой. Она словно делалась
старше и скучней. Куда-то исчезала девическая легкость ее походки, тускнели
васильковые глаза. Что-то тревожное, настороженное, чуть ли не злое появлялось в
ней. Она уже не могла улыбаться, не могла понимать шуток и иногда сердилась на
Вольку непонятно почему.
Пройдя по скучному пыльному городку, они входили в церковь. Тихо ступая по
большим гладким плитам, шли они в боковой притвор, где было совсем безлюдно.
Здесь еще ниже, еще тяжелее нависали своды; служба слышалась издалека, сбоку.
Оба становились на колени.
- Молись, молись за отца, - шептала ему Георгина.
И он начинал молиться. Он крестился, нагибался и мысленно говорил Спасителю,
чтобы тот как-нибудь вылечил отца.
- И ныне, и присно, и во веки веков, - тихо шептала рядом Георгина и потом уже
совсем беззвучно шевелила губами, произнося что-то про себя.
- Тетя Гина, а что это - "и ныне, и присно, и во веки веков"? - спрашивал
Волька, устав от поклонов.
- Это значит: ныне, вечно и долго-долго, - тихо отвечала она. - Молись за отца,
пусть он живет сегодня, и завтра, и долго-долго! Спаситель слышит твою молитву.
Моей молитвы он не слышит.
- Почему, тетя Гина? Ведь ты хорошо молишься.
- Я убивала людей. Правда, я убивала их на войне, это были враги, но Спасителю
все равно, свои это или враги.
- Спаситель командует над всеми - да, тетя Гина? Он как Главковерх, да?
- Не кощунствуй в храме, - сердитым шепотом обрывала Вольку Георгина. -
Молись! - И потом, ласково просительно, слегка касаясь губами его уха, она
шептала ему: - Если ты будешь старательно молиться, я oпять дам тебе пострелять
из винтовки. Я дам тебе десять пaтронов. Позавчера, после того как ты помолился,
отцу стало лучше.
- Спаситель, сделай так, чтобы папа жил сегодня, завтра и долго-долго, - шептал
Волька. Он это делал честно и старательно, но он не был уверен, что эта молитвa
очень поможет. Он верил в бога и верил, что бог спасет его отца, но ему
казалось, что бог это сделает не благoдаря молитве, а просто так, сам по себе.
Ведь на то он и Спаситель.
Однажды, когда Волька был совсем маленьким, они с тетей Аней шли по набережной
Васильевского острова, против Тринадцатой линии. Там кончался гранитный парапет
и начинался спуск. На спуске, у самой воды, лежал большой гребной винт, снятый с
судна, и Волька начал играть возле винта, зацепился за лопасть и упал в воду.
Рядом стоял угольный лихтер, и с него кинулся в воду человек и сразу вытащил
Вольку на берег. Тот не успел даже наглотаться воды, но весь промок, конечно.
Промок и матрос. Он стоял и сердито водил руками по широким брюкам, отжимая
воду. "Скажите, как вас зовут?" - дрожащим голосом спросила его тетя Аня. "А
тебе какое дело, фуфлыга белобрысая! - сердито ответил моряк. - Ишь, чуть
мальчишку не утопила, посматривать надо!" Он, не оборачиваясь, ушел по трапу на
лихтер, а Вольку тетка быстро повела домой. "Тетя Аня, а зачем ты спросила, как
его зовут?" - задал мальчик вопрос. "Так. Ведь это твой спаситель", - ответила
тетка.
И теперь тот Спаситель, которому он молился, и тот, который его когда-то спас,
странно перепутывались в Волькиной голове и мешали ему по-настоящему погрузиться
в моление, "Ведь я ему не молился, а просто тонул, а он взял да спас меня", -
думал Волька. Но он чувствовал, что это грешная мысль.
Чтобы отогнать эту грешную мысль, он принимался рассматривать иконы. Кругом все
святые были мужчины, и только одна святая, женщина, выделялась среди них.
Она была изображена более светлыми красками, и лицо у нее было не очень сердитое
и строгое. И она была довольно красива. Волька глазел на нее и думал о том, что
если бы оживить ее и вытащить из иконы, и потом одеть ее, как Георгину, в
зеленую юбку и серую кофточку, то вышла бы она из этой темной церкви на улицу, и
никто бы и не догадался, что это святая.
- Что ты так рассматриваешь эту икону? - шепотом прерывала его размышления
Георгина. - На иконы нельзя так смотреть! Помни, что это великомученица
Екатерина. Это не твоя подружка, комиссарская Ирка, которая вчера в карауле
стекло разбила. Молись же за отца!
Выполняя свои обещания, Георгина несколько раз водила Вольку на Четвертый карьер
- стрелять. Она снимала со стены винтовку, а ему давала нести широкую кожаную
сумку, на которой были вытиснены слова: "Грусс аус Митава" (что по-русски
означало: "Привет из Митавы").
По окраинным немощеным улочкам городка они шагали к Богаделенской роще, потом
выходили к бездействующей узкоколейке и шли по ней, пока не упирались в этот
Четвертый карьер.
Когда-то здесь ломали плитняк для фундаментов и панелей, но теперь нигде во всем
мире ничего не строилось, и карьер был заброшен. Над его откосами лохматой
челкой нависали кусты, а на дне его, сквозь острые серые обломки, пробивалась
вихрастая трава и хилые побеги ольшаника. А кое-где лежали большие плоские плиты
с волнистой поверхностью, и когда Георгина с Волькой по пологому скату
узкоколейки входили в карьер, с этих плит соскальзывали и исчезали в траве и
щебне маленькие зеленовато-серые ящери
...Закладка в соц.сетях
