Жанр: Драма
Алитет уходит в горы
... Брось! — крикнул учитель.
Но Алитет яростно тащил его. Уже на улице учитель лег на спину и
сильным ударом правой ноги сбил руки Алитета. Дворкин вскочил и со всего
размаха ударил Алитета по скуле. Алитет прыжком бросился на учителя.
Дворкин отскочил и вторым сильным ударом свалил его на снег.
Дворкин с побагровевшим лицом, сурово глядя на Алитета, ждал, когда
он встанет.
Но Алитет лежал на снегу и, оскалив зубы, улыбался Дворкину. Не
вставая, он сказал:
— На этом берегу никто еще не сваливал меня.
Учитель погрозил ему кулаком и пошел продолжать занятия.
На другой день, во время классных занятий, в ярангу Ваамчо пришел
мальчик Гой-Гой — сын Алитета.
— Меня послал учиться отец, — сказал он.
— Очень хорошо! — обрадовался Дворкин. — Раздевайся.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
На двенадцатый день после того, как Лось выехал из ревкома, он прибыл
в бухту Ключевую. Пологий склон бухты показался ему пустынным. Здесь, на
склоне горы, смутно вырисовывались лишь три верхушки яранг, занесенных
снегом. Но и эти жилища были разбросаны далеко друг от друга.
Мела поземка, и небо было такое низкое, что казалось, оно придавило
эти три убогие хижины. Странно было даже думать, что здесь, где-то
поблизости, есть живые люди.
Лось остановил упряжку около ближней яранги. Словно из-под снега
вылез человек с непокрытой головой и приветливо встретил Лося.
— Старик, — сказал Лось, — ты не слышал что-нибудь о русском
человеке, который прошлой осенью должен был высадиться в этой бухте?
— Не
качак
ли тот человек? — спросил старик.
Слово
милиционер
еще не привилось на побережье, и люди по старой
привычке прозвали милиционера
качаком
, то есть казаком.
— Вот мы ему построили маленькую ярангу, — показал старик костылем.
Милиционер Хохлов спал, растянувшись из угла в угол своего маленького
полога. Около жирника сидела миловидная девушка в цветастом ситцевом
платье и что-то шила.
— Здравствуйте, — сказал Лось.
Девушка удивленно посмотрела на него и, бросив свое шитье, принялась
теребить Хохлова. Он потянулся, широко зевнул и, открыв глаза, мигом
вскочил. Одетый в пыжиковые штаны и милицейскую гимнастерку с петлицами,
он, став на колени, быстрым движением руки расправил усы.
— Разрешите доложить, товарищ уполномоченный ревкома...
— Подожди, подожди! — перебил его Лось. — Что я тебе,
Николай-чудотворец? Чего ты стал на колени? Да еще под козырек.
— Иначе невозможно, товарищ уполномоченный. Во весь рост я здесь и не
встану, — растерявшись, проговорил милиционер.
— И не надо. Ложись вот и давай разговаривать. Прежде всего: что это
за девица у тебя здесь?
— Это не девица, товарищ уполномоченный, а жена моя.
— Что же, по-серьезному женился?
— Ну конечно, товарищ уполномоченный, беременна уж... А как здесь
одному жить? Без привычки удавиться можно с тоски. Да и то надо сказать:
пищу сготовить, обшить — все ведь требуется человеку. А кроме того, и
разговаривать по-ихнему с ней быстрей получается. И люди относятся, как к
своему. Нарту уж собрал с их помощью. Казенных денег разве хватит? В
губмилиции небось думают, что собака здесь полтинник стоит, а она — как
лошадь. Право слово, у нас в Барнауле лошадь дешевле стоит. А хорошей
собаке-вожаку цены нет. По пять песцов платят! А песец — сорок рублей. Вот
и считай. Да небось вы и сами знаете.
— Ну, добре! — сказал Лось, посматривая на супругу милиционера. — Как
зовут ее?
— Они зовут Таюринтина, а я переделал ее в Татьяну. Ну, Таня, чего ты
смотришь? Давай чай!.. Или, товарищ уполномоченный, сначала суп будете из
оленины?
— Двенадцать дней я чаем в дороге питался. Давай суп... А как с
продуктами у тебя?
— Хорошо. Ездил в факторию к Русакову.
— Как работает Русаков?
— Хорошо, товарищ уполномоченный. Он там всем руководствует: и
торговлей и промыслами. Он живет как в городской квартире. Жена у него
молодец, школу открыла там, пять человек ребятишек обучает. Глядя на нее,
я вернулся — и давай обучать грамоте свою Татьяну. Конечно, какой я
учитель! Но все-таки прошел с ней всю азбуку...
В пологе было тесно, но чисто, тепло и светло. Кругом лежали, как
ковры, пушистые оленьи шкуры. Меховые стены и потолок обтянуты ситцем. На
боковой стенке булавками приколоты фотографические карточки милиционера в
разных видах и даже с саблей, на деревянном коне.
На улице шумел ветер, поднималась пурга.
Впервые за всю дорогу Лось с аппетитом закусил у милиционера.
— Где ты такой хлеб берешь? — спросил он, показывая на куличик.
— Приспособился печь в кастрюльке над жирником. Низ пропечется —
переверну и опять пеку. Американцы так пекут. От Русакова дрожжей привез.
И в стойбище всех обучил. Теперь и они едят хлеб. Муки пропасть здесь — и
все крупчатка. Пять пудовичков за песца получит и печет в кастрюльке. Да
что! Наловчились самогонку гнать из муки: заквасят, ствол от винчестера
снимут, вроде змеевик, из него капает и капает. Запретил: перевод муки.
Милиционер повернулся к жене и сказал:
— Давай, Таня, кофе! Пристрастился я тут к кофе. Как встал, так и за
него. Сгущенное молоко, все честь по чести, как американец.
— Словом, я смотрю, ты неплохо обосновался.
— Хорошо, товарищ уполномоченный. Тесновато малость, да и сидеть вот
на своих ногах долго не мог привыкнуть. Ну да ведь и зверей, говорят,
приучают выкамаривать разные штучки.
— Ничего, Хохлов, завезем тебе и дом. Ты только по-хорошему живи с
ней, с Татьяной-то.
— И так душа в душу живем.
Милиционер улыбнулся и привлек к себе жену огромной ручищей.
— Как с контрабандой? — спросил Лось.
— С осени одна шхуненка прошла, но далеко-далеко от берегов... Может
быть, прогуляемся, товарищ уполномоченный?
— Нет, друг, я так нагулялся за дорогу, что теперь прямо на боковую —
и спать бы.
У Хохлова была такая потребность разговаривать, что он всю ночь
говорил бы и говорил с Лосем.
— Ну что ж, ложитесь, я пойду ночевать к соседям. Все-то не уляжемся
здесь.
— Так уж лучше я уйду, — сказал Лось.
— Что вы, товарищ уполномоченный! У них ведь грязновато.
Лось привык ко всякой обстановке, но от милиционера ему уходить не
хотелось.
Хохлов сказал жене:
— Таня, ступай ночевать к старику.
За всю ночь Лось ни разу не проснулся. А утром, встав, увидел, как
милиционер, зажав мясорубку в коленях, перекручивает мясо. Таня пекла
пирожки.
— Вот так и орудуем вместе, товарищ уполномоченный, — весело сказал
милиционер.
Голубые глаза Лося смеялись, лицо стало необыкновенно добродушным.
— Слушай, Хохлов, а что ты никаких сообщений не давал о себе?
Признаться, я уже начал беспокоиться.
— Ну, товарищ уполномоченный, есть о чем беспокоиться! Мы не
пропадем. А что касаемо донесений, я все подбирал разные факты. Готовился
обстоятельно написать и начал уж. Тут много есть разных штук. Вот мне,
например, Татьяна рассказала, будто в устье одной реки живут какие-то
русские. Поехал выяснить. Пять дней езды отсюда. Километрах в двенадцати
от устья реки. Еду я на своих собаках. Пуржит. Населенных мест нет.
Попервоначалу взяла меня оторопь. Смотрю, навстречу упряжка бежит.
Остановились. Собаки — как волки. Рослые, сильные. С нарты сходит человек.
Из мехов выглядывает русское лицо. Заговаривает — женщина. Спрашиваю:
Куда едешь?
—
Капканы, говорит, посмотреть. Поезжайте к устью, там,
говорит, землянка, и муж дома, а я скоро вернусь
. Гаркнула на собак и
скрылась в пурге. Вот тебе, думаю, история с географией! Поехал я. Искал,
искал, еле нашел эту землянку. Кругом бело, а сторон четыре. Ничего не
видать. По дыму нашел. Землянка вся в снегу, одна труба торчит. Захожу,
эта женщина дома уж, дородная такая. А муж плюгавенький, чистенький,
выбритый, в американскую робу одет. Но по разговору вижу — ученый.
— Подожди, подожди, друг. Это ты не во сне ли видел? — спросил Лось.
— Да вы слушайте, товарищ уполномоченный... Землянка у них сделана из
плавника. В этом месте, как он мне рассказывал, течение такое есть,
морское. Во время половодья на берегах больших рек подмывает лес, он
валится, и его выносит в океан. А морское течение сюда выбрасывает их.
Бревна эти попадают с Лены, и с Колымы, и с американской Юконы. С разных
мест, разные породы. И вот у них в землянке стол, скамейки — все из
плавника. Печка сделана из сорокаведерной бочки — тоже выброшена морем. Я
и сам на берегу находил эти бочки. Вон семь штук у меня стоят по берегу на
попа с газолином, с дистиллатом, с керосином. Местное население их не
берет. Ни к чему они им... Так вот, хлопочут они около меня, усаживают,
угощают... Муж ее спрашивает:
Вы давно с материка?
Говорю:
Не
особенно
. —
Вам не доводилось слышать там про закон усталости металла?
Спрашиваю:
Что это, декрет какой?
И вот этот человек начинает мне
морочить голову. Будто металл, все равно как живой организм, устает, и
когда приходит время, он без всякой причины, вроде ни с того ни с сего,
ломается. В какой-то лаборатории этот человек работал, и будто ему с
театра военных действий, как он говорил, посылали разные обломки, для того
чтобы искать этот закон усталости. Я его спросил:
Вы кто такие будете?
—
Инженер, говорит, а жена — врач. Теперь занимаемся охотой на песцов
. Ну,
думаю, вот это птицы! Не знаю, как с ними и разговаривать. А все-таки
говорю:
Разрешите мне, как местной власти, зарегистрировать вас
.
И, обращаясь к жене, милиционер сказал:
— Таня, достань-ка вон ту полевую сумку.
Лось лежал на животе, опершись на локти, и, нахмурив свой огромный
лоб, внимательно слушал рассказ милиционера.
Хохлов посмотрел в тетрадку.
— И фамилия-то у них не русская: Саблер Вадим Петрович, а хозяйка
его — Валентина Юрьевна. Вот видишь, товарищ уполномоченный, какие судаки
здесь водятся. Все с помощью Татьяны обнаружил их, а так и не узнаешь.
— Откуда же они взялись? — удивился Лось.
— Вот я тоже их спросил. И тогда он мне целый вечер рассказывал.
Будто еще до войны был царский указ настроить радиостанции в этом краю. Не
то десять, не то двенадцать. А когда началась война, указ этот пошел
насмарку. В 1916 году все-таки одну станцию в Колыме решили построить.
Саблер и соорудил эту станцию. После революции с кем-то он там не поладил,
разругался и решил бросить службу. Купил собак, посадил на нарту свою
жинку и поехал по побережью. Более двух тысяч километров проехал. Доехал
до этого устья, понравилось ему место и обосновался здесь. Говорит:
Лучшей жизни, чем здесь, я никогда и не знал. Мной никто не командует, и
я — никем
. А чего ему не жить? Все у него есть. За зиму наловит с женой
сотни полторы песцов; летом запасет рыбы, грибов, ягод. Вот так и живут
вдвоем в стороне от людей. Но только, я думаю, неспроста они живут здесь.
Может, металл какой ищут? Ведь летом ни одна собака там не бывает.
Безлюдное место. А насчет продуктов, думается мне, он снабжался со шхун
американских. Но в этом году у него с продуктами худо. Правда, он говорит:
А мне и не нужны продукты. Я могу жить на оленьем мясе и рыбе, как
кочевники
. Ну, тут что-то не то. Плетет чего-то.
— Товарищ Хохлов, тебе придется еще съездить к нему. Обяжи его
явиться в ревком. Но не раньше чем месяца через два. Я сам хочу его
видеть.
— Слушаюсь, товарищ уполномоченный. Только на нем дело не кончается.
Я, правда, как следует еще не разузнал. Но на след напал. На берегах
другой реки, далеко отсюда, почти в самых горах, американец какой-то
живет. Раньше он жил там только летом. Весной на моторной лодке приезжал,
а к осени уезжал. Но в эту зиму будто бы он остался здесь. Вот такой есть
слух. И туда придется съездить, пошукать там.
— Да, — сказал Лось. — Имей в виду, товарищ Хохлов, что в этом году,
в крайнем случае на будущий год, мы должны выселить отсюда всех
авантюристов-проходимцев.
— От нас они не скроются, товарищ уполномоченный... Этого дальнего
будто бы зовут мистер Ник.
На следующий день пурга стихла, и Лось вместе с Хохловым выехал к
Русакову, на пушную факторию.
Заведующий пушной факторией Иван Лукич Русаков, небольшого роста,
юркий, с клинообразной рыжей бородкой и светлыми глазами, был родом из
Пензенской губернии.
Еще мальчиком Русаков вместе со своим отцом уехал от безземелья с
переселенцами в Сибирь. Здесь, на новой земле, он увлекся охотой на
пушного зверя и со всей страстью отдался этому занятию. Он бродил по тайге
целыми месяцами и еще в юные годы стал знаменитым охотником. На него
обратил внимание сибирский купец Бабкин и пригласил его на службу. Через
несколько лет Русаков стал крупнейшим специалистом по пушнине.
Купец решил сделать Русакова зятем, выдать за него свою единственную
дочь. И Русакову предстояло самому стать крупным купцом.
Может быть, все так и случилось бы, если бы купец не узнал, что его
будущий зять якшается с каторжниками-белобилетчиками, как он называл всех
революционеров, живших в Сибири. Русаков запутался, по мнению купца, в
нехорошем деле. И купец прогнал его. Русаков ушел в тайгу и снова стал
выслеживать зверя.
В гражданскую войну он был партизаном, дрался с интервентами, не один
раз попадался в руки японцев. Но случалось так, что он всегда уходил от
врагов. После перенесенных нечеловеческих страданий Русаков стал
заикаться. И вот теперь он жил на самом краю света, весь отдавшись своей
любимой работе.
Старый коммунист, он был неутомим. Русаков работал и в магазине, и в
складах и беседовал в ярангах с охотниками об организации и улучшении
промысла.
Отличное знание охотничьей жизни и психологии охотника помогло ему
завоевать расположение местных людей. Русаков не пренебрегал их пищей, и
они охотно угощали его моржатиной, лучшими кусками молодого тюленя,
подчеркивая этим свое уважение к нему.
Здесь, на Крайнем Севере, где время длинное, у Русакова не хватало
его. Домой он заходил лишь для того, чтобы закусить и выспаться. Опасаясь,
что его жену может одолеть скука, он уговорил ее открыть в факторийном
доме школу для детей местных охотников.
Кем-то был пущен слух, что, если детей не пустить в школу для забавы
жены Русакова, он обидится и перестанет продавать патроны и табак. Детей
набралось много. И Анна Ивановна, полная, добродушная русская женщина,
никогда не помышлявшая о роли учительницы, стала обучать чукотских детей
русскому языку и грамоте. Дети очень скоро привыкли к приветливой
белолицей женщине и с радостью бегали в школу.
Когда Лось прибыл в факторию, Анна Ивановна занималась с детьми.
Десять мальчиков и девочек сидели вокруг обеденного стола. На столе лежал
букварь, неизвестно каким путем оказавшийся в фактории. Может быть, по
нему учился даже мистер Ольсен — доверенный бывшей здесь
Норд компани
.
На стене красовалась хорошо выделанная шкурка моржа, обрамленная
деревянными рейками и служившая классной доской. Мелом на ней были
написаны слова и цифры.
Анна Ивановна очень смутилась и покраснела, когда в комнату вошел
Лось. Поздоровавшись с ним, она сказала детям:
— Ну, ребятки, кончаем занятия.
— Зачем же? — сказал Лось. — Продолжайте, продолжайте.
— При посторонних я не могу заниматься, Никита Сергеевич. Я даже мужа
не пускаю на свои занятия.
— О, какие строгости у вас! — улыбаясь, заметил Лось и, подсев к
одному ученику, заглянул в его самодельную, из простой бумаги, аккуратно
сшитую тетрадь.
— Какая это цифра? — басом спросил он.
— Восемь, — уверенно ответил мальчик, с любопытством разглядывая
этого огромного, как медведь, человека.
— А эта?
Мальчик поглядел на свою учительницу и нерешительно сказал:
— Шесть.
— Что же ты, Ако, забыл? — спросила Анна Ивановна.
— Правильно, правильно. Вот если тетрадку перевернуть так, то
получится шесть, — ободряюще сказал Лось. — А ну-ка, прочти это слово.
—
Мама
, — произнес твердо мальчик.
— Молодец! Правильно. А писать умеешь? Напиши:
Папа
.
Мальчик уверенной рукой вывел буквы.
— Хорошо учишься! — похвалил Лось.
Анна Ивановна все же прекратила занятия и распустила учеников.
В комнату вошли Русаков и милиционер Хохлов.
Вскоре все они сели за ученический стол обедать.
— Вот теперь здесь можно чувствовать себя как дома. Здесь русским
духом запахло, — сказал с гордостью Лось. — В прошлом году на этом самом
месте я сидел с рыжим мистером Ольсеном. И оба мы говорили не то, что
думали. Ужасно хитрили.
— И я р-рр-рыжий, — смеясь, вставил Русаков.
— Так что перемена небольшая, — разливая суп, сказала Анна Ивановна.
— Большая перемена. Очень большая, Анна Ивановна. Кстати, вы подайте
на мое имя заявление, и я зачислю вас штатной учительницей.
— Что вы, Никита Сергеевич! — Она замахала обеими руками. — У меня и
прав учительских нет. Это я так, от безделья занялась.
— Права, Анна Ивановна, теперь все у нас. Обязательно напишите
заявление. А если вы организуете еще и ликбезпункт, я вам вынесу особую
благодарность от ревкома. Это же великое дело вы развернули здесь. Десять
учеников!
После обеда Лось с Русаковым пошли посмотреть склады и магазины.
— Вот, Лось, н-н-ннадули все-таки меня а-а-американцы.
— Надули?
— Та-а-абак — ходовой товар. В хорошем состоянии. У меня я-я-язык не
повернулся отнести его в ка-а-атегорию неходовых товаров. Двадцать
проце-е-ентов потерял. Тысяч десять золотых рублей.
— Почему же он оказался неходовым?
— Привез я
папушу
— черкасский листовой табак. Я зна-а-ал, как
сибиряки любят его. Вот и здесь охотники набросились на него. Не-е-е хотят
брать плиточный американский табак — да-ай
папушу
.
В магазине было много товаров, и американских, и русских. В пушном
складе висели партии песцов и лис. Лось долго ходил по складам,
интересуясь работой фактории и промыслом.
Когда они вернулись в комнату, Лось попросил Анну Ивановну
приготовить чай.
— Не для себя: гость у меня будет, — подмигнув, сказал он.
Гость, которого ожидал Лось, был старик Косой из заовражной стороны
американофильской части селения.
Милиционер вызвался сходить за ним, но Лось остановил его:
— Пусть сам Русаков сходит, а то еще подумает, что я его милиционером
хочу пугать. Как его зовут?
— Лёк, — ответил Русаков. — Ты думаешь, Ло-о-ось, я не брал его в
работу? Брал. Ни-и-и в какую нейдет. Я ему о моторах, о вельботах... а он
вытащит коробку спичек
Тракода
, чиркнет, а они не го-о-орят. Вот и весь
разговор. Я с дру-у-угой стороны подойду, а он опять про спички. Вытащит
американские се-е-ерные столбиком, отщипнет, зажжет ее, ду-у-ует на огонь,
а она горит.
Вот это спичка, — говорит он. — Вы спички сначала научитесь
делать, а потом поговорим о моторах
.
— Неужели? — смеясь, спросил Лось.
— Я бы этого су-у-укина сына, директора спичечной фабрики,
по-о-овесил... — сказал Русаков и, оглянувшись на жену, добавил: — За ухо.
Он же т-т-тормозит наше дело. На врагов работает он. Вот и поговори с
Косым! Да еще с Алитетом я-я-якшается.
— Нравится мне этот твой Косой. Здорово нравится, а эти спички я так
не оставлю, — сказал Лось. — Иди сходи за ним. Его обязательно надо
оторвать от Алитета. Я эту дружбу разобью.
— Схо-о-одить, конечно, я схожу. Но ничего не выйдет и у тебя. Я его
у-у-уже изучил насквозь.
— Сходи, сходи. Но ты ничего ему не говори, зачем зовешь. Просто
скажи ему:
Тебя зовет самый большой русский начальник
.
Русаков ушел, и Лось, радостно улыбаясь, зашагал по комнате.
— Хорошо у вас здесь, Анна Ивановна. Даже уезжать не хочется. Вот что
значит одна советская семья. Может, я на это не обратил бы внимания, если
бы не вспомнил прошлогодних американцев. Вещи познаются в сравнении, Анна
Ивановна.
— Живем мы здесь интересно. Правда, первое время я опасалась, что
умру от скуки. Но вот так привязалась к этим ребятишкам, что дня не могу
жить без них. Они такие серьезные, послушные. Отпущу их и сразу же начинаю
готовиться к следующему дню. Трудно ведь, Никита Сергеевич, самой
придумывать какую-то методику. Не учительница ведь я. Все-таки без прав
нельзя.
— Э, Анна Ивановна, выкиньте вы эти
права
из головы. Это может
только мешать вашей работе. Больше уверенности в себе! — потрясая в
воздухе рукой, сказал Лось. — Вы думаете, у меня есть какие-то
права
, в
вашем понимании слова, скажем, по советизации этого края? Да нет же! У
меня тоже не было ни опыта, ни знания местного быта, когда я ехал сюда.
Каждый день сам придумывал себе методику. Так вот и иду нутром, сердцем.
Важно, чтобы дело двигалось вперед. Конечно, лучше, когда
права
эти
есть, но ничего, поработаем и без них. Некогда нам эти
права
получать.
Но теперь я достаточно разобрался во всем. И вы, Анна Ивановна, будете
отличной учительницей. Важно, чтобы человек искренне желал этого.
Вернулся Русаков, и следом за ним вошел высокий, крепкий одноглазый
старик Лёк. На нем была хорошо и удобно подогнанная меховая кухлянка из
тонкого пыжика, и весь он казался подобранным и опрятным. Умный глаз его
остановился на Лосе, скрывая чуть пробивавшуюся насмешливую улыбку.
Лось, протягивая руку ему, просто, как старому знакомому, сказал:
— Здравствуй, Лёк!
Едва заметная усмешка опять пробежала по лицу старика.
— Садись к столу. Хочешь со мной чай пить?
— От чая ушел. Но могу выпить и твоего, — сказал Лёк, присаживаясь на
стул.
Лось взял оба чайника и, наливая, спросил:
— Крепкий любишь?
— Покрепче, — моргнув единственным глазом, сказал старик.
Лось сел напротив и, попивая чай, начал разговор:
— Приехал вот к вам посмотреть, как вы тут живете.
— Как жили, так и живем. В прошлую зиму ты же видел, — неторопливо
сказал Лёк.
— В прошлом году — одно, а в этом, может, перемена какая есть?
— Нет, перемены нет. И птицы летают, и песцы бегают, и моржи
плавают — все так же, как в прошлом году. И пурга вон дует так же.
— Значит, нет перемены? Ну, так вот, с тобой поговорить приехал.
Старик отставил кружку и, глядя в упор на Лося, сказал:
— Все равно не пойду в артель.
— Я знаю, что ты не пойдешь. А перемена, оказывается, все-таки есть.
В прошлом году по эту сторону оврага не было артели, а теперь есть.
Весной, как только откроется вода, пришлю им вельбот с мотором.
— Приплывут моржи, я и без мотора набью их.
— Правильно. Но с мотором побыстрей. Мотор, Лёк, жизнь помогает
улучшить, переделать ее.
— Ты хочешь жизнь переделать?
— Да, — твердо ответил Лось.
— А как же ты ее переделаешь? Вы, русские, спички не научились
делать.
Старик полез за пазуху и вытащил коробку
Тракода
. Он молча чиркнул
спичкой, она не зажигалась, и старик подал коробок Лосю.
— Да, спички дрянь, — с досадой подтвердил Лось.
— А ты хочешь жизнь переделать, — с укоризной произнес Лёк. — Вот
американские спички на ветру не гаснут.
— Что ты, Лёк, заладил: все спички и спички — как будто все и дело в
спичках! Ты вот скажи мне: какой табак ты куришь?
Старик молча уставился своим глазом на Лося.
— Вынь, вынь кисет, покажи!
Старик неохотно полез за пазуху. Лось увидел, что в кисете у него
папуша
, и, выкладывая на стол плитку американского табака, спросил:
— Почему ты этот не куришь?
—
Папуша
покрепче, — ответил старик и, помолчав, сказал: — Без
табака трудно человеку, без огня — нельзя. А в артель я не пойду. Пусть
люди живут, как сами хотят. Заовражцы в артель захотели. Пусть. Я ничего
не говорю.
— А я разве заставляю тебя идти в артель?
— Ты не заставляешь, а хочешь, чтобы я туда пошел.
— Хочу, Лёк, и думаю, что ты еще будешь проситься в артель. И тогда
люди подумают: принять тебя или нет.
— Они не станут думать, а сразу примут, если я захочу.
— Чаю хочешь еще?
— Налей.
И, разливая чай, Лось сказал:
— Ладно, Лёк, оставим пока этот разговор. Весна придет — посмотришь
дело.
— Я знаю, что будет весной. Больше всего моржей будет у меня.
— Посмотрим, дело покажет.
Старик поднялся и проговорил:
— Я пошел домой. Мне надо байдару делать.
— Ну, до свиданья, Лёк. Приезжай в гости ко мне.
— К тебе? Можно приехать, — сказал он.
После его ухода Хохлов проговорил:
...Закладка в соц.сетях
