Жанр: Драма
Смерть в кредит
... Разве я не рассказывал ему Легенду?.. А мое унижение? Кстати?
Нет? Стоит только втянуться, куда это потом заведет?.. Пусть из меня больше не делают
дурака! Пусть меня оставят в покое!.. Мне нужен только мой суп и мой лук!.. Еда меня
интересует больше, чем всякие истории!.. Гм! Это надежней! Это гарантировано!.. Я еще
раз доказал ей, что я мужчина, и убежал в Джонкиндом, я оставил ее одну читать свою
книжку... В одиночестве среди трав...
Мы сбегали с идиотом к речке... И вернулись мимо голубей... Вернувшись, я взглянул
на ее лицо... Она спрятала свои картинки... Конечно, она считала меня тупым... Она
наверняка огорчилась... Она не торопилась возвращаться... Мы шли совсем медленно...
Остановились у моста... Уже пробило шесть... Она смотрела на воду... Medway - бурная
река... В сильные приливы она неукротима... На ней большие буруны. Мост весь трясется
в водоворотах... Вода ревет, издает глухой шум... задыхается в больших желтых воронках...
Нора наклонилась над ней, а потом опять быстро подняла голову... Она смотрела туда,
вдаль, на день, гаснущий за домами на берегу... Отсвет упал на ее лицо... Грусть
задрожала в ее чертах... И охватила все ее существо, ее невозможно было сдержать... Это
заставило ее закрыть глаза...
Как только "Hopeful Academy" была построена, сразу же начались отъезды... Все, кто
хотел смыться, даже не стали дожидаться Пасхи... Шестерых экстернов, которые уже с
конца апреля не могли сдержать своего нетерпения, и еще четверых пансионеров
приехали и забрали их папаши... Они считали, что "Meanwell College" недостаточно
хорош... Они сравнивали его с тем ослепительным домом...
"Hopeful" производила неизгладимое впечатление среди всех местных "grounds". Туда
стоило съездить из-за одного здания... Целиком из красного кирпича, оно возвышалось
над Рочестером, на холме было видно только его... Более того, посреди лужайки они
установили мачту, огромную, с большими знаменами и разными сигнальными флажками,
реями, вантами, фалами и прочим барахлом для тех, кто хотел изучить маневрирование,
такелаж и подготовиться к морской службе... Так я лишился моего маленького онаниста,
малыша Жака... Ему пришлось переселиться, его отец хотел, чтобы он стал моряком...
Эти, из "Hopeful", делали блестящую рекламу для подготовки "Navy"...
Из-за потери пансионеров в "Meanwell College" нас осталось лишь пятеро, включая
Джонкинда. Оставшимся было уже не до смеха... Должно быть, их счета запаздывали...
или они не могли поправить свои оценки и потому не уезжали... Футбольная команда
растаяла в восемь дней... Пуговичники, бледные воспитанники "Pitwitt", приходили еще
раза два и просили, чтобы их изничтожили. Напрасно им пытались объяснить, что все
кончено, они не понимали... Они жалели о своем "12:0". Жизнь утратила для них смысл...
У них больше не было соперников... Это их ужасно угнетало... Они ушли к себе в самом
мрачном настроении...
"Hopeful boys", пижоны из новой школы, не хотели играть с ними, они сторонились их,
как прокаженных... и набивали себе цену... "Питвиты" совершенно опустились... Они
играли сами с собой...
За нашим столом в "Meanwell" разыгрывались серьезные драмы, которые становились
все острее и беспощаднее... Нора Мерривин творила настоящие чудеса, чтобы достать еду.
Служанки исчезли... Сначала старуха Гертруда, а через четыре дня Флосси... Наняли
приходящую домработницу... Нора почти не прикасалась к еде... Она оставляла нам
мармелад, она даже не притрагивалась к нему, не клала сахар в свой чай, она варила себе
овсянку без молока... чтобы нам оставалось больше... Но мне все же было немного
стыдно... Когда по воскресеньям подавали пудинг, мы готовы были проглотить ложки...
Все тарелки были вылизаны... Мерривин проявлял нетерпение, он ничего не говорил, но
он все время нервничал, без конца ерзал на стуле, стучал по столу, сокращал молитвы,
чтобы все побыстрее разошлись... Столовая становилась слишком неспокойным местом...
В классе он делал то же самое... Он поднимался на свое возвышение... Надевал свою
плиссированную накидку, платье магистра... И сидел за пюпитром, в кресле, весь
скорчившись, уставившись на класс... Он то принимался хлопать глазами, то ломал себе
пальцы, ожидая, когда пройдет урок... Он больше не говорил с учениками... мальчишки
могли делать все что хотели...
Мерривин худел, у него и так были огромные оттопыренные уши, теперь они
превратились просто в настоящие крылышки... Четверо оставшихся мальчишек устраивали
тарарам, как все тридцать шесть... Наконец и это их перестало развлекать... тогда они
просто убегали из дома... в сад... на улицы... Они оставляли Мерривина одного и
присоединялись к нам на прогулке. Позже его встречали на дороге... в чистом поле... его
видно было издалека... Он, согнувшись, очень быстро ехал на огромном трехколесном
велосипеде...
"Hello, Nora! Hello, boys!" - кричал он нам, проезжая мимо... На секунду сбавляя темп...
"Hello, Peter!" - отвечала она ему очень нежно. Они любезно улыбались друг другу...
"Good day, mister Merrywin!" - хором тянули мальчишки... Он устремлялся в нужном
направлении. Мы смотрели, как он удаляется, жмет на педали, пока не теряли его из виду.
Он возвращался раньше нас...
По тому, как разворачивались события, я чувствовал, что мой отъезд приближается... Я
уже перестал писать... Я больше не знал, что еще сказать, что придумать... Я все взвесил...
Мне надоели бесконечные разборки... Игра уже не стоила свеч... Я предпочитал
наслаждаться тем, что мне осталось, без писем, которыми меня постоянно травили. Но с
тех пор как уехал Жак, в дортуаре было уже не так весело... этот маленький негодяй сосал
сильно и умело...
Я слишком много дрочил на Нору, от этого мой член стал совсем сухим... в темноте я
вызывал все новые образы... еще более коварные, лукавые, соблазнительные и нежные...
Перед тем как уехать из "Meanwell", мне хотелось увидеть, как эта девчонка обрабатывает
своего старика... Это давило... Грызло меня, так мне вдруг захотелось
полюбоваться на них вместе... Одна только мысль об этом лишала меня покоя. Что же он
мог с ней делать?
Я уже закоснел в пороке... Только застать их было не так просто... У них были
отдельные комнаты... Его комната была направо в коридоре, сразу за газовой горелкой...
Там еще было вполне возможно... Но чтобы подсматривать за Норой, пришлось бы выйти
с другой стороны дортуара, а потом еще подняться по лестнице... За умывальной...
Довольно сложно...
Как же они трахались? Это происходило у него? У нее? Я решился... Я все же хотел
удовлетворить свое любопытство... Я ждал слишком долго...
Так как пансионеров оставалось только пятеро, передвигаться можно было довольно
легко... Впрочем, старикан уже даже не приходил по вечерам, чтобы сотворить молитву...
Мальчишки засыпали очень быстро, как только согревались... Я подождал, пока они
заснут, услышал храп и потом влез в штаны, сделав вид, что иду в уборную... и на
цыпочках...
Проходя мимо двери хрыча, я резко пригнулся... и очень быстро посмотрел в замочную
скважину... Черта с два!.. Ключ не был вынут... Я продолжал свою прогулку... Как будто я
иду писать... Я быстро вернулся... снова лег... Но это был еще не конец! Я сказал себе:
"Теперь или никогда!" В доме не слышалось ни звука... Я сделал вид, что сплю... Я
полежал еще несколько минут... весь трепеща, но тихо... Я не сошел с ума!.. Я хорошо
видел свет в форточке... Как раз над его дверью... Как на улице Эльзевир, похоже... Я
сказал себе: "Ну, если тебя застукают, малыш, ты должен будешь выслушать множество
нудных речей!" Я действовал очень осторожно... Перенес стул в коридор... Если бы меня
накрыли в этот момент, я бы прикинулся лунатиком... Я поставил стул вплотную к его
двери. И в ожидании ненадолго притаился... Я прилип к стене... И услышал там что-то
вроде толчка... Как будто деревянный стук... один... другой... Может, это его кровать?..
Поддерживая равновесие... я пополз миллиметр за миллиметром... тихо-тихо... Я добрался
до уровня окошка... А! Вот! Здорово! Я как раз увидел! Увидел все!.. Я увидел моего
голубчика... Он лежал... вот так, развалившись в продавленном кресле... Он был
совершенно один! Девчонки не было!.. А! он почти нагишом, скажите, пожалуйста!..
Растянулся, ухмыляясь, перед огнем... От этого он был весь ярко-красный! И дышал так,
как будто ему жарко... Он был голый до брюха... в одних кальсонах с прорехой спереди... и
еще его мантия, та самая, магистерская, в складку, свешивалась сзади до пола...
Огонь живой и сильный... трещал на всю комнату!.. Этот старый мудак был хорошо
виден! полностью освещен!.. По его виду нельзя было сказать, что ему скучно... на нем
был колпачок... шляпка на члене... А! сволочь! Член качнулся, наклонился... Он схватил
его и стал тискать... Он был совсем не такой грустный, как в классе... Он развлекался в
одиночестве... Он теребил и раскачивал своего неваляшку! Тот растет! Колосс! Он
попытался натянуть на него колпачок... Промахнулся и захихикал... Он не разозлился... Он
выронил колпачок... его накидка свалилась... Он с трудом подобрал все это... Рыгнул и
вздохнул... Он ненадолго оставил свою игрушку... Налил себе большой стакан какой-то
жидкости... И стал тихонько потягивать ее. Наконец-то я увидел виски!.. Целых две
бутылки рядом с ним на полу... И еще два сифона... рядом с его рукой... и горшок
мармелада... полный!.. Он залез туда большой ложкой... Поднес ее ко рту... весь облился...
он жрал!.. Он снова принялся за своего неваляшку... опустошил еще стакан... Шнурок от
накидки выскользнул у него из рук, обмотавшись вокруг колесика кресла... Он потянул
его, запутался... проворчал что-то... он был доволен... Он не мог найти свои руки... Он
оказался связан... Он захихикал, грязная скотина... Довольно!.. Я спустился... Тихонько
взял стул... Выскочил в коридор... Никто даже не шевельнулся... Я прыгнул в постель!..
Кое-как дотянули до пасхальных каникул... Были ужасные ограничения... на еду... на
свечи... на отопление... В течение последних недель мальчишки, те пятеро, что остались,
не слушались больше никого... Они делали что хотели... Старик не вел даже занятий... Он
оставался у себя... или уезжал совсем один на своем трехколесном велосипеде... на долгие
экскурсии...
Прибыла новая служанка... Она продержалась только восемь дней... Мальчишки были
просто невыносимы, они становились ужасны, они перевернули всю кухню вверх дном...
Приходящая прислуга заменяла горничную, но только по утрам. Нора помогала ей убирать
комнаты и мыть посуду... Для этого она надевала перчатки... Она закрывала свои
прекрасные волосы вышитым платком, делая из него тюрбан...
После полудня я гулял с идиотом, я занимался им теперь один. Нора больше не могла
ходить, ей нужно было готовить... Нам не говорили, куда идти... Распоряжался только я
сам... Мы гуляли, сколько хотели... Проходили по всем улицам, набережным, тротуарам. Я
оглядывался по сторонам в поисках "сосульки", мне хотелось ее встретить. Ее и тележки
больше не было нигде в городе... Ни в порту, ни на рынке... ни рядом с новыми
казармами... Нигде...
Тянулись тихие часы прогулок. Джонкинд был довольно послушным... Только не
нужно было его волновать... Его нельзя было удержать, например, когда встречались
военные, фанфары, громкая музыка... Их было полно в Чатаме... и моряков тоже...
Возвращаясь с учений, они выводили затейливые мелодии, победные ригодоны.
Джонкинду это переворачивало внутренности... Он вонзался в самую гущу, как дротик...
Он просто не мог устоять... Это действовало на него, как футбол... Он буквально уносился
за звуками!
Полк - что-то живое и по цвету и по ритму, это хорошо видно на фоне природы...
Музыканты были гранатового цвета... Они резко выделялись в небе... среди стен
табачного цвета... Эти шотландцы играли решительно, стройно, сильно, слаженно...
Волынки у этих волосатых обезьян звучали очень забавно...
Мы шли за ними до бараков, до их палаток в поле... На пути мы находили новые
деревни... За Струдом, еще дальше... на другом берегу другой речки. Мы возвращались
мимо школы для девочек за вокзалом и ждали их выхода... Ничего не говорили, просто с
вожделением смотрели, пялили на них глаза... Потом снова спускались к Арсеналу,
специальному участку для тренировки футболистов... Они готовились к соревнованиям на
кубок Нельсона. Они били так сильно, что лопались мячи...
Мы старались вернуться как можно позже... Я ждал, пока совсем стемнеет, чтобы
увидеть, как зажигаются все улицы, и тогда шел по High Street, той, что заканчивалась
перед ступенями, ведущими к нам. Это часто было уже после восьми часов... Старик ждал
нас в коридоре, он старался ни о чем не думать и читал свою газету...
Как только мы приходили, все садились за стол... Прислуживала Нора... Мерривин
больше не разговаривал... Они ничего никому не говорили... жизнь стала по-настоящему
спокойной... Джонкинд тут же за ужином принимался пускать слюни. Его утирали лишь
под конец.
Никто из недоносков не вернулся с пасхальных каникул. В "Минвелл" остались только
Джонкинд и я. Наша спальня напоминала пустыню.
Чтобы меньше тратить, они закрыли весь этаж. Мебель исчезла, ее загнали за
бесценок, предмет за предметом, сперва стулья, а потом столы, два шкафа и даже кровати.
Кроме двух наших коек. Полная самоликвидация... Зато жрать стали лучше, никакого
сравнения!.. Было варенье! Даже в банках - сколько хочешь... можно было брать добавку
пудинга... Изобилие пищи, чудеса... никогда раньше такого не бывало... Нора делала себе
большой тюрбан, она не перестала кокетничать. За столом я видел ее очень приветливой
и даже, я бы сказал, радостной.
Старик сидел за столом через силу, он очень быстро набивал брюхо и опять уезжал на
своем трехколесном велосипеде. Только Джонкинд без умолку болтал, только он один!
"No trouble!" Он выучил еще одно слово! "No fear!" - выдавал он мне без конца после
каждого глотка...
Я не любил, когда мне делают замечания на людях... Я немного наподдал ему... Он
хорошо меня понял и оставил в покое... Чтобы утешить его, я давал ему корнишоны. У
меня был запас, целые карманы были набиты ими... Это было его любимое лакомство. С
этой приманкой я мог заставить его идти... Он бы позволил удавить себя за "пикули"...
Наш салон опустел... Сперва исчезли мелочи... а потом розовый стеганый диван,
китайские вазы, а под конец, в завершение, занавески... Посреди комнаты последние 15
дней оставался только большой черный монументальный "Плейель"...
Меня не очень тянуло домой, потому что мы больше не голодали... На всякий случай
мы брали с собой припасы, опустошали кухню перед тем, как уйти. Я теперь никуда не
торопился. Даже устав, я лучше чувствовал себя на улице, болтаясь то тут, то там... Мы
отдыхали где придется... Делая последний привал на ступенях или на скалах у дверей
нашего сада... Там, где проходила большая лестница, подъем из порта, почти под нашими
окнами... мы сидели с Джонкиндом допоздна, не двигаясь и молча.
Оттуда нам хорошо были видны приходящие и уходящие из порта корабли... Это
напоминало настоящую волшебную игру... на воде переливались отблески... удаляющиеся,
приближающиеся, еще мерцающие иллюминаторы... Горящая, дрожащая, проносящаяся
через крошечные арки железная дорога... Нора, ожидая нас, все время играла на рояле...
Она оставляла окно открытым... Ее хорошо было слышно из нашего убежища... Она даже
напевала... вполголоса... Она сама себе аккомпанировала... Она пела совсем тихо... Это, в
общем, было похоже на шепот... грустный романс... Я еще помню мелодию... Я никогда
так и не узнал его слов... Голос тихо поднимался, плыл по долине... Возвращался к нам...
В воздухе над рекой он отражался и усиливался... Он был, как птица, ее голос, он бил
крыльями, витал повсюду в темноте, как слабое эхо...
Все люди, что возвращались с работы, прошли, лестницы опустели... Мы были одни с
"No fear"... Мы ждали, когда она перестанет, когда больше не будет петь, когда она
закроет клавиатуру... Тогда мы возвращались.
Рояля больше не стало. Грузчики пришли за ним в понедельник утром... Его пришлось
разобрать на части... Мы с Джонкиндом принимали в этом участие... Они соорудили под
окном настоящую лебедку... Но он плохо проходил в окно... Все утро в салоне они
растягивали веревки, блоки... Они вытащили огромный ящик через веранду в саду... Перед
моими глазами до сих пор стоит этот большой черный шкаф, который поднимается в
воздух... над панорамой...
Нора с самого начала работы спустилась в город и все время оставалась там... Может,
она к кому-нибудь ходила?.. Она надела свое самое красивое платье!.. Она вернулась
очень поздно... И была крайне бледна...
Старик приходил обедать точно в восемь часов... Он поступал так уже несколько дней.
После он снова поднимался к себе... Он больше не брился, даже не умывался, он стал
грязен, как расческа... Он был очень раздражен. Он сидел рядом со мной... Он начал есть
и не докончил... Начал рыться в своих брюках, складках, выворачивать карманы... У него
дрожали руки... Он рыгнул... Зевнул... Заворчал... Наконец, нашел бумажник! Это было
еще одно послание, и на этот раз заказное... По меньшей мере уже десятое, полученное от
моего отца с начала года... Я ни разу не ответил... Мерривин тоже... Мы были поставлены
перед фактом... Он развернул его и показал мне... Я взглянул для очистки совести... Я
пропустил множество страниц... Письмо было большое, настоящий документ... Я
пробежал его снова. Это был настоящий официальный вызов!.. То, что меня облаивали,
было не ново... Нет! На этот раз здесь был билет!.. В самом деле, для возвращения через
Фолкстоун...
Терпению моего отца пришел конец! Мы и раньше получали письма! Почти такие же,
отчаянные, хрипящие и угрожающие... Старикан складывал их после прочтения в
специальную коробочку... Он заботливо расставлял их по порядку в соответствии с
датами... Он уносил их все в свою комнату... Покачивая головой и протирая глаза...
Комментарии были излишни... Достаточно и того, что он классифицировал эту
болтовню!.. По дням! По степени извращенности... Но на этот раз это был ультиматум...
Билет... Мне оставалось только собрать вещи... Все, сынок, отчаливай!.. Не позднее, чем
на той неделе... Месяц подходил к концу... Окончательный расчет!..
Нора, казалось, ничего не понимала... она сидела, как бы отключившись... С
отсутствующим видом... Старик хотел, чтобы она знала... Он закричал ей довольно
громко, чтобы она проснулась. Она вернулась на землю... Джонкинд скулил... Она вдруг
встала и стала рыться в коробке, чтобы понять... Она читала вслух...
"Я никогда не имел никаких иллюзий относительно твоего будущего! Мы уже
несколько раз, увы, убеждались в твоей низости и подлости, в твоем ужасном эгоизме...
Мы знаем твою склонность к лени, расточительности, твою quasi - чудовищную жажду
роскоши и наслаждений... Мы знаем, что нас ждет... Никакая снисходительность, никакая
забота не может обуздать и смягчить твой разнузданный и нетерпимый характер... Мы,
кажется, сделали для этого все, что могли! Сейчас наши силы на исходе, мы больше не
можем рисковать! Наши скудные ресурсы не позволяют нам продолжать борьбу с твоим
злым роком!.. Положимся на Бога!..
Этим письмом я хочу предупредить тебя по-отечески, по-товарищески перед твоим
окончательным возвращением, в последний раз предостеречь тебя, пока еще есть время,
ото всякого ненужного огорчения, удивления или возмущения тем, что отныне ты
сможешь рассчитывать только на самого себя, Фердинанд! Только на себя! Не
рассчитывай больше на нас! прошу тебя! Мы не в силах больше обеспечивать твоесценарий... Они были слишком поглощены своими заботами...
За те восемь месяцев, что меня не было, внешне они очень изменились, совсем
сгорбились, их лица сморщились, походка стала нетвердой... Штаны отца были вытянуты
на коленях и спадали большими складками, как у слона. Лицо стало мертвенно-бледным,
он потерял почти все свои волосы и тонул в морской фуражке. Его глаза почти
обесцветились, они уже были не голубыми, а серыми, такими же бледными, как и лицо...
У него теперь выделялись только морщины, глубокие и яркие борозды от носа ко рту... Он
выглядел гораздо хуже... Он не особенно говорил со мной... Только спросил, почему из
Англии не ответили... Не были ли они недовольны мной в "Meanwell College"?.. Как мои
успехи?.. Уловил я произношение?.. Понимал ли я быструю речь англичан?.. Я
пробормотал что-то невнятное... Больше он об этом не спрашивал...
Впрочем, он меня даже не слушал... Он был слишком взволнован, чтобы
интересоваться тем, что прошло. Он больше не спорил... Из его достаточно мрачных
писем я узнал еще не все!.. Далеко не все!.. Оставалась еще уйма всего! Напасти! Совсем
недавние, о которых еще не успели рассказать! Теперь я мог узнать все подробности!..
Они в самом деле из последних средств послали меня на шесть месяцев в пансион...
Полное обнищание!.. Катастрофа с болеро смешала их с грязью... И это было
действительно так!.. Хронометр моего отца уже не покидал ломбарда!.. Перстень моей
матери тоже... Они заложили и павильоны в Аньер... Последние крохи...
Из-за того что у отца больше не было хронометра, он совершенно обезумел...
Отсутствие часов способствовало его краху. Он, всегда такой пунктуальный, такой
организованный, был вынужден смотреть каждую минуту на часы в Пассаже... Для этого
он выходил на порог... за двери... Мамаша Юссель из галантерейной лавки ждала его в
одно и то же время... И говорила ему - тик! так! тик! так!.. чтобы вывести его из себя...
Она даже высовывала язык...
Появились и другие трудности... Они тянулись друг за другом, как сосиски в связке...
Их было слишком много, чтобы с ними бороться... Родители съеживались, истязали себя в
отчаянии, они сжимались в комок, стараясь подставить под удары меньшую поверхность.
Они пытались незаметно улизнуть от катастроф... Но все было бесполезно! На них
обрушивались новые и новые удары и несчастья.
Мадам Эронд не могла больше работать, она не выходила из больницы... Ее заменила
мадам Жасмэн, совсем не похожая на нее, совершенно несерьезная!.. И в самом деле,
настоящая транжирка, вся в долгах! Она любила выпить. Она жила в Клиши. Моя мать
больше не вылезала из омнибуса, она ездила к ней утром и вечером... Но находила ее
только в бистро... Выйдя замуж за колониального жителя, она постоянно пила абсент...
Клиенты, приносившие ей что-нибудь починить, вынуждены были ждать свои вещи
целыми месяцами!.. От нетерпения и возмущения они устраивали дикие скандалы...
Теперь стало еще хуже, чем раньше... Они находились в постоянном исступлении из-за
вечных отсрочек и опозданий!.. А потом опять в назначенное время начиналось все то же
вранье, увертки и недомолвки!.. Фрр! И покупательница исчезала! Больше никто не
приходил... Или же, если был выколочен небольшой аванс, они так хрипели и визжали,
тщательно рассматривая счет, что моя мать под конец расчета не знала, что и сказать...
Стоило ли задыхаться, хромать, харкать кровью, биться в судорогах, подыхать из-за какойто
мадам Жасмэн, даже из-за всех нас... Игра больше не стоила свеч!
Мать, конечно, понимала и часто в слезах признавалась в этом вслух: вкус к красивым
вещам был уже не тот... этого не вернешь... С этим ничего нельзя было поделать, только
понапрасну себя изводить... У богатых людей больше нет утонченности... Нет былой
изысканности... Нет уважения к вещам тонкой работы, к произведениям, выполненным
вручную... Только извращенное пристрастие к машинным гадостям, вышивкам, из
которых вылезают нитки и которые размываются и линяют при стирке... Зачем нам
Прекрасное? Вот что думают современные дамы! Им нужно лишь что-то кричащее!
Вермишель! Нагромождение ужасов! Барахло с рынка! Прекрасное кружево умерло!..
Зачем было стараться? Моей матери тоже нужно было следовать этой мании! Она
вынуждена была доставать эти гнусные тряпки... меньше чем за месяц превращавшиеся в
настоящие лохмотья... Это уж точно!.. Вся витрина была буквально забита ими!.. Когда
она видела, что теперь и у нее со всех карнизов и полок свисают километры подобной
дряни, это не просто огорчало ее, а вызывало настоящие колики!.. Но теперь было не до
тонкостей... В четырех шагах от нас, на углу улицы Женер, евреи накопили огромные
куски того же, в их открытой лавке прилавки были завалены, как на ярмарке, бобинами...
километрами, целыми тоннами!..
Это был настоящий крах для подлинных знатоков... Моей матери было стыдно
конкурировать с подобным хламом!.. Но в конце концов у нее просто не было выбора...
Она бы предпочла вообще оставить это занятие и сосредоточиться на других коллекциях,
например на маленькой мебели, инкрустациях, пульверизаторах, овальных столиках,
шкафчиках для корреспонденции или вещах с витрины, безделушках, фаянсовой мелочи и
даже голландских люстрах, которые почти не давали прибыли и которые было так тяжело
носить... Только она была слишком слаба, слишком болезненна, ей слишком мешала ее
нога... никогда бы она не смогла бегать с такой тяжестью по Парижу... Это было
невозможно! Но именно это и нужно было делать, чтобы не терять драгоценное время. А
потом еще сидеть часами, свернувшись калачиком... в "Зале продажи". А ведь был еще
магазин!.. Все это мало утешало... Наш врач, доктор Капрон с рынка Сент-Оноре,
приходил два раза и все время по поводу ее ноги... Он был очень строг... Он прописал ей
полный отдых! Запретил ковылять по этажам, нагруженной как 36 мулов! Она должна
была оставить хозяйство и даже кухню... Он говорил без обиняков... Он сказал четко и
категорично! Если она будет продолжать переутомляться, он ее предупреждает... У нее
начнется настоящий абсцесс... Внутри колена, он даже указал ей место... Ее бедро и икра
от постоянных нагрузок стали прямыми и несгибающимися и составляли теперь как бы
одну кость. Можно было подумать, что это просто палка, а на ней валики... Это были уже
не мускулы... Когда она заставляла свою ногу идти, свер
...Закладка в соц.сетях
