Жанр: Драма
Смерть в кредит
...трогало... "Hello! Hello!" - отвечал я, и все. На этом все кончалось... Начинали жрать... Он
напряженно рассматривал меня через свои окуляры... Ему было грустно, он, должно быть,
думал про себя: "Этот мальчик у нас не приживется!.. Если ему неинтересно, он должен
уехать!.." Но сказать это вслух он не решался... Он только моргал своими крошечными,
как половая щель, глазками, тряс своим галошеобразным подбородком и подымал едва
заметные, да к тому же еще разноцветные брови. Он старался выдержать свой старинный
стиль - бакенбарды и маленькие косметические усики с тщательно заостренными
кончиками... Выглядел он совсем неплохо. Он, как спортсмен, носился по горам и даже
ездил на трехколесном велосипеде...
Его жена была совсем не похожа на него, она вряд ли кому-нибудь уступила бы в
очаровании, я должен признать, что она действительно завораживала... Она меня глубоко
волновала.
Их столовая на первом этаже производила гнетущее впечатление своей обстановкой.
Окна упирались в тупик. Когда она в первый раз вошла с Джонкиндом в эту комнату...
Невозможно передать, какой прекрасной она мне показалась... Потрясение было
необычайным... Я смотрел на нее... Не отрывая глаз... На меня нашло настоящее
умопомрачение... Потом я снова погрузился в процесс поглощения пищи... Ее звали
Нора... Нора Мерривин...
В начале и в конце еды все становились на колени, чтобы старик прочитал молитву...
Он начинал подробно комментировать Библию, а мальчишки ковыряли в носах и
вертелись как могли...
Джонкинд не хотел стоять, а пытался проглотить дверную ручку, находившуюся как
раз на уровне его рта. Старикан был полностью поглощен молитвой, он любил трындеть...
и бурчал добрые четверть часа, этим неизменно завершалась жратва... Наконец все
поднимались после слов: "ever and ever!"
Стены были выкрашены в табачный цвет до середины, остальное было побелено. На
них висели гравюры из библейской истории... Иов с посохом, в лохмотьях шел через
пустыню... И еще Ноев ковчег, весь залитый водой, терялся в волнах и дымящихся
безднах... Совсем как на том холме в Рочестере. И крыша точно такая же. Я знал, здесь
случались ураганы еще и посильнее... От них вылетали даже двойные стекла... Затем
наступало затишье, время туманов... Все становилось волшебным... Напоминало иной
мир... В саду ничего не было видно в двух шагах... Существовало лишь одно огромное
облако, оно потихоньку входило в комнаты, все обволакивало, постепенно проникая
всюду, в классы, к мальчишкам...
Из города, из порта, поднимался и множился эхом шум... Особенно шум с реки внизу...
Казалось, что буксир приходит прямо в сад... За домом был слышен его гудок... Потом он
опять удалялся... Снова уходил в долину... Гудки с железной дороги по-змеиному
обвивали тучи в небе... Настоящее царство призраков... Но долго здесь оставаться было
нельзя... Можно было упасть со скалы...
Во время молитвы я подвергался сильному искушению... Стоя на коленях, я почти
касался ее, Норы. Я дышал ей в шею, в волосы. Я испытывал мучительное желание... Я
был на грани и едва удерживался от того, чтобы не наделать глупостей... Интересно, что
бы она сказала, если бы я все же решился?.. Вечерами в дортуаре я дрочил на нее, совсем
поздно, когда все уже спали, а днем у меня опять вставал.
У нее были замечательные руки, тонкие, розовые, светлые, нежные, такие же нежные,
как и лицо, смотреть на них было настоящим блаженством. Больше же всего меня
возбуждало и трогало до глубины души особое очарование, рождавшееся на ее лице, когда
она говорила... ее ноздри слегка дрожали, щеки и губы округлялись... Этим я был просто
заворожен... Настоящее колдовство... Это так волновало меня... Что у меня искры
сыпались из глаз, я не мог пошевелиться... Стоило ей немного улыбнуться, как меня
буквально захлестывало волнами колдовства... Я боялся смотреть на нее. Я все время
сидел, уставившись в свою тарелку. Ее волосы, когда она проходила мимо камина, тоже
переливались и играли... Черт возьми! Несомненно, она была настоящей феей!.. Мне же
больше всего на свете хотелось укусить ее за губу, в уголке рта.
Она была так же внимательна ко мне, как и к кретину, переводила мне каждое слово,
все, что говорилось за столом, все разговоры этих сопляков... Она все объясняла мне пофранцузски
и произносила очень медленно... Она выполняла двойную работу... Ее старик
продолжал моргать за очками... Он больше не лопотал по-птичьи, а довольствовался тем,
что со всем соглашался... "Yes, Ferdinand! Yes!" - одобрительно говорил он, приглашая к
еде... Он развлекался тем, что тщательно прочищал свои клыки, уши, играл вставной
челюстью, то вынимая, то снова вставляя ее, в ожидании, пока мальчишки закончат и
можно будет приступить к молитве.
Когда все вставали, мадам Мерривин перед тем, как пойти в класс, делала слабую
попытку заинтересовать меня какой-нибудь вещью... "The table, стол, ну, Фердинанд!.." Я
старался не поддаваться ее чарам. Ничего не отвечал. Пропускал ее вперед... И
завороженно смотрел на ее бедра. Не только лицо, но и задница у нее была
восхитительная... крепкая, аккуратная попка, ни большая, ни маленькая, туго обтянутая
юбкой, мускулистая, феерическая... Божественно... Я готов был проглотить, съесть эту
бабу, клянусь... Я пребывал в постоянном возбуждении. Остальных недоносков в этом
заведении я сторонился, как чумы. Банда сопляков, драчливых, склочных, злобных и
подловатых. Я уже утратил вкус к детским забавам... и они не вызывали у меня ничего,
кроме отвращения... эти мальчишки со своим кривлянием... Я уже вышел из того возраста,
когда все это спокойно терпишь. Школа мне казалась просто невыносимой... Вечное
бахвальство, россказни... Это было невозможно спокойно слушать... особенно на фоне
того, что нас всех ожидало... Ведь нас всех приберут к рукам, как только мы выйдем
отсюда... Если бы я захотел, то трех моих слов, трех жестов хватило бы, чтобы разрушить
эту ложь. От нее бы ничего не осталось. От одного вида, как они толкаются на перемене,
во мне просыпалась ненависть... Первое время они подстерегали меня по углам, само
собой разумеется, чтобы подразнить... Они думали, что я все же заговорю... Они
толпились, жадно затягиваясь сигаретами... Я же притворялся, что ничего не замечаю, я
дожидался, когда они подойдут поближе. И тогда я обрушивался на них с кулаками, бил
ногами по голени... Как в тесто! А стук, как от кеглей! Они долго ощупывали свои кости...
После этого они вели себя приличнее... Становились тихими, вежливыми... Иногда они
пытались следить за мной... Но когда я уложил двоих или троих... они приняли это к
сведению...
Я на самом деле был самым сильным и, возможно, самым озлобленным... Французские
или английские сопляки - одинаковая сволочь... Их нужно ставить на место при первом
же знакомстве... Нельзя расслабляться ни на секунду, это надо делать сразу или никогда!
Бить! Крепко! Иначе вам сядут на шею!.. И тогда все пропало, разрушено. При первом же
удобном случае от вас останется куча дерьма! Если бы я говорил с ними, я обязательно
объяснил бы им, что такое настоящий "business"!.. Сказал бы пару слов о жизни, об
учебе... я бы быстро просветил этих недоумков! Они ничего еще не знали, эти детки... Они
и не подозревали... Конечно, они догадывались, что недостаточно только гонять в
футбол... А потом рассматривать свой член...
Уроки продолжались недолго, за них нас засаживали только по утрам... Что касается
образования, религии, разных видов спорта, то всюду властвовал месье Мерривин, он брал
на себя все, он был один, у него не было других преподавателей.
Рано утром он, в сандалиях и халате, приходил и будил нас. Он уже дымил своей
маленькой глиняной трубкой. Тряс над кроватями своей длинной тростью, похлопывая ею
то там, то здесь, но никогда не бил сильно. "Hello, boys! Hello, boys!" - выкрикивал он
своим старушечьим голосом. Все шли за ним в умывальную... Там было несколько кранов,
которыми старались пользоваться как можно реже. Было слишком холодно, чтобы
мыться. А дождь не прекращался. Начиная с декабря он превратился в настоящий потоп.
Уже исчезли город, порт и река вдали... Сплошной туман, огромное облако хлопка...
Иногда дожди растворяли даже его, и видны были огни, но потом исчезали. Слышались
гудки, позывные судов, шум начинался с зари... Скрежетала лебедка, маленький поезд шел
вдоль набережной, задыхаясь и повизгивая...
Когда Мерривин приходил, он зажигал газовую горелку, чтобы мы могли найти тапки.
После умывания, все еще мокрые, мы бежали трусцой в подвал за скудной жратвой.
Молитва и breakfast! Это было единственное место, где иногда жгли уголь, жирный и
блестящий, дымящийся и пахнущий асфальтом. Это был приятный запах, но с небольшим
привкусом серы, который постепенно усиливался.
К столу подавали сосиски с жареным хлебом, но совершенно крошечные! Неплохо,
конечно! Лакомство, но его всегда было слишком мало. Я готов был проглотить их все.
Сквозь дым пламя отбрасывало блики на зверей, Иова и ковчег... Создавалось
фантастическое впечатление.
Из-за того что я не говорил по-английски, я мог полностью предаться созерцанию...
Старик жевал медленно. Мадам Мерривин приходила после всех. Она одевала
Джонкинда. Устраивала его на стуле, отодвигала посуду, особенно ножи, просто
удивительно, что он еще не выколол себе глаз... Или, всегда такой ненасытный, не сожрал
маленький кофейник и не сдох от этого... На Нору, хозяйку, я смотрел украдкой, я слушал
ее, как песню... Ее голос, как и все остальное, был исполнен нежности... В ее английском
меня волновала музыка, все как бы танцевало вокруг среди пламени. В общем, я был чемто
похож на Джонкинда, я тоже был в оглушенном состоянии... Я впал в слабоумие, я
позволил себя околдовать. Со мной было все ясно. Эта сука, должно быть, прекрасно все
чувствовала! Все женщины одинаковы. Она была не лучше других. "Ну скажи же! Что с
тобой, Артур? Ты не проглотил жука? Ты не заболел? Скажи, нет? Ты не в себе! Ты
улетаешь, дурачок? Чурбан не в себе. Чурбан ты мой! Проснись, недоделок! Приди в себя,
идиот! Уже без двух минут четверть!.." Иначе и быть не могло, я мгновенно каменел...
Съеживался в комок. Конечно! Свершилось! Заткни хлебало!
Мне следовало быть начеку, сдерживать свое воображение, здешняя местность, бураны
и вездесущие облака слишком располагали к мечтаниям. Нужно было скрываться,
прятаться под броню. Часто я спрашивал себя: как она могла выйти замуж за подобного
червяка? хорька с тростью? Это с трудом укладывалось в голове! Какая кляча, какой урод,
старая щеколда! В постели его наверняка можно было испугаться! Я за него не дал бы и
двадцати су! Ладно, в конце концов, это его проблемы!..
Она все время приставала ко мне, хотела, чтобы я заговорил: "Good morning, Ferdinand!
Hello! Good morning!" Я был смущен... Она так мило гримасничала... Сколько раз я мог
клюнуть! Но всякий раз старался отвлечься... Я снова прокручивал все, что было... Снова
передо мной вставал Лавлонг, Горлож, все вместе!.. Было от чего блевануть! Мамаша
Меон! Шакья-Муни!.. Мне оставалось лишь сопеть носом, который у меня всегда был
вымазан дерьмом! Я бормотал про себя... "Говори, говори, давай еще, моя лангуста! Ты
меня не проймешь... Ты можешь растягивать свою мордашку в улыбке, как дюжина
лягушек! Я не поддамся!.. Я уже достаточно возбудился, гарантирую, у меня там просто
колонна"... Я снова вспоминал своего доброго отца... его задвиги, его трепотню... все это
дерьмо, ожидавшее меня, предстоящую работу, всех чертовых покупателей, круглые
столики, лапшу, доставки... хозяев! Как мне били морду! Пассаж!.. Желание проучить их
пронизывало меня до самых печенок... Меня сводило судорогами от воспоминаний! До
самой дырки в заднице!.. Я приходил в такую ярость, что сдирал с себя целые куски
кожи... Я уже ни на что не был способен. Эта краля меня не получит! Возможно, она
добрая и замечательная... Но будь она еще в сотни тысяч раз ослепительнее и
восхитительнее, я не сдвинусь с места! Не пророню ни единого вздоха! Пусть она обдерет
себе кожу с задницы и нарежет ее ремешками, чтобы мне понравиться, пусть она обернет
их себе вокруг шеи, как серпантин, пусть она отрежет себе три пальца на руке, чтобы
засунуть их мне в жопу, пусть она купит себе дырку из чистого золота, я не заговорю!..
Никогда!.. Ни одного поцелуя!!! Не стоит того! Все это уже было! Я предпочитал смотреть
на ее старикана, рассматривать его рожу... это меня отвлекало!.. Я занимался
исследованиями... Его физиономия была усеяна красноватыми бородавками, похожими на
капли крови... Уши и нижнюю часть щек закрывали вьющиеся штопором жесткие волосы
морковного оттенка... Как же ему все-таки удалось уломать красотку?.. Наверняка деньги
здесь ни при чем... Тогда ошибка?.. Женщины же всегда торопятся. Это толкает их
невесть на что... Им сгодятся любые отбросы... Совсем как цветам... Самым прекрасным -
самый вонючий навоз!.. Сезон длится не так долго! Хи! К тому же они все время врут! Я
мог бы привести ужасные примеры! Никогда не останавливаются! Это их аромат! Такова
жизнь...
А если бы я заговорил? Она тотчас бы заморочила мне голову! Это было ясно как
день... Я бы сразу запутался... Во всяком случае то, что я не раскрывал рта, вырабатывало
во мне характер.
В классе месье Мерривин убеждал меня, старался, привлекал к работе всех учеников,
чтобы заставить меня заговорить. Он писал фразы печатными буквами на черной доске...
Их было легко разгадать... а потом внизу перевод... Мальчишки все время повторяли одно
и то же, много раз... хором... дружно... Тогда я широко открывал рот и делал вид, что
сейчас... Я ждал, пока что-нибудь выйдет... Ничего не выходило... Ни слога... Я закрывал
рот... Попытка была закончена... Меня оставляли в покое на 24 часа... "Hello! Hello!" -
снова и снова приставал ко мне этот капуцин, ужасно раздраженный и огорченный... Я
уже начинал злиться по-настоящему... Я бы с удовольствием заставил его проглотить его
длинную трость... Насадил бы его на вертел... или подвесил бы на окне... А! в конце
концов он это почувствовал... Он перестал упорствовать. Он угадал мои настроения... Я
хмурил брови... Ворчал, когда слышал свое имя... Я больше не снимал пальто, даже в
классе, и даже спал в нем...
Мерривин держался за меня, у него в классе было не густо. Он не хотел, чтобы я
смылся и уехал до истечения шести месяцев. Он опасался моих выходок и занимал
оборонительную позицию...
В дортуаре мы вместе с другими мальчишками читали молитву... Все стояли на
коленях в ночных рубашках... Мерривин произносил что-то вроде заклятия, все
располагались вокруг него... А потом он отправлялся в свою комнату... и больше не
появлялся... Остальные, перебросившись парой слов, заваливались спать, торопясь
заняться онанизмом... Это согревало... А идиота Нора Мерривин закрывала в специальной
кровати с решеткой сверху. Он постоянно пытался убежать... иногда опрокидывал
кровать, потому что был лунатиком...
Я познакомился со странным мальчишкой, который мне отсасывал почти каждый
вечер. Мне повезло больше, чем другим... он был падок на это и смешил всю комнату
своими выходками... Он сосал еще двоих... изображал собаку... Ав! Ав! Так он лаял. Он
ковылял, как песик, ему свистели, он подбегал, ему нравилось, когда им командовали...
Вечерами во время сильных ураганов, когда все под нашими окнами как будто
проваливалось в пропасть, мы заключали пари по поводу фонаря, потушит его ветер или
нет? Фонарь, подвешенный на столбе, громко скрипел. Я разбивал пари, имбирь,
шоколадки, картинки, окурки сигарет... даже огрызки сахара... три спички... Мне
доверяли... Все это складывалось на мою кровать... "собака ав-ав" часто выигрывал... Он
чуял шквалы... Накануне Нового года начался такой циклон, что фонарь в тупике был
вдребезги разбит. Я навсегда запомнил это... Все пари пожирали я и "ав-ав".
Отдавая дань моде и традициям, в полдень все надевали спортивные костюмы в
зеленую и желтую полоску, шапочки "ad hoc"; то и другое было украшено нашивками с
гербами колледжа... Я лично не очень стремился вырядиться в маскарадный костюм, а
потом, должно быть, подобный наряд дорого стоил... Особенно башмаки на шипах... Я не
был настроен играть в бирюльки... В моем будущем для игр места не было... Этот жанр
создан специально для сопливых полудурков...
Сам старик Мерривин сразу после завтрака вылезал из своей сутаны, надевал пеструю
куртку - и фрр!.. понеслось... Он сразу же становился игривым до неузнаваемости... скакал
как козел с одного конца участка на другой... Под ливнями и ураганами он чувствовал
себя прекрасно... Этот костюм арлекина производил на него магическое действие... Он
был забавен, настоящий живчик!
Англичане смешны, у них нелепый вид - помесь священника со школяром...
Двусмысленность - их вторая натура... Они ее любят... Ему ужасно хотелось, чтобы мне
тоже купили ливрею и одели чемпионом "Meanwell College"! Чтобы я больше не позорил
их ряды на прогулке, на футболе... Он даже показал мне письмо, которое писал моему
отцу по этому поводу... Может, он хотел немного заработать? Небольшой бизнес? Было
что-то подозрительное в том, как он настаивал... Увидев это послание, я и глазом не
моргнул... Я лишь ухмыльнулся... "Посылай, посылай, старый хрыч, ты плохо знаешь моих
родителей!.. Они любят деньги гораздо больше, чем спорт..." Конечно, он этого не
понимал!.. И продолжал стараться... Они будут тянуть... откладывать!.. Это будет
забавно!..
Теперь после завтрака больше не было ни молитв доброму Господу, ни завываний!..
Все собирались... и по двое взбирались на холм рядом с нами, совершенно размокший,
крутой, ползли через нагромождение оврагов... Шествие колледжа замыкал я вместе с
мадам Мерривин и идиотом, он шел между нами... Мы несли его лопатку и ведро, чтобы
он мог делать куличи из грязи, большие, разлезавшиеся. Это его немного успокаивало...
Не было ни зонтиков, ни плащей... Ничего, чтобы защититься от ливней... Если бы не
грязь, тяжелая, как свинец, нас унесло бы к птицам...
Во время футбольного матча я занимал удобную позицию, защищал ворота... Это
позволяло мне думать... Я не любил, чтобы меня беспокоили, и пропускал почти все... По
свистку сопляки бросались в свалку, вспахивали грязь, выворачивая ноги, сцеплялись в
ком и катались по глине, падали, залепляли себе глаза и волосы грязью... К концу занятия
это уже были не наши мальчики, а настоящие ошметки грязи, глиняные комья... с которых
свисали куски птичьего помета. Чем плотнее и гуще облепляла их грязь, тем более
счастливыми и довольными они казались... Они излучали счастье сквозь слипшуюся
ледяную корку.
Они страдали только от одного - от отсутствия соперников... Соперников найти было
трудно, особенно поблизости. По правде сказать, единственной командой, каждый
четверг выступавшей против нас, были мальчишки из благотворительного заведения
"Pitwitt Academy", находившегося за мостом через Струд, группка жалких прыщавых
брошенных ублюдков... Они были ужасно тощие, еще легче, чем наши... Казалось, они
вообще ничего не весили, с первого же мало-мальски сильного удара их уносил ветер, они
улетали вместе с мячом... Чтобы они не падали, их приходилось поддерживать... Им
забивали двенадцать мячей против их четырех... Регулярно. Это вошло в привычку... При
малейшем недовольстве и ропоте с их стороны мы, не колеблясь ни секунды, задавали им
ужасную трепку... Так уж было заведено... Если они начинали бить по воротам немного
чаще, чем обычно, наши мальчишки становились жестокими... Они орали, что их
обманули... и отыскивали виноватых... Потом затевали драки... вечером, вернувшись
домой они дружно это обсуждали... после молитвы, когда старик запирал дверь, минут
пять переругивались... Виноват был Джонкинд... Пенальти был назначен из-за его
выходок... Он получал взбучку... и основательную... Решетку поднимали, его вытряхивали
из кровати, растягивали на полу, как краба, и десять человек принимались сильно
хлестать его ремнями, даже пряжками... Если он орал слишком громко, на него
наваливали матрац, и все начинали по нему прыгать, ходить и топать... Напоследок его
хорошенько трахали все по очереди, чтобы научить хорошим манерам... до того, что он
уже не мог издать ни одного звука...
На следующий день он не стоял на ногах... Мадам Мерривин была очень озадачена, она
не могла понять своего слюнявчика... Он не повторял: "No trouble!.." Он валился за
столом в классе... Еще три дня он был совершенно невменяем... Но он был неисправим,
его нужно было связывать, чтобы он вел себя спокойнее... Его нельзя было подпускать к
воротам... Как только он видел приближающийся мяч, он переставал владеть собой и
бросался в ворота, увлекаемый своим безумием, прыгал на мяч, вырывал его у вратаря...
Он убегал с ним раньше, чем его успевали остановить... В эти минуты он действительно
становился одержимым... Он бежал быстрее всех... "Ура! Ура! Ура!.." - вопил он и бежал
без остановки до самого подножия холма, догнать его было трудно. Он врывался в город.
Часто его ловили в лавках... Он бил витрины. Сбивал вывески... В него вселялся демон
спорта. Его причуды становились опасными.
В течение трех месяцев я не проронил ни звука; я не сказал ни "ух"! ни "ах"! ни "уф"!..
Не сказал "yes"... Не сказал "no"... Я не сказал ни слова!.. Это было геройством... Я ни с
кем не говорил. Я чувствовал себя просто прекрасно...
В дортуаре продолжались коллективные занятия онанизмом... Сосали... Меня очень
интересовала Нора... Но это были лишь фантазии...
С января по февраль стоял ужасный холод и такой сильный туман, что едва находили
дорогу, когда возвращались с тренировки... Ориентировались на ощупь.
Старик оставил меня в покое, он больше не приставал ко мне. Он понял мою натуру...
Он надеялся на мой здравый смысл... Что я начну занятия попозже, постепенно... Но это
меня не интересовало... Предстоящее возвращение в Пассаж нагоняло на меня тоску. Я
дрожал от мысли об этом уже за три месяца вперед. Стоило мне подумать об этом. Как у
меня начинался жар... Черт побери! Снова придется говорить.
Физически мне не на что было жаловаться, с этой точки зрения я прогрессировал. Я
еще больше окреп... Мне все прекрасно подходило: суровый климат, низкая температура...
Я стал от этого еще сильнее, если бы мы лучше жрали, я стал бы здоровым, как атлет... Я
бы всех тогда сбросил вниз.
Тем временем прошли две недели... Вот уже четыре месяца, как я молчал. Тогда
Мерривин как будто внезапно испугался... Однажды после полудня, возвратившись после
занятий спортом, я увидел, как он схватил бумагу и начал судорожно писать моему отцу...
Идиот... Ах! ничего лучше он придумать не мог!.. Когда прибыл почтальон, я получил
целых три письма, очень сжатые, которые показались мне крайне мерзкими... сплошь
напичканные, нашпигованные тысячами угроз, ужасных проклятий, оскорблений на
греческом и латыни, категорическими требованиями... упреками, различными
анафемами, бесчисленными ругательствами... Он расценивал мое поведение как адское!
Апокалиптическое!.. Я был уничтожен!.. Он посылал мне ультиматум: я должен был
сейчас же погрузиться в изучение английского языка, во имя строжайших принципов,
самых ужасных жертв... тысяч лишений, длительный страданий, и все только ради моего
спасения! Эта грязная тварь Мерривин был жалок, ужасно смущен, ужасно взволнован изза
того, что спровоцировал весь этот поток... Ему это удалось! Теперь оковы были
порваны... Это был настоящий беспредел!.. Я почувствовал отвращение, которое
невозможно описать, когда снова увидел на столе все гадости своего папаши, черным по
белому... В письменном виде это было еще отвратительнее...
Он оказался порядочной сволочью, этот мудило Мерривин! Еще гаже, чем все эти
мальчишки, вместе взятые! И еще более тупой и упрямый... Я был уверен, что он не
замечает меня через свои очки.
Если бы он вел себя тихо и спокойно, я бы остался на шесть месяцев, как
договаривались... А теперь, когда он все испортил, это стало вопросом недель... Я
замкнулся в молчании. Он меня ужасно раздражал... Если я уеду, ему же хуже... Для его
заведения это было разорением! Он сам этого хотел, сам спровоцировал! Дела в
"Meanwell College" далеко не процветали... Даже со мной спортивная команда была
неполной. Он не закончит сезон.
После новогодних каникул четверо не вернулись... Команда колледжа уже не могла
играть в "football", даже если выпустить на поле Джонкинда... Колледж не мог больше
существовать... Оставалось восемь сопляков... Он постепенно разорялся... "Питвиты" все
больше наглели, даже при том, что были легче перышка и в два раза меньше питались...
Все уезжали... Они уже не боялись поражения... Колледж едва держался... Футбола уже не
было, это упадок!.. Старика от этого пробрал понос!.. Он еще делал какие-то усилия.
Спрашивал меня по-французски... не хочу ли я ему что-нибудь сказать, пожаловаться... Не
обижают ли меня мальчишки?.. Этого только не хватало! Не слишком ли у меня мокрые
башмаки?.. Может, мне готовить отдельно?.. Я бы не прочь, но мне было стыдно перед
Норой изображать капризника и идиота... На самом деле самолюбие важнее... Раз решил,
нужно держаться... По мере того как они теряли учеников, я становился все более
необходимым... Мне делали тысячи авансов... улыбались... заискивали... Мальчишки из
кожи вон лезли... Маленький Джек, тот, что по вечерам изображал собаку, приносил мне
конфеты... и даже листочки кресс-салата, крошечные... с привкусом горчицы... жесткие,
как ости... они торчали из заплесневевших ящиков на подоконниках...
Старик убедил их всячески мне угождать... Чтобы удержать меня хоть до Пасхи... это
был вопрос спорта, чести колледжа... если я уеду раньше, команда пропадет... она больше
не сможет играть с "Питвитами"...
Чтобы еще более облегчить мне жизнь, меня освободили от учебы. В классе всех я
развлекал... Все время хлопал партой... Смотрел в окно на туман и на движение в порту...
Я щелкал каштаны и орехи, играл в морской бой... стр
...Закладка в соц.сетях
