Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...учтивый, оглядевшись, как уже было сказано, по
сторонам и не обращая внимания на Дон-Кихотово ребячество и молодечество,
повернулся и, показав Дон Кихоту зад, прехладнокровно и не торопясь снова
вытянулся в клетке; тогда Дон Кихот велел сторожу ударить его, чтобы разозлить и
выгнать из клетки.
- Этого я делать не стану, - возразил сторож, - ведь коли я его раздразню, так
он первым делом разорвет в клочки меня. Пусть ваша милость, сеньор кавальеро,
удовольствуется уже сделанным, ибо по части храбрости лучшего и желать
невозможно, испытывать же судьбу дважды не годится. В клетке у льва дверца
отворена: он волен выходить или не выходить, но ежели он до сей поры не вышел,
стало быть, и до вечера не выйдет. Твердость духа вашей милости уже доказана, -
от самого храброго бойца, сколько я понимаю, требуется лишь вызвать недруга на
поединок и ожидать его на поле брани, если же неприятель не явился, то позор на
нем, а победный венок достается ожидавшему.
- И то правда, - молвил Дон Кихот, - закрой, приятель, дверцу и в наилучшей
форме засвидетельствуй все, что здесь на твоих глазах произошло, а именно: как
ты открыл льву, как я его ждал, а он не вышел, как я его снова стал ждать, а он
опять не вышел и снова улегся. Мой долг исполнен, прочь колдовские чары, и да
поможет господь разуму, истине и истинному рыцарству, ты же закрой, повторяю,
клетку, а я тем временем знаками подзову бежавших и отсутствовавших, дабы они
услышали из твоих уст о моем подвиге.
Сторож так и сделал, а Дон Кихот, нацепив на острие копья платок, коим он
вытирал лицо после творожного дождя, стал звать беглецов, которые все еще,
предводительствуемые идальго, мчались и поминутно оборачивались; как же скоро
Санчо увидел, что Дон Кихот машет белым платком, то сказал:
- Убейте меня, если мой господин не одолел этих диких зверей, ведь он нас
кличет.
Все остановились и уверились, что делает знаки не кто иной, как сам Дон Кихот;
это их несколько ободрило, они осторожно двинулись обратно, и вскоре до них уже
явственно донеслись крики Дон Кихота, который их звал. В конце концов они
приблизились к повозке, и тогда Дон Кихот сказал вознице:
- Запрягай, братец, своих мулов и трогайся в путь, а ты, Санчо, выдай ему два
золотых, один - для него, другой - для сторожа, за то, что я у них отнял время.
- Выдать-то я им с великим удовольствием выдам, - сказал Санчо, - но, однако
же, что сталось со львами? Живы они или мертвы?
Тут сторож обстоятельно и с расстановкою принялся рассказывать об исходе
схватки, преувеличивая, как мог и умел, доблесть Дон Кихота, при одном виде
которого лев якобы струхнул и не пожелал и не посмел выйти из клетки, хотя
дверца долгое время оставалась открытою; и только после того как он, сторож,
сказал этому кавальеро, что дразнить льва и силком гнать из клетки значит
испытывать долготерпение божие, а кавальеро, дескать, именно добивался, чтобы
льва раздразнили, он неохотно и скрепя сердце позволил запереть клетку.
- Что ты на это скажешь, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Какое чародейство устоит
против истинной отваги? Чародеи вольны обрекать меня на неудачи, но сломить мое
упорство и мужество они не властны.
Санчо выдал деньги, возница запряг мулов, а сторож поцеловал Дон Кихоту руки за
оказанное благодеяние и обещал рассказать о славном этом подвиге самому королю,
когда приедет в столицу.
- Буде же его величество спросит, кто этот подвиг совершил, скажите - что
Рыцарь Львов, ибо я хочу, чтобы прежнее мое прозвание, Рыцарь Печального Образа,
изменили, переменили, заменили и сменили на это, и тут я следую старинному
обычаю странствующих рыцарей, которые меняли имена, когда им этого хотелось или
же когда это напрашивалось само собой.
Повозка двинулась своею дорогою, а Дон Кихот, Санчо и всадник в зеленом плаще -
своею.
За все это время дон Дьего де Миранда не проронил ни звука, он лишь со
вниманием слушал и замечал, как поступает и что говорит Дон Кихот, и казалось
ему, что это - здравомыслие сумасшедшего или же сумасшествие, переходящее в
здравомыслие. До него еще не дошла первая часть истории Дон Кихота; прочитав ее,
он перестал бы удивляться Дон-Кихотовым словам и поступкам, - тогда ему было бы
известно, какой именно вид умственного расстройства овладел Дон Кихотом, но он
этого не знал и по сему обстоятельству принимал его то за здорового, то за
сумасшедшего, ибо говорил Дон Кихот связно, красиво и вразумительно, меж тем как
действовал нелепо, безрассудно и неумно. И идальго сам с собой рассуждал: "Это
ли не верх безумия - надеть на голову шлем с творогом и вообразить, что
волшебники размягчили тебе мозг? И что может быть безрассуднее и нелепее, чем
возыметь охоту во что бы то ни стало сразиться со львами?" Дон Кихот же, прервав
его размышления и беседу с самим собою, сказал:
- Уж верно, ваша милость, сеньор дон Дьего де Миранда, почитает меня за
человека вздорного и помешанного? Впрочем, в этом не было бы ничего
удивительного, ибо поступки мои дают к тому довольно оснований. Но со всем тем я
бы хотел, чтобы ваша милость признала, что я не такой помешанный и полоумный,
каким, должно думать, кажусь. Любо глядеть, как на широкой арене в присутствии
самого короля смелый рыцарь наносит разъяренному быку смертельный удар; любо
глядеть, как рыцарь, в блестящие доспехи облаченный, перед взорами дам следует к
месту веселого состязания; любо глядеть на всех рыцарей, которые военными и
прочими тому подобными упражнениями развлекают и потешают двор своего государя и
служат, так сказать, к его чести, но выше всех рыцарь странствующий, который в
пустынях, в дебрях, на распутьях, в лесах и на горах - всюду ищет опасных
приключений в надежде на их счастливый и благополучный исход, единственно ради
того, чтобы стяжать славу громкую и непреходящую. Повторяю: странствующий
рыцарь, в каком-нибудь безлюдном месте подающий руку помощи вдовице, выше
придворного рыцаря, ухаживающего за девою городскою. У каждого рыцаря свои
обязанности: пусть рыцарь придворный служит дамам, своим нарядом придает двору
своего короля еще больше блеску, рыцарей бедных потчует роскошными яствами,
затевает состязания, поощряет турниры, обнаруживает великодушие и щедрость,
показывается во всем своем великолепии, а самое главное - пусть он будет добрым
христианином, и тогда он исполнит непременный свой долг; рыцарь же странствующий
пусть проникает в самые глухие уголки мира, блуждает в непроходимых дебрях,
показывает чудеса храбрости, в пустынных местах, в разгар лета, терпит жгучие
лучи солнца, зимою - бешеный ветер и жестокий мороз; да не пугают его львы, да
не устрашают чудища, да не ужасают андриаки, ибо главная и прямая его
обязанность в том именно и состоит, что за первыми он должен охотиться, на
вторых нападать и одолевать всех без изъятья. А как и мне тоже выпало на долю
вступить в ряды рыцарства странствующего, то и не могу я не совершать всего
того, что, по разумению моему, входит в круг моих обязанностей, и вот почему
нападение на львов, на которых я ныне напал, я почел прямым своим долгом, хотя и
сознавал, что это из ряду вон выходящее безрассудство, ибо мне хорошо известно,
что такое храбрость, а именно: это такая добродетель, которая находится между
двумя порочными крайностями, каковы суть трусость и безрассудство. Однако ж
наименьшим злом будет, если храбрец поднимется и досягнет до безрассудства, чем
если он унизится и досягнет до трусости, и насколько легче расточителю стать
щедрым, нежели скупцу, настолько же легче безрассудному превратиться в истинного
храбреца, нежели трусу возвыситься до истинной храбрости. И вы мне поверьте,
сеньор дон Дьего: коли дело идет о приключениях, то уж тут лучше пересолить, чем
недосолить, ибо гораздо лучше звучит: "Такой-то рыцарь безрассуден и
дерзновенен", нежели: "Такой-то рыцарь малодушен и труслив".
- Должен признаться, сеньор Дон Кихот, - заговорил дон Дьего, - что все слова и
поступки вашей милости взвешены на весах самого разума, и мне думается, что если
бы установления и законы странствующего рыцарства были утрачены, то их можно
было бы сыскать в сердце вашей милости, будто в нарочно для этого созданном
хранилище и архиве. Ну, а теперь прибавим шагу, ведь уж поздно, и поедемте прямо
ко мне в имение, и в моем доме вы, ваша милость, отдохнете после затраты если не
телесных, то душевых сил, затрата же таковых сил подчас влечет за собою
усталость телесную.
- Предложение ваше, сеньор дон Дьего, я почитаю за великую для себя милость и
честь, - отвечал Дон Кихот.
Тут они пришпорили коней своих и к двум часам пополудни прибыли в имение дона
Дьего, которого Дон Кихот, заметим кстати, прозвал Рыцарем Зеленого Плаща.
1 Дон Мануэль Львиный - рыцарь из романа Переса де Ита "Гражданские войны в
Гранаде", бесстрашно вошедший в клетку со львами, куда его возлюбленная по
неосторожности уронила перчатку. На этот сюжет написана баллада Шиллера
"Перчатка".
2 "Собачка" - фабричное клеймо знаменитого толедского оружейника XVI в. Хульяна
дель Рей.
ГЛАВА XVIII
О том, что случилось с Дон Кихотом в замке, то есть в доме Рыцаря Зеленого
Плаща, равно как и о других необыкновенных событиях
Дом дона Дьего де Миранда, куда заехал Дон Кихот, был по-деревенски невелик;
однако хотя и из грубого камня, а все же над воротами был высечен герб, вo дворе
виднелся амбар, у самого входа винный погреб, а вокруг него множество бочек,
которые, будучи родом из Тобосо, напомнили Дон Кихоту заколдованную и
подмененную Дульсинею, и, не думая, что и где говорит, он произнес со вздохом:
О сладкий клад {1}, что я обрел на горе!
Как ты отраден мне когда-то был!
- О тобосские бочки! Вы воскресили в моей памяти сладкий клад великой моей
горечи!
Слова эти услышал студент-поэт, сын дона Дьего, - он вместе с матерью вышел
приветствовать Дон Кихота, - и необыкновенный вид гостя поразил их обоих; Дон
Кихот же, сойдя с Росинанта, с отменною учтивостью направился поцеловать хозяйке
руку, а дон Дьего сказал:
- Окажите, сеньора, присущее вам гостеприимство находящемуся перед вами Дон
Кихоту Ламанчскому; это странствующий рыцарь, самый отважный и самый
просвещенный, какой только есть на свете.
Сеньора, которую звали доньей Кристиной, встретила Дон Кихота крайне радушно и
крайне любезно, Дон Кихот же ответил ей весьма остроумно и в самых изысканных
выражениях. Почти такими же учтивостями обменялся он и со студентом, который,
послушав Дон Кихота, нашел в нем человека рассудительного и остроумного.
Здесь автор подробно описывает дом дона Дьего, описывает все, чем обыкновенно
бывает полон дом богатого дворянина-землевладельца, однако ж переводчик этой
истории почел за нужное опустить эти и прочие мелочи, ибо к главному предмету
они никакого отношения не имеют, между тем вся сила истории в ее правдивости, а
не в сухих перечислениях.
Дон Кихота провели в особый покой, Санчо снял с него доспехи, и остался Дон
Кихот в шароварах и камзоле из верблюжьей шерсти, усеянном грязными пятнами от
доспехов; брыжи у него были, как у студента: ненакрахмаленные и без кружевной
отделки; поверх желтых полусапожек он надел провощенные башмаки. Препоясался он
добрым своим мечом, висевшим на перевязи из тюленьей кожи (по слухам, Дон Кихот
много лет страдал почками) {2}, и накинул на себя доброго серого сукна накидку;
прежде всего, однако, он вылил себе на голову и на лицо не то пять, не то шесть
котлов воды (по части количества котлов показания расходятся), но даже и
последняя вода приобрела цвет сыворотки, а все из-за того, что лакомка Санчо
купил этот чертов творог, который придал голове его господина ангельскую
белоснежность. И вот в вышеописанном уборе, с видом независимым и молодцеватым
вошел Дон Кихот в другую комнату, где его поджидал студент, дабы занять
разговором, пока накроют на стол; надобно знать, что сеньора донья Кристина
намеревалась показать такому благородному гостю, что потчевать она умеет не хуже
других.
Меж тем как с Дон Кихота снимали доспехи, дон Лоренсо (так звали сына дона
Дьего) улучил минутку и спросил отца:
- Так кто же, скажите, пожалуйста, этот кавальеро, которого ваша милость к нам
пригласила? Нас с матушкой все в нем поражает: и его имя, и обличье, и то, что
он себя называет странствующим рыцарем.
- Не знаю, что тебе на это ответить, сын мой, - молвил дон Дьего, - одно могу
сказать: действия, которые он совершал на моих глазах, под стать величайшему
безумцу на свете, речи же его столь разумны, что они уничтожают и зачеркивают
его деяния. Поговори с ним, проверь его познания, а как ты человек разумный, то
и реши сам по справедливости, в уме он или свихнулся, я же, откровенно говоря,
почитаю его скорее за сумасшедшего, нежели за здравомыслящего.
Тут дон Лоренсо отправился, как уже было сказано, занимать Дон Кихота, и во
время их беседы Дон Кихот, между прочим, сказал дону Лоренсо:
- Я слышал от вашего батюшки, сеньора дона Дьего де Миранда, о редкостных ваших
способностях и разнообразных ваших дарованиях, главное же о том, что вы изрядный
поэт.
- Поэт - весьма возможно, - отвечал дон Лоренсо, - но чтобы изрядный - ничего
подобного. Правда, я имею некоторое пристрастие к поэзии и люблю читать хороших
поэтов, однако ж всего этого еще недостаточно, чтобы признать меня за изрядного
поэта, как отозвался обо мне мой отец.
- Мне нравится ваша скромность, - заметил Дон Кихот, - обыкновенно поэты
спесивы и думают, что лучше их нет никого на свете.
- Нет правила без исключения, - заметил дон Лоренсо, - есть подлинно хорошие
поэты, которые, однако ж, этого не думают.
- Таких мало, - возразил Дон Кихот. - А скажите, ваша милость, что за стихи
сочиняете вы ныне? Ваш батюшка говорил мне, что вы этим обеспокоены и озабочены.
Если - глоссу, то по этой части я кое-что смыслю и охотно бы вас послушал, и
если вы готовитесь к литературному состязанию, то постарайтесь, ваша милость,
получить вторую премию, ибо первая премия неизменно присуждается особам
влиятельным или высокопоставленным, вторая же присуждается исключительно по
справедливости, - таким образом, третья премия становится второю, а вторая, по
тем же соображениям, первою, точь-в-точь как ученые степени в университете.
Однако ж со всем тем получить право называться первым - это великое дело.
"Пока что он мне не кажется сумасшедшим, посмотрим, что будет дальше", -
подумал дон Лоренсо.
А вслух сказал:
- Я полагаю, вы, ваша милость, посещали высшее учебное заведение. Какую же
науку вы изучали?
- Науку странствующего рыцарства, - отвечал Дон Кихот. - Она так же хороша, как
и наука поэзии, даже немножко лучше.
- Не знаю, что это за наука, - сказал дон Лоренсо, - до сей поры мне не
приходилось о ней слышать.
- Это такая наука, - сказал Дон Кихот, - которая включает в себя все или почти
все науки на свете; тому, кто ею занимается, надобно быть законоведом и знать
основы права дистрибутивного и права коммутативного {3}, дабы каждый получал то,
что следует ему и полагается; ему надобно быть богословом, дабы в случае, если
его попросят, он сумел понятно и толково объяснить, в чем сущность христианской
веры, которую он исповедует; ему надобно быть врачом, в особенности же понимать
толк в растениях, дабы в пустынных и безлюдных местах распознавать такие травы,
которые обладают способностью залечивать раны, ибо не может же странствующий
рыцарь поминутно разыскивать лекаря; ему надобно быть астрологом, дабы уметь
определять по звездам, какой теперь час ночи и в какой части света и стране он
находится; ему надобно быть математиком, ибо необходимость в математике может
возникнуть в любую минуту. Не говоря уже о том, что ему надлежит быть украшенным
всеми добродетелями богословскими и кардинальными {4}, и, переходя к мелочам, я
должен сказать, что ему надобно уметь плавать, как плавал, говорят, Николас,
или, иначе, Николао-рыба {5}, надобно уметь подковать коня, починить седло и
уздечку. А теперь возвратимся к предметам высоким. Ему надлежит твердо верить в
бога и быть верным своей даме, ему надобно быть чистым в помыслах,
благопристойным в речах, великодушным в поступках, смелым в подвигах, выносливым
в трудах, сострадательным к обездоленным и, наконец, быть поборником истины,
хотя бы это стоило ему жизни. Вот из таких-то больших и малых черт и
складывается добрый странствующий рыцарь; теперь вы сами видите, сеньор дон
Лоренсо, такая ли уж пустая вещь та наука, которую изучает и которою занимается
рыцарь, и можно ли поставить ее рядом с самыми сложными, какие только в средних
и высших учебных заведениях преподаются.
- Если это так, - сказал дон Лоренсо, - то я утверждаю, что эта наука выше всех
прочих.
- Что значит: "Если это так"? - спросил Дон Кихот.
- Я хочу сказать, - отвечал дон Лоренсо, - что я все же сомневаюсь, чтобы
теперь или когда-либо существовали странствующие рыцари, украшенные столькими
добродетелями.
- Сейчас я вам скажу то, что мне уже не раз приходилось говорить, - объявил Дон
Кихот, - а именно: большинство людей держится того мнения, что не было на свете
странствующих рыцарей, я же склонен думать так: пока небо каким-либо чудом не
откроет, что таковые воистину существовали и существуют, всякие попытки их
разуверить будут бесплодны, в чем я неоднократно убеждался на деле, а потому я
не намерен сейчас тратить время на то, чтобы рассеять заблуждение, в которое
ваша милость впала вместе с многими другими людьми. Единственно, что я намерен
сделать, это умолить небо, чтобы оно вывело вас из этого заблуждения и внушило
вам, сколь благодетельны и сколь необходимы были миру странствующие рыцари
времен протекших и сколь полезны были бы они ныне, если бы они еще действовали,
однако ж ныне в наказание за грехи людей торжествуют леность, праздность,
изнеженность и чревоугодие.
"Вот когда наш гость себя выдал, - подумал тут дон Лоренсо, - однако ж со всем
тем это безумие благородное, и с моей стороны глупее глупого было бы рассуждать
иначе".
На этом кончился их разговор, оттого что их позвали обедать. Дон Дьего спросил
сына, удалось ли ему что-нибудь выяснить касательно умственных способностей
гостя. Сын же ему на это ответил так:
- Нашего гостя не извлечь из путаницы его безумия всем лекарям и грамотеям,
сколько их ни есть на свете: это безумие, перемежающееся с временными
просветлениями.
Все сели обедать, и обед вышел именно такой, каким дон Дьего имел обыкновение
потчевать своих гостей, о чем он рассказывал дорогою, а именно: сытный, вкусный
и хорошо поданный; но особенно понравилось Дон Кихоту, что во всем доме, точно в
картезианской обители, царила необычайная тишина {6}. Когда же все встали из-за
стола, вымыли руки и помолились богу, Дон Кихот обратился к дону Лоренсо с
настойчивой просьбой прочитать стихи для литературного состязания, на что тот
ответил:
- Чтобы не походить на тех поэтов, которые, когда их умоляют прочитать стихи,
отнекиваются, а когда никто не просит, готовы вас зачитать ими, я прочту вам мою
глоссу, - премию за нее я получить не надеюсь, я написал ее только ради
упражнения.
- Один мой приятель, человек просвещенный, полагает, - сказал Дон Кихот, - что
сочинять глоссы не стоит труда, по той причине, говорит он, что глосса
обыкновенно не выдерживает сравнения с текстом, а в подавляющем большинстве
случаев не отвечает смыслу и цели той строфы, которая предлагается для
толкования. К тому же правила составления глосс слишком строги: они не допускают
ни вопросов, ни он сказал, ни я скажу, ни образования отглагольных
существительных, ни изменения смысла, - все это, равно как и другие путы и
ограничения, сковывает сочинителей глосс, что ваша милость, верно, знает сама.
- По правде говоря, сеньор Дон Кихот, - сказал Дон Лоренсо, - я все хочу
поймать вас на какой-нибудь ошибке и не могу: ваша милость выскальзывает у меня
из рук, как угорь.
- Я не понимаю, что означает выражение: "выскальзывает из рук" и что ваша
милость хочет этим сказать, - объявил Дон Кихот.
- После я вам объясню, - молвил дон Лоренсо, - а теперь послушайте, ваша
милость, заданные стихи и самую глоссу. Вот каковы они:
Если б жить я прошлым мог
И грядущего не ждать
Иль заране угадать
То, что сбудется в свой срок.
ГЛОССА
Время мчится без оглядки,
И Фортуна отняла
То, что мне на миг столь краткий
От щедрот своих дала
Не в избытке, но в достатке,
И тебя молю я, рок,
У твоих простершись ног:
Мне верни былые годы,
Минули б мои невзгоды,
Если б жить я прошлым мог.
Славы мне уже не надо,
Не желаю я побед.
А хочу одной награды -
Возвращенья прежних лет
Мира, счастья и отрады.
Перестал бы я сгорать
От тоски, когда б опять
Было мне дано судьбою
В прошлое уйти мечтою
И грядущего не ждать.
Но бесплодно и напрасно
Снисхождения просить
Тщусь я у судьбы бесстрастной:
То, что было, воскресить
И она сама не властна.
Не воротишь время вспять,
Как нельзя и обогнать
Ход событий непреложный:
Отвратить их невозможно
Иль заране угадать.
То надежде, то унынью
Предаваться каждый час
И не знать конца кручине -
Горше смерти во сто раз.
Я безвременной кончине
Уж давно б себя обрек
И давно б в могилу лег,
Если б смел с судьбой поспорить
И насильственно ускорить
То, что сбудется в свой срок.
Когда дон Лоренсо кончил читать свою глоссу, Дон Кихот вскочил и, схватив его
за правую руку, поднимающимся почти до крика голосом произнес:
- Хвала всемогущему богу! Благородный юноша! Вы - лучший поэт во всей
вселенной, вы достойны быть увенчанным лаврами, и не на Кипре или же в Гаэте,
как сказал один поэт {7}, да простит ему господь, а в академии афинской, если бы
таковая еще существовала, и в ныне существующих академиях парижской, болонской и
саламанкской! Если судьи лишат вас первой премии, то да будет угодно небу, чтобы
Феб пронзил их своими стрелами, а Музы никогда не переступали их порога! Будьте
любезны, сеньор, прочтите мне какие-нибудь пятистопные стихи, - я хочу, чтобы
предо мной развернулся весь ваш чудесный дар.
Не достойно ли удивления то обстоятельство, что дон Лоренсо, как говорят, был
рад похвалам Дон Кихота, хотя и почитал его за сумасшедшего? О сила похвал! Как
далеко ты простираешься и сколь растяжимы границы упоительного твоего
властительства! Справедливость этого была доказана на деле доном Лоренсо, ибо он
уступил просьбе и желанию Дон Кихота и прочитал сонет, предметом своим имеющий
предание или повесть о Пираме и Тисбе:
Ломает стену та, из-за кого
Пришлось потом Пираму заколоться,
И вот взглянуть, как щель, зияя, вьется,
Амур примчался с Кипра своего.
Пролом молчит: он узок до того,
Что по нему и звук не проберется,
Но для Амура путь везде найдется:
Ничто не в силах задержать его.
Пускай чета, о коей здесь мы тужим,
Непослушаньем прогневив судьбу,
Жестокому подверглась наказанью, -
Она умерщвлена одним оружьем,
Она погребена в одном гробу,
Она воскрешена в одном преданье.
- Слава богу! - воскликнул Дон Кихот, выслушав сонет дона Лоренсо. - Среди
множества нынешних истощенных поэтов я наконец-то вижу поэта изощренного, и этот
поэт - вы, государь мой. В этом меня убеждает мастерство, с каким написан ваш
сонет.
Несколько дней Дон Кихот наслаждался жизнью в доме дона Дьего, а затем попросил
позволения отбыть; он поблагодарил хозяев за их радушие и за тот сердечный
прием, который был ему в этом доме оказан, но объявил, что странствующим рыцарям
не подобает проводить много времени в неге и праздности, а потому он-де намерен
возвратиться к исполнению своего долга и отправиться на поиски приключений,
коими эти края, как слышно, изобилуют, и в краях этих он намерен-де пробыть до
турнира в Сарагосе, куда он, собственно, и держит путь; однако ж прежде ему
надобно проникнуть в пещеру Монтесиноса, о которой столько чудес рассказывают
местные жители, а также изучить и исследовать место зарождения и подлинные
истоки семи лагун, так называемых лагун Руидеры. Дон Дьего и его сын одобрили
благородное решение Дон Кихота и сказали, чтобы он взял из их дома и из их
имущества все, что только ему полюбится, а они, мол, рады ему услужить из
уважения к его достоинствам, а равно и к благородному его занятию.
Наконец настал день отъезда, столь же радостный для Дон Кихота, сколь печальный
и прискорбный для Санчо Пансы, который чувствовал себя превосходно среди
домашнего изобилия у дона Дьего и не стремился возвратиться к голодной жизни в
лесах и пустынях и к небогатому содержимому своей обыкновенно не весьма туго
набитой сумы. Все же он наполнил ее до отказа самым необходимым, а Дон Кихот
сказал на прощанье дону Лоренсо:
- Не знаю, говорил ли я вашей милости, а коли говорил, так повторю еще раз:
буде ваша милость захочет сократить дорогу и труды при восхождении на
недосягаемую вершину Храма Славы, то вам надобно будет только свернуть со стези
Поэзии, стези довольно тесной, и вступить на теснейшую стезю странствующего
рыцарства, и вы оглянуться не успеете, как она уже приведет вас к престолу
императорскому.
Этими словами Дон Кихот окончательно доказал свою невменяемость, а еще больше
тем, что он к ним прибавил, прибавил же он вот что:
- Одному богу известно, сеньор дон Лоренсо, горячее мое желание увезти вас с
собой и научить, как должно миловать послушных и покорять и подавлять
заносчивых, то есть выказывать добродетели, неразрывно связанные с тем поприщем,
которое я для себя избрал, но коль скоро этому препятствуют молодые ваши лета и
удерживают вас от этого почтенные ваши занятия, то я удовольствуюсь тем, что
преподам вашей милости совет: вы прославитесь как стихотворец, если будете
прислушиваться более к чужому мнению, нежели к собственному, ибо нет таких
родителей, коим их чадо казалось бы некрасивым, в чадах же разумения нашего мы
обманываемся еще чаще.
Отец с сыном снова подивились сумбурным речам Дон Кихота, разумным и вздорным
попеременно, а также тому, с каким упорством и настойчивостью, несмотря ни на
что, стремился он к злоключениям своих приключений, со
...Закладка в соц.сетях
