Жанр: Драма
Евангелие от иисуса
...нает, где
оно, это логово, он туда как раз и направляется. Он понятия не имеет, что будет
там делать, но словно бы хочет объявить всем и каждому: Вот он я, - и спросить
вышедшего ему навстречу: Чего ты хочешь? Покарать? Простить? Забыть? Так же, как
в свое время родители его, он остановился у гробницы Рахили, помолился и
двинулся дальше, чувствуя, что сердце колотится все сильнее. Вот первые домики
Вифлеема, куда в еженощных снах его врываются посланные Иродом воины и с ними -
его отец, но, по правде говоря, даже не верится, что такие ужасы могли твориться
под этим небом, по которому проплывают облачка столь тихие, столь белые, будто
сам Господь выказывает им свое благорасположение; на этой земле, нежащейся на
солнце, так что невольно хочется сказать: "Ах, да забудем все это, не будем
выкапывать кости прошлого", и, прежде чем женщина с ребенком на руках появится у
ворот одного из домов и спросит: "Кого ты ищешь?" - повернуть назад, сделать
так, чтоб простыли следы, которые привели нас сюда, да уповать на то, что
неостановимый ход времени скоро припорошит густой пылью и последнюю память о тех
событиях. Поздно, слишком поздно. Еще мгновение назад мошка могла бы спастись,
метнуться прочь, но если коснулась она хоть самым краешком клейкой нити, то, как
ни бейся, как ни маши ставшими бесполезными крылышками, ничто уже не поможет, и
чем яростней будешь метаться, стремясь высвободиться, тем больше будешь
запутываться в паутине, пока наконец не выбьешься из сил и не поймешь в
смертельном оцепенении, что спасения нет и пощады не будет, даже если паук
побрезгует столь ничтожной добычей. И для Иисуса мгновение, когда он еще мог
спастись, минуло. Посреди городской площади, под раскидистой смоковницей, стоит
нечто невысокое, кубической формы, и не надо с особой пристальностью
вглядываться в нее, чтобы понять: это гробница. Иисус приблизился, медленно
обошел ее кругом, остановился, читая полустершиеся надписи на одной из граней,
и, свершив все эти действия, понял, что нашел то, что искал. Пересекавшая
площадь женщина, ведя за ручку ребенка лет пяти, замедлила шаги, с любопытством
воззрилась на чужака и спросила: Ты откуда? - добавив, как бы в оправдание
своего любопытства: Вижу, не местный. Я из Назарета Галилейского. У тебя здесь
что, родня? Нет, я был в Иерусалиме и решил заодно взглянуть на Вифлеем. Так ты,
значит, просто мимо шел? Да, к вечеру, когда зной спадет, вернусь в Иерусалим.
Женщина подняла ребенка на руки и, произнеся: Господь да пребудет с тобою, -
собиралась уж было идти своей дорогой, но Иисус удержал ее, спросив: А кто тут
похоронен? Женщина покрепче прижала ребенка к себе, словно защищая от опасности,
и ответила: Двадцать пять маленьких мальчиков, убитых много лет назад. Сколько?
Я ж говорю, двадцать пять. Лет сколько? А-а, уж четырнадцатый пошел.
Действительно много. Столько же примерно, сколько тебе на вид. Я про тех, кого
тут убили. Один из них был мой брат. Твой брат тоже лежит здесь? Да. А это на
руках у тебя сын? Да, первенец. А за что же убили этих мальчиков? Не знаю, мне в
ту пору было семь лет.
Но ты наверняка слышала об этом от родителей или еще от кого-нибудь из взрослых.
Да что там "слышала", я своими глазами видела, как убивали. И брата твоего тоже?
И брата моего тоже. Кто же это сделал? Пришли воины царя Ирода, схватили и
поубивали всех мальчиков до двух лет. И неизвестно за что? До сих пор
неизвестно. А когда Ирод умер, отчего же вы не пошли в Храм, не попросили
священников узнать? Не умею тебе сказать. Я бы еще понял, будь это римляне, но
должна же быть какая-то причина, чтобы царь посылал войско убивать собственных
своих подданных, да притом еще малолетних. Нам не дано постичь царской воли,
спаси и сохрани тебя Господь. Мне-то ведь уж не два года. В смертный час каждому
два года, промолвила женщина и двинулась своей дорогой. Иисус, оставшись один,
опустился на колени у могильного камня, закрывавшего гробницу, достал из котомки
остатки уже зачерствевшего хлеба, раскрошил его у входа, точно влагая в
невидимые рты невинно убиенных младенцев. В этот миг из-за ближайшего угла вышла
женщина, но другая - совсем уже старая, сгорбленная, опиравшаяся на клюку и
полуслепая. Но все же слабыми своими глазами она заметила, что делает незнакомый
отрок, остановилась, вглядываясь, а Иисус поднялся, склонил голову, словно моля
даровать душам несчастных этих мальчиков покой, и, хоть привычно было бы
употребить здесь слово "вечный", мы этого не сделаем, ибо, когда однажды
попытались представить себе, что же это такое - покой, который будет длиться
целую вечность, - воображение отказало нам. Иисус, окончив молитву, стал
озираться по сторонам, увидел слепые стены, затворенные двери и - остановившуюся
поодаль древнюю старуху в одежде невольницы, старуху, которая, опираясь на
клюку, являла собой наглядный ответ на третью часть знаменитой загадки: "Какой
зверь ходит утром на четырех ногах, днем - на двух, а вечером - на трех?",
некогда загаданной сфинксом премудрому Эдипу, который ответил:
"Человек", не подумав или не вспомнив о том, что далеко не всякий человек
доходит до полудня жизни и в одном лишь Вифлееме число таких людей составило
двадцать пять. А старуха бредет, ковыляет, подходит все ближе, и вот уж
оказалась вплотную к Иисусу, вытянула шею, чтобы получше разглядеть его,
спрашивает:
Ищешь кого? Тот ответил не сразу, ибо истина состояла в том, что искал он и
нашел уже не "кого", а "что", лежащее в двух шагах, да и раньше-то с натяжкой
подпадавшее под понятие "люди" - так, мелочь, сосунки да сопляки в перепачканных
пеленках, - а потом вдруг нагрянула смерть и превратила их в исполинов, которым
ни один гроб не по росту, любой склеп тесен и которые, если есть на свете
правда, каждую ночь возвращаются в мир, показывают свои смертельные раны -
отворенные клинками мечей двери, через которые вышли они в небытие. Нет, ответил
Иисус, никого я не ищу. Но старуха не ушла, а словно бы ждала, не скажет ли он
еще что-нибудь, и от этого ожидания слова, о которых он и не думал, сами собой
сорвались с его уст: Я родился здесь, за городом, в пещере, вот и пришел
взглянуть. Старуха отступила на шаг, давшийся ей нелегко, вперила в него
пристальный, насколько ей по силам это было, взгляд и дрогнувшим голосом
сказала:
Ты, как тебя зовут, откуда идешь, кто твои родители?
На вопросы, заданные рабыней, отвечать необязательно, но уважение к преклонным
летам женщины, пусть даже и столь низкого звания, видно, было у него в крови:
старикам, кто бы они ни были, отвечать следует всегда, ибо, принимая в расчет
то, как мало времени отпущено им на их вопросы, мы поступим крайне жестоко,
оставив вопросы эти висеть в воздухе, тем более что, может статься, мы одного из
них только и ждали. Меня зовут Иисус, я из Назарета Галилейского, отвечал он, и
ничего другого с тех пор, как ступил он за порог отчего дома, не произносил еще.
Старуха шагнула вперед, вернувшись на прежнее место: Кто родители твои, как их
зовут? Отца - Иосиф, мать - Мария. Который тебе год? Четырнадцатый. Старуха
посмотрела по сторонам, словно ища, куда бы присесть, но площадь в Вифлееме
Иудейском - это вам не парк Сан-Педро-де-Алкантара, где такие удобные скамейки и
такой чудесный вид на замок, здесь садятся прямо на землю, в пыль, в лучшем
случае - на приступочку у двери, или, если пришли на могилу, - на камень,
специально положенный для того, чтобы могли отдохнуть и перевести дух живые,
пришедшие поплакать над дорогими сердцу усопшими, или, как знать, для того,
чтобы восставшие из могил тени могли пролить слезы, не выплаканные при жизни,
как в случае с Рахилью, чья гробница совсем неподалеку, и истинно было сказано:
"Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет", и не надо
обладать мудростью Эдипа, чтобы увидеть - место соответствует обстоятельствам, а
плач - причине, вызвавшей его.
Старуха, кряхтя, стала усаживаться на камень, и Иисус даже сделал движение ей
помочь, но не успел - все, что делаем мы не от чистого сердца, всегда
запаздывает, - и, примостившись наконец, сказала: Я тебя знаю. Обозналась,
отвечал Иисус, я здесь впервые, а в Назарете ни разу тебя не встречал. Первыми
руками, прикоснувшимися к тебе, были руки не твоей матери, а мои. Как же это
может быть? Меня зовут Саломея, я повитуха, и это я принимала тебя. В одно
мгновение, доказывая правоту недавнего нашего утверждения о том, что движения,
идущие не от сердца, всегда запаздывают и, стало быть, характерологической
особенностью движений искренних является их своевременность, Иисус преклонил
колени перед старой рабыней, нечувствительно побужденный к этому то ли
любопытством, граничившим с радостным изумлением, то ли долгом обычной
учтивости, - и как же не выразить признательность той, кто, проявив наивысшую в
тех обстоятельствах ответственность, извлекает нас оттуда, где мы ощущаем бытие,
еще не отягченное сознанием и памятью, и выпускает в жизнь, без нее немыслимую.
Но мать никогда не говорила мне про тебя, сказал Иисус. А что тут было говорить?
Родители твои появились в доме моего хозяина, попросили помощи, он и послал
меня, потому что у меня в таких делах есть опыт. И было это как раз во время
избиения младенцев, тех, что покоятся в этой могиле? Именно так, и тебе повезло,
тебя не нашли, иначе лежал бы рядом с ними. Потому что мы спрятались в пещере?
Да, но также и потому, может быть, что вы успели убежать: когда я пришла
проведать родильницу и младенца, пещера уже была пуста. А отца моего ты помнишь?
Еще бы не помнить: он был в ту пору молод, высокий, статный такой мужчина, и
видно, что человек хороший. Он умер.
Жалко, мало пожил, а ты-то, старший в семье, почему оставил мать, она ведь,
надеюсь, жива? Я хотел увидеть места, где родился, и потом хотел узнать про этих
убитых детей. Одному Богу известно, за что их поубивали всех, ангел смерти,
приняв обличье Иродовых воинов, спустился к нам в Вифлеем и обрек их. Значит,
была на то воля Божья. Я всего лишь старуха рабыня, но давно живу на свете и с
самого рождения слышу: что бы ни творилось, какое бы мучительство ни учиняли
люди друг над другом, происходит это лишь по Божьей воле.
Так сказано в Завете. Я могу понять, что Господь не сегодня-завтра захочет моей
смерти, но за что ж было убивать невинных младенцев? День твоей кончины
определит Господь, а их этой смерти обрек человек. Видно, слабосильна десница
Господа, раз не сумела отвести нож от обреченного на заклание. Не богохульствуй,
женщина. Я ничего не знаю, а стало быть, и хулы ни на кого изречь не могу.
Сегодня в Храме я слышал, что всякое, даже самое пустячное деяние человеческое
предопределено Божьим промыслом и волен человек лишь в одном - получать кару.
Меня карают как раз не потому, что я вольна, а потому, что рабыня, сказала
старуха.
Иисус промолчал. Он едва ли слышал последние слова Саломеи - ослепительным лучом
света, хлынувшего в темную комнату сквозь внезапно распахнувшиеся ставни,
осенила его мысль: человек - это всего лишь игрушка в руках Бога, до скончания
века обреченный делать лишь то, что угодно Богу, причем и когда думает, что
всецело повинуется ему, и когда уверен, что противоречит.
Солнце клонилось к закату, тень от смоковницы зловеще придвинулась уже к самым
его ногам. Иисус немного отступил, окликнул старуху, и та с трудом подняла
голову. Чего тебе? Отведи меня в ту пещеру, где я родился, или, если не можешь,
объясни, как найти ее. Мне и вправду трудно идти, сил нет, но без меня ты ее не
сыщешь. Далеко она? Недалеко, да там много пещер, и все вроде одинаковые. Тогда
пойдем. Ладно уж, пойдем. Люди, которые в тот день видели старую Саломею рядом с
незнакомым юношей, спрашивали друг друга, что свело их вместе. Никто так этого и
не узнал, потому что старуха хранила молчание в продолжение тех двух лет, что
еще отмерены ей были судьбой, а Иисус никогда больше не бывал в краю, где
родился. На следующий день после их встречи старуха отправилась в пещеру, где
оставила Иисуса, - и никого там не нашла. В глубине души она была к этому
готова. Найди она его там, говорить бы им друг с другом все равно было бы не о
чем.
Немало уже было говорено о том, что жизнь наша сплетена и соткана из совпадений,
но почти никогда не упоминается о тех встречах, что изо дня в день происходят в
ней, и это странно, ибо именно встречи определяют и направляют ее, жизнь то
есть, хотя в защиту такой, с позволения сказать, ущербной перцепции жизненных
возможностей можно выдвинуть следующий аргумент: встреча, строго говоря, есть
некое совпадение, из чего, разумеется, вовсе не следует, будто всякое совпадение
есть встреча. В нашем евангелии преобладают совпадения, но в жизни самого
Иисуса, которой уделяем мы - особенно с того ее часа, когда он ушел из родного
дома, - внимание исключительное, не было недостатка и во встречах. Оставляя в
стороне злосчастный эпизод с обобравшими его разбойниками, поскольку
последствия, которые может иметь эта встреча, еще неразличимы в дымке ближайшего
и отдаленного будущего, скажем, что в первом своем самостоятельном странствии
Иисусу везло на встречи: были они и часты и удачны - вспомнить хоть самой
судьбой посланного ему милосердного фарисея, благодаря которому наш отрок не
только сумел утолить снедавший его голод, но и провел за этим занятием ровно
столько времени, сколько нужно было, чтобы появиться во Храме не раньше и не
позже, а как раз тогда, когда там звучали речи, подготовившие, так сказать,
почву для вопроса, принесенного нашим героем из Назарета, вопроса, если помните,
об ответственности и о вине. Ревнители и знатоки строгих правил, по коим должно
строиться повествование, скажут нам, пожалуй, что следует чередовать - как это и
происходит в жизни - встречи важные и судьбоносные с тысячей других, не имеющих
почти или вовсе никакого значения, дабы герой наш не превратился в глазах
читателей, буде таковые найдутся, в существо исключительное, с которым ничего
пошлого и обыденного случиться не может. Скажут еще, что только так достигнет
повествование главной своей цели и столь желанного эффекта жизнеподобия, ибо,
если выдуманного и описанного эпизода не было и не могло быть в реальной
действительности, надо сделать так, чтобы эпизод этот хотя бы походил на
истинное происшествие, хотя бы казался таковым, чего никак нельзя сказать о
только что изложенной нами и самым вопиющим образом обманывающей доверие
читателей истории о том, как Иисус, не успев появиться в Вифлееме - здрасьте
пожалуйста! - тут же нос к носу сталкивается со старой повитухой, своими руками
принимавшей его, словно бы встреча и давший ему первоначальные сведения разговор
с другой женщиной, намеренно подставленной ему автором, - помните, та, с
ребенком на руках? - и так уж не преступали все мыслимые границы достоверности.
Но самое невероятное еще впереди: как, скажите, поверить в то, что старуха
Саломея проводила Иисуса до пещеры и там оставила его по его просьбе: А теперь
иди, я побуду один в этих темных стенах, я хочу услышать свой первый крик в
безмолвии, поскольку давным-давно замерло эхо этого младенческого крика, -
именно эти слова Иисуса, вроде бы услышанные старухой, здесь и приводятся, хотя
они уж просто демонстративный вызов правдоподобию, и, будь автор мало-мальски
здравомыслящим человеком, не записывать он должен был бы их, а приписывать -
приписывать несомненному старческому слабоумию Саломеи. Так или иначе, но она
поплелась прочь, неуверенно передвигая дряхлые ноги, пошатываясь, ощупывая перед
тем, как сделать шаг, землю своей клюкой, которую держала обеими руками, и,
право слово, достойно поступил бы наш герой, если бы помог добраться до дому
несчастной старухе, пошедшей ради него на такую жертву, но все мы в юности
себялюбивы и высокомерны, и почему бы Иисусу надо отличаться от своих
сверстников?
А он сидит на камне, и стоящая рядом коптилка слабо озаряет бугристые неровные
стены, высвечивает более темное, выжженное пятно на месте очага. Он сидит,
бессильно свесив тонкие руки; лицо его серьезно. Я родился здесь, думает он, я
спал в этих яслях, родители мои сидели на том камне, где сижу сейчас я, здесь
прятались мы, пока в Вифлееме воины Ирода избивали младенцев, и, как бы ни
старался я, мне не услышать свой первый младенческий крик, не услышать и то, как
кричали перед смертью дети, как стенали их родители, у которых на глазах
свершалось это, - ничто не в силах нарушить тишину пещеры, где сошлись конец и
начало, отцы платят за грехи прошлые, дети - за будущие, так объяснили мне в
Храме, но если жизнь есть приговор, а смерть - правосудие, то, значит, никогда
еще не бывало в мире никого невинней тех вифлеемских младенцев, что погибли ни
за что, и никого не будет виноватей моего отца, промолчавшего, когда надо было
говорить, и теперь, даже если в жизни своей не свершу я больше ни единого греха,
вина эта доконает меня, человека, которому сохранили жизнь для того, чтобы знал
он, ценой какого преступления куплена она. Он поднялся в полумраке пещеры,
словно собираясь бежать, но сделал всего два неуверенных шага - и ноги его
внезапно подкосились, руки взметнулись к глазам, чтобы успеть сдержать
навернувшиеся на них слезы. Бедный мальчик: словно от нестерпимой боли, он
извивается и корчится на земле, в пыли, он угрызается виной за деяние, которого
не совершал, но главным виновником которого, пока жив, будет считать себя, и
вина его неизбывна, неискупима. Забегая вперед, скажем, что поток этих
мучительных и не принесших облегчения слез навсегда останется в глазах Иисуса
влажным, скорбным отблеском, и будет постоянно казаться, что он только недавно и
неутешно плакал. Время шло, и шло к западу солнце, удлинялись тени, возвещая
пришествие иной, всеобъемлющей тени, которой окутает мир близкая уже ночь, и
даже в самой пещере заметны стали эти перемены: сгущался мрак, сгрызая крохотную
миндалину, трепетавшую на кончике фитиля - ясно, кончается масло, - точно так же
будет, когда погаснет солнце и люди станут говорить друг другу: Что-то плохо
видно, и невдомек им, что глаза-то им больше ни к чему. Иисус спит, сдавшись на
милость скопившейся за последние дни усталости, ибо слишком много всякого
случилось за это время - и мученическая смерть отца, и полученный от него в
наследство кошмарный сон, и то, что мать смиренно подтвердила ужасную истину, и
трудный путь в Иерусалим, и наводящий страх Храм, и безжалостные слова книжника,
и приход в Вифлеем, и посланная судьбой встреча с повитухой, явившейся из глуби
времен, чтобы окончательно развеять последние сомнения, - и ничего
удивительного, что измученное тело погрузилось в сон, взяв с собой и истомленный
дух, но тот уже зашевелился и во сне ведет тело в Вифлеем, и там, посреди
площади, звучит признание в ужасающей вине: Я, говорит дух устами тела, я тот,
кто навлек смерть на сыновей ваших, судите меня, обреките тело мое - вот оно,
перед вами, тело, которое я одухотворяю и одушевляю, - любым пыткам, самой лютой
казни, ибо известно, что лишь через страдания, претерпеваемые плотью, обретет
дух спасение и награду. Видит во сне Иисус матерей вифлеемских с убитыми
сыновьями на руках, и лишь одна прижимает к груди живого младенца: это та, кого
первой встретил он на площади, и это она отвечает ему: Раз ты не можешь вернуть
им жизнь, лучше уж молчи, - пред лицом смерти не нужны слова. Как скомканная и
смятая туника на дне дорожной сумы, скрывается в самом себе смятенный дух,
предает покинутое им тело на суд матерей вифлеемских, но Иисус не узнает, что
может нетронутой унести оттуда бренную свою оболочку, ибо женщина - та самая, с
живым ребенком на руках - только приготовилась сказать ему: Ты невиновен,
уходи, - как вдруг нечто, показавшееся ему ослепительной вспышкой, разорвало
мрак пещеры и он проснулся. Где я? - было первой его мыслью, и, с трудом подняв
взгляд с пыльной земли, он сквозь не просохшие еще слезы увидел перед собой
человека исполинского роста, и сначала померещилось, будто голова того объята
пламенем, однако он тут же понял, что в поднятой правой руке человек держал
горящий факел, пламя которого достигало свода пещеры, голова же, хоть и была
много ниже, все равно могла бы принадлежать самому Голиафу, однако в лице его не
было ничего свирепого или воинственного, а напротив - играла на губах довольная
улыбка: так улыбается тот, кто искал и нашел искомое. Иисус поднялся и отступил
к стене и теперь мог получше разглядеть этого великана, который вовсе и не был
такого уж неимоверного роста, а всего лишь на пядь был выше самого рослого
назаретянина: это был оптический обман, а без него, как известно, невозможны
были бы никакие чудеса и сверхъестественные явления, и вряд ли открытие это
принадлежит лишь нашему времени, и, родись Голиаф чуть попозже, он простонапросто
играл бы в баскетбол, да и все. Ты кто? - спросил человек с факелом, но
видно было, что он всего лишь хочет завести разговор. Потом воткнул факел в
расщелину между камнями, прислонил к стене две принесенные с собой палки - одну
узловатую, давно служившую ему и отполированную его ладонями, а другую, должно
быть, только что срезанную и еще даже не очищенную от коры, - а сам уселся на
самый большой камень, поплотней запахнув просторный плащ, что был у него на
плечах. Иисус из Назарета, отвечал ему юноша. А тут чего сидишь, раз сам из
Назарета? Я родился здесь, в этой пещере, и вернулся в то место, откуда появился
на свет. На свет ты появился из такого места, куда вернуться уж при всем желании
не сумеешь. Двусмысленные слова эти заставили Иисуса смутиться и покраснеть.
Сбежал, что ли, из дому? - продолжал между тем незнакомец. Иисус, поколебавшись
немного, словно решал сам для себя вопрос, можно ли было счесть его уход из дому
бегством, ответил: Да. С отцом-матерью не поладил? Отца у меня нет. А-а, -
протянул человек, но Иисуса вдруг охватило странное и смутное ощущение, что
собеседнику его было известно и это, и не только это, а вообще все, что было им
сказано, и даже то, о чем речь еще не шла.
Что ж не отвечаешь на мой вопрос? На какой? Я спрашивал, были у тебя нелады с
родителями? Не твое дело.
Будешь дерзить - возьму тебя да высеку, тут тебя и сам Господь Бог не услышит.
Господь есть око и ухо, все видит, все слышит, а не все говорит оттого лишь, что
не хочет. Что ты, мальчуган, можешь знать об этом? Чему научили меня в синагоге,
то и знаю. А отчего ты считаешь, что Господь есть око и ухо, а не два глаза, не
два уха, как у нас с тобой? Оттого, что один глаз может обмануть другой, одно
ухо - другое, язык же - один.
Язык человеческий тоже может быть двуличен, может изрекать истину, а может -
ложь. Но Богу воспрещено лгать. Кто ж это ему воспретил? Он сам себе, а иначе
отрицал бы сам себя. А ты его видел? Кого? Бога. Я не видел, видели иные и
оповестили всех. Человек в молчании некоторое время разглядывал Иисуса, словно
отыскивая в нем черты сходства с кем-то, а потом сказал:
Верно, есть такие, кто якобы видел Бога, еще помолчал и добавил с лукавой
улыбкой: Но ты мне так и не ответил. Насчет чего? Насчет того, как ладил ты с
отцом и матерью. Я ушел из дому, чтобы увидеть мир. Уста твои обучены искусству
лгать, но я-то отлично знаю, кто ты таков: ты сын плотника по имени Иосиф и
пряхи по имени Мария. Откуда ты меня знаешь? Узнал в один прекрасный день и, как
видишь, не забыл. Объясни толком. Я пастух и уже много лет хожу в здешних краях
с овцами моими и козами, с баранами и козлами, покрывающими овец и коз, и
случилось мне быть здесь в ту пору, когда ты родился, в ту пору, когда избивали
младенцев в Вифлееме, так что знакомы мы с тобой давненько. Иисус, в ужасе
воззрившись на него, спросил:
Как зовут тебя? Моей пастве имя мое не нужно. Я же не агнец из твоего стада. Как
знать. Назови мне свое имя.
Если тебе это так уж важно, зови меня Пастырем, и этого довольно будет, чтобы я
пришел на твой зов. Возьми меня к себе в помощники, в подпаски. Я ждал, что ты
попросишь меня об этом. Ну так как? Что ж, беру тебя в паству свою. Человек
поднялся, взял свой факел и вышел из пещеры. Иисус следовал за ним. Была темная
ночь, луна еще не взошла. У входа в пещеру, еле слышно побрякивая колокольцами,
совсем тихо стояли овцы и козы, будто ждали, когда Пастырь их договорит со своим
новым помощником. Пастырь поднял факел, освещая черные головы, костистые хребты
коз, белесые морды и кудлатые бока овец, и сказал: Вот стадо мое, паси его и
следи, чтобы не пропал ни один из скотов этих. Присев у входа в пещеру, Иисус с
Пастырем поели черствого хлеба с сыром, потом пастух вынес из пещеры новую
палку, развел костерок и стал ловко вертеть ее над огнем, так что кора сама
стала сходить с нее длинными лоскутьями, потом обстругал, дал остыть немного и
снова сунул в огонь, сунул и тотчас вытащил - и так несколько раз, следя, чтобы
пламя не сожгло ее, а лишь опалило, сделав молодую ветку твердой и темной,
словно до времени состарившейся. Окончив работу, он протянул палку Иисусу с
такими словами: Держи, теперь прям и крепок твой пастуший посох, это третья твоя
рука. Хоть ладони у Иисуса были не такие уж нежные, удержать посох он не мог и
выронил его - тот жег руки. Как же Пастырь-то его держал, подумал он, но ответа
не нашел. Когда появилась наконец луна, они вошли в пещеру, стали устраиваться
на ночлег. Несколько овец и коз вошли с ними вместе, улеглись подле них.
Занималась первая заря, когда Пастырь растолкал Иисуса со словами: Хватит спать,
паренек, поднимайся, скотина моя проголодалась, а отныне и впредь ты будешь
водить ее на выпас, и в жизни еще не было у тебя дела важней. Медленно,
приноравливая шаги к спотыкливому семенящему ходу стада, двинулись они - пастух
впереди, подпасок позади - в прохладе ясной зари, не спешившей вызвать себе на
смену жаркое солнце, словно ревнуя к его сиянию, в котором мир представал точно
в первый день творения. Потом, уже много позже, из Вифлеема приковыляла на трех
нога
...Закладка в соц.сетях
