Жанр: Драма
Евангелие от иисуса
...имому котелка у нас
на плечах. Для нас это, видите ли, аргумент некорректный, поскольку никакие
кроманьонцы ни единым словом не упомянуты в Книге Бытия, а Иисус узнавал о
сотворении мира и человека именно и только из нее. Но мы, отвлекшись на эти
рассуждения, имеющие, впрочем, довольно непосредственное касательство к
Евангелию, писанием коего мы заняты, позабыли о своей обязанности следовать за
сыном плотника Иосифа в Иерусалим, а ведь он уже находится в виду города - без
гроша в кармане, но целый и невредимый, со стертыми в кровь ногами, но с
прежней, нимало не поколебавшейся за время долгого пути верой в сердце - точно
такой же, как и три дня назад, когда он ступил за порог отчего дома. Он здесь не
впервые и потому ликует умеренно - именно таких чувств должно ожидать от
человека набожного, которому его Бог уже или вот-вот будет хорошо знаком. С этой
горы, носящей название Гефсиманской, или - что то же - Масличной,
разворачивается перед ним, подобно сложным периодам искусно выстроенной речи,
чудесная картина, предстают во всей своей красе Храм, башни, дворцы и дома
Иерусалима, и город кажется так близок, что можно дотронуться до него рукой, но
с тем непременным условием, что мистический пламень достиг такого накала, что
горящий в этом жару человек в конце концов теряет различие между собственными
слабыми силами и неиссякаемой мощью мирового духа. Вечерело, солнце скатывалось
в сторону дальнего моря. Иисус стал спускаться в долину, думая, где будет он
ночевать сегодня - в самом городе или же вне его стен, как бывало раньше, когда
отец с матерью приводили его сюда на праздник Пасхи и они жили в одном из тех
шатров, которые благодетельным попечением городских властей разбиваемы были для
приюта паломников, причем, само собой разумеется, так, чтобы мужчины находились
отдельно от женщин, и правило это распространялось даже на малых детей. Когда же
он в первых сумерках приблизился к городским стенам, ворота уже закрывались, но
стража все же пропустила его, и, лишь вошел он, за спиной у него грохнули в
скобах тяжелые толстые брусья, и, будь на месте Иисуса человек с нечистой
совестью, из тех, кому повсюду мерещатся намеки на совершенные проступки и вины,
он подумал бы, что это захлопнулся капкан, железными своими клыками впившись в
намертво схваченную голень, или сам себе показался бы мухой, которую все туже
обматывает липкий кокон паутины. Но тринадцатилетний отрок не слишком отягощен
грехами, и грехи эти невольные, ибо не пришло еще время грабить или убивать,
рано еще ему лжесвидетельствовать или желать жену ближнего своего, дом его, раба
его, вола его, осла его, а потому был Иисус чист, без единого пятнышка на
совести и в душе, хоть и утратившей уже первозданную младенческую невинность,
ибо никому еще не удавалось увидеть смерть и остаться прежним. Наступал час,
когда люди всей семьей сходятся к вечерней трапезе, на пустевших улицах
оставались лишь бродяги да нищие, но и те спешили убраться в свои тайные норы и
логова, ибо уже выходили в город римские дозоры, на страх смутьянам и
злоумышленникам, которые даже в самой столице Ирода Антипы творят свои черные
дела, невзирая на то, что, если схватят, ждет их мучительная казнь, как было в
Сепфорисе. В глубине улицы, озаренной пляшущим светом факелов, оглашаемой
негромким звоном мечей и щитов, топотом тяжелых боевых сандалий, возник один из
таких дозоров. Иисус, вжавшись в простенок, дождался, пока легионеры скроются из
виду, а потом двинулся на поиски ночлега. Он нашел его там, где и рассчитывал
найти, - на необозримом строительстве Храма, в подобии ниши, образованной двумя
огромными, уже начерно обтесанными камнями, накрытыми сверху каменной же плитой.
Забившись туда, Иисус доел остатки черствого и заплесневелого хлеба и закусил
пригоршней сушеных фиг, которую отыскал на дне своей котомки. Хотелось пить, но
воды взять было негде, и он решил перетерпеть. Раскатал циновку, укрылся
маленьким одеяльцем - то и другое взято было им с собой в дорогу, - весь сжался
в комочек, спасаясь от холода, проникавшего со всех сторон, и сумел уснуть. И
здесь, в Иерусалиме, настиг его все тот же сон, но, должно быть, близкое
присутствие Бога сделало его не таким тяжким - виделись ему картины, уже
виденные раньше, только теперь принимали в них участие и римляне, встречи с
которыми он так счастливо избежал. Он проснулся, когда только начинало светать.
Выполз из своей норы, холодной как могила, завернулся в одеяло и взглянул на
приземистые каменные домики, чуть тронутые розоватым светом. Потом произнес
слова молитвы, прозвучавшие в его детских еще устах с особой торжественностью:
Слава тебе, Господи, Боже мой, Царю Небесный, за то, что в милосердии Своем
вернул мне душу мою живой и неизменной. Есть в жизни такие мгновения, которые
следует запомнить, сберечь и охранить от времени, а не только запечатлеть
буквами на бумаге, как делаем мы с этим евангелием, или красками на холсте, или
на фотографии, на кинопленке, на видеокассете, - важно, чтобы тот, кто прожил и
пережил эти мгновения, смог бы навсегда передать их своим потомкам, а те увидели
бы их своими глазами, подобно тому, как мы, в наши дни, пришли в Иерусалим,
чтобы нашим, собственным нашим глазам предстал этот мальчик, Иисус, сын Иосифа,
кутающийся в куцее одеяльце, глядящий на дома священного города и славословящий
Господа Бога за то, что и еще раз вернул он ему его душу. Ему всего тринадцать
лет, жизнь его только начинается, в грядущем уготованы ему часы и более
счастливые, и более печальные, осиянные надеждой и покрытые мраком отчаяния, и
забавные, и совсем трагические, но мы выбрали вот эту минуту, когда город еще
спит, когда свет зари едва ощутим, а закутанный в одеяло мальчик с дорожной
котомкой у ног глядит на домики перед собой, и весь мир замер в ожидании. Но
ведь это невозможно, вот мальчик и сам шевельнулся, минута минула, и время несет
нас туда, где нам останется только вспоминать, было это, не было, так было или
не так. Было, скажем мы, все так и было. А сейчас Иисус шагает по узким улицам,
постепенно заполняющимся народом, - в Храм еще рано, книжники, как и во все века
и в любой стране, любят поспать подольше. Ему уже не холодно, но под ложечкой
начинает посасывать: сын Иосифа хочет есть, а две фиги, которые у него остались,
могут только раздразнить голод. Вот теперь пришла пора пожалеть о тех деньгах,
что отняли у него грабители, ибо в городе - это совсем не то, что в поле, когда
идешь себе, посвистываешь да поглядываешь, что оставили тебе земледельцы,
исполняющие Божью заповедь: Когда будешь жать на поле твоем и забудешь сноп на
поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, сироте и вдове;
когда будешь сбивать маслину твою, то не пересматривай за собою ветвей; когда
будешь снимать плоды в винограднике твоем, не собирай остатков за собою; пусть
остается пришельцу, сироте и вдове, и помни, что ты был рабом в земле
Египетской. Но Иерусалим - большой город, и, хоть Господь именно в нем повелел
воздвигнуть земное свое обиталище, подобные милосердные обычаи сюда не дошли или
же не привились, а потому, если нет денег купить, остается только просить,
рискуя нарваться на грубый отказ, или красть - но имей в виду: попадешься - ждет
тебя бичевание и каталажка, а то и более суровая кара. Красть Иисус не может,
просить не хочет и лишь смотрит жадными глазами на горы печеного хлеба, на
пирамиды плодов, на кушанья и лакомства, выставленные на скамейках по всему
протяжению улицы, и в голове у него мутится, и он едва не лишается чувств, ибо
за эти трое суток не ел, если не считать того, что дали ему самаряне, почти
ничего, и скопившийся голод делается нестерпим и несносен. Да, конечно, идет он
в Храм, но ведь плоть наша, что бы там ни толковали мистики-постники, лучше
воспримет слово Божье, если подкрепить пищей способности внимать и разуметь. По
счастью, проходивший мимо фарисей заметил отрока, теряющего от голода сознание,
и пожалел его, и понапрасну в будущем потянется за ними дурная слава и само
слово "фарисей" станет чуть ли не бранным, ибо они, в сущности, были люди
добрые, что и доказал тот, который обратил внимание на Иисуса и спросил его: Кто
ты? Иисус из Назарета Галилейского, ответствовал мальчик, а когда прозвучал
вопрос: Есть хочешь? - потупился, ибо слова были излишни: все ясно читалось у
него на лице. Ты сирота, что ли? Нет, но здесь я один. Удрал из дома?
Нет, - и ведь в самом деле не удрал, вспомним, как мать с братьями и сестрами,
прощаясь, обнимала его на пороге, а то, что он ни разу не обернулся, уходя,
вовсе не значит, что он сбежал, но таковы уж свойства слов, и кажется, будто
произнести всего-навсего "да" или "нет" - это самое простое и самое, в сущности,
убедительное, но истина потребует ответа не прямого, а уклончивого: Ну-у, что
значит "удрал", ниоткуда я не удирал, - и вот тут-то вся история, уже поведанная
нами, должна бы прозвучать вторично, но не тревожьтесь, этого не произойдет, вопервых,
потому, что фарисею, который больше не появится в нашем повествовании,
знать ее совершенно ни к чему, а во-вторых, потому, что нам-то с вами она
известна много лучше, чем кому-либо другому: вдумайтесь, в самом деле, как мало
знают друг о друге главные герои этого евангелия, Иисус - про отца с матерью,
Мария - про мужа и про сына, а уж сваленному в братскую могилу Иосифу и вовсе ни
про кого ничего не известно. Мы же, не в пример им, знаем все, что вплоть до
сегодняшнего дня делалось, говорилось или думалось ими или всеми прочими, хоть и
должны вести себя, будто нам это невдомек, и в определенном смысле ничем не
отличаемся от этого фарисея, спросившего "Есть хочешь?", хотя бледное,
изможденное лицо Иисуса лучше и красноречивей всяких слов говорило:
Не спрашивай, а накорми. Именно так и поступил в конце концов жалостливый этот
человек, купивший два хлеба, только из печи, чашку молока и молча протянувший
все это Иисусу, причем, когда чашка передавалась и принималась, немного молока
пролилось на руки обоим, и оба движением одновременным и одинаковым поднесли
влажные руки к губам, всосали эти капли на манер того, как целуют оброненный на
пол хлеб, и, право, жаль, что этим двоим не доведется больше встретиться, - они
ведь как бы заключили некий договор, символически скрепив его этим прекрасным
действием.
Фарисей, прежде чем зажить прежней своей жизнью, вынул из кармана две монеты и
произнес: Иди-ка ты лучше домой, мир этот еще для тебя великоват. Сын плотника,
держа в руках чашку и хлеб, вдруг перестал ощущать голод или перестал ощущать,
что ощущает его, и смотрел вслед удалявшемуся фарисею, лишь в этот миг произнеся
слова благодарности, правда так тихо, что тот их и не услышал бы, будь он из
тех, кто ждет за доброе дело признательности и кто счел бы нашего героя
мальчишкой неблагодарным и невоспитанным. И прямо тут, посреди улицы, Иисус, чей
голод взыграл с новой силой, съел свой хлеб, выпил свое молоко, пустую чашку
протянул продавцу, который ответил: Заплачено, возьми ее себе. Это что же,
спросим мы, обычай такой в Иерусалиме - покупать не только молоко, но и сосуд, в
который оно налито? Неведомо, но именно так поступил фарисей, и одному Богу
известно, какие мысли при этом роились в фарисейской его голове. Значит, я могу
ее забрать? Говорю ж тебе, она твоя, за нее заплачено.
Иисус завернул чашку в одеяло, сунул в свою котомку, думая при этом, что теперь
надо быть поосторожней, как бы не разбить, глина ведь штука такая хрупкая и
ломкая, ведь это в конечном счете пригоршня праха, который, как, впрочем, и
человека, лишь на известный срок более или менее прочно слепила судьба.
Подкрепив плоть, воспрянув духом, Иисус направил свои стопы к Храму.
На площади, куда вели крутые ступени паперти, уже толпился народ. С обеих сторон
вдоль стен тянулись лотки и палатки, где продавали всякую всячину и в том числе
- жертвенных животных; там и сям сидели за своими столиками менялы; размахивая
руками, нахваливали свой товар торговцы; проходили, следя за порядком, пешие
дозоры и конные разъезды римлян; проплывали на плечах невольников крытые
носилки, важно выступали верблюды, семенили навьюченные кладью ослы; повсюду
слышался оживленный гул голосов, прорезаемый изредка блеяньем ягнят и козлят -
одних несли на руках или за спиной, точно усталых детей, других тащили на
веревке, окрученной вокруг шеи, но ожидало их всех одно и то же - клинок
мясничьего секача, пламя жертвенного костра. Иисус, миновав особую купель,
называемую умывальницей, поднялся по ступеням, не задерживаясь прошел через Двор
Язычников во Двор Женщин, откуда дверь вела во Двор Масел и Двор Израильтян, где
и нашел то, что было ему нужно, - там сидели старейшие и мудрейшие и, согласно
обычаю, толковали Закон, отвечали на вопросы и давали советы.
Юноша приблизился к самой малочисленной кучке людей в тот самый миг, когда один
из них поднял руку, прося разрешения задать вопрос, и, получив утвердительный
кивок книжника, спросил: Объясни мне, прошу тебя, должно ли буквально понимать
написанное на скрижалях Завета, которые Господь дал Моисею на Горе Синайской,
когда пообещал, что пошлет мир на землю нашу и никто нас не обеспокоит, когда
предрек, что сгонит лютых зверей с земли нашей, что меч не пройдет по земле
нашей, а мы будем прогонять врагов, и падут они пред нами от меча, и пятеро
прогонят сто, и сто из нас прогонят тьму? Книжник поглядел на вопрошавшего с
подозрением, опасаясь, что тот подослан сюда мятежным Иудой из Галилеи, чтобы
смущать умы лукавыми речами о том, что-де смирился Храм пред властью Рима, - и
потому отвечал резко: Слова сии Господь произнес, когда праотцы наши преследуемы
были в пустыне египтянами. Спрашивавший снова поднял руку в знак того, что у
него еще есть вопрос, и проговорил:
Следует ли понимать тебя так, что слова Господа, сказанные на Горе Синайской,
имеют значение лишь для тех времен, когда праотцы наши искали землю обетованную?
Если ты понимаешь это так, то дурной ты израильтянин, ибо слова Господа имели,
имеют и будут иметь значение во все времена, минувшие и грядущие, и слово
Господне было в уме его еще до того, как он вымолвил его, и останется после
того, как затворились уста его. Не запрещаешь ли ты мне думать? О чем же ты
думаешь? Я думаю, что Господь соглашается с тем, что мы не поднимаем оружия
против тех, кто нас угнетает, что сотня наших не решается выступить против
пятерых и что сотня римлян приводит в трепет десять тысяч иудеев. Не забудь, что
находишься во Храме, а не на поле брани. Но Господь наш - Господь брани.
Вспомни, что Господь поставил Моисею условия. Какие еще условия?
Господь сказал, что все это будет, если мы будем поступать по уставам его, если
будем хранить и исполнять заповеди его, понял? В чем же мы его ослушались, чем
нарушили Завет, какие заповеди не соблюли, что должны принять владычество Рима
как справедливое за грехи наше воздаяние? То ведомо одному Богу. Ага, Богу-то
ведомо, как часто свершает человек грехи невольные, но не объяснишь ли ты мне,
почему он вздумал покарать нас, отдав под римлян, а не сделал это прямо, став
лицом к лицу с избранным своим народом? Господь знает свои цели, Господь
избирает свои средства. Так, значит, ты хочешь сказать, что это по его воле
распоряжаются римляне Израилем? Да. И стало быть, те, кто восстает против
римлян, идут наперекор воле Господа? Вывод твой неверен. Ты сам себе
противоречишь, мудрец. Желание Господа может проявляться в нежелании, именно так
выразит он свою волю. Лишь человек испытывает желание чего-то, но оно не имеет
силы в глазах Господа? Именно так. Стало быть, человек волен? Да, волен понести
кару. Тут среди слушавших эту беседу поднялся негромкий ропот, а иные стали
поглядывать на человека, задававшего вопросы, которые хоть и озарены были чистым
светом Священного Писания, но звучали неудобно и даже крамольно, - стали,
говорю, поглядывать на него так, словно это он должен был принять на себя грехи
всего Израиля, принять и искупить их, и сомневающиеся окончательно уверились в
правоте мудреца, со снисходительной улыбкой принимавшего поздравления и
выслушивавшего похвалы. Он с видом знающего себе цену мастера, опытного бойца
словесных ристалищ, самодовольно озирался по сторонам как бы приглашая когонибудь
еще помериться с ним силами, словно гладиатор, который, уложив слабого
соперника бросает вызов следующему, посильнее, ибо, чем труднее схватка, тем
больше чести победившему в ней. И вот снова поднялась рука, и прозвучал вопрос:
Господь говорил с Моисеем и сказал ему: "Пришельца не притесняй и не угнетай
его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской", но не успел этот человек
договорить, как разгоряченный предыдущим поединком книжник с насмешкой перебил
его: Надеюсь, ты не вздумаешь спрашивать меня, отчего это, хоть римляне и
пришельцы, мы не относимся к ним как к своим соотечественникам? Нет, я собирался
узнать, отчего римляне обращаются с нами как со своими соотечественниками, хотя
мы молимся разным богам и разные у нас с ними законы. А-а, и ты тоже хочешь
навлечь на себя гнев Господень дьявольским толкованием его слова, снова прервал
его книжник. Нет, я хочу, чтобы ты сказал мне, вправду ли ты думаешь, будто мы
исполняем Завет, когда становимся пришельцами если не в земле своей, то в вере,
которую исповедуем? О чем ты ведешь речь, говори прямо! О чем я? Кое о ком из
живущих сейчас, о многих, что жили прежде, и об очень многих, что будут жить
после. Знаешь что, у меня нет времени слушать твои притчи и отгадывать загадки.
Когда мы вышли из земли Египетской, то край, который назвали мы Израиль, населен
был другими народами, и мы должны были сражаться с ними, и в ту пору пришельцами
были мы" но Господь повелел нам убивать и истреблять всех, кто противится воле
его. Да, это была обетованная земля, но надо было ее отвоевать и покорить, мы
ведь ее не купили и не в подарок получили. А сейчас живем мы под властью
чужеземцев, и земля, которую сделали мы своей, уже не наша. Всевышний ни на миг
не забудет об избранном своем народе, будет ли он рассеян по миру или собран
воедино, и где захочет Господь там и будет на земле Израиль. Но из этого я
заключаю, что где бы мы ни оказались, остальные всегда будут для нас
чужестранцами. В глазах Господа, несомненно. Но ведь пришельца, живущего среди
нас, мы, по слову Завета, должны любить как своего, в память того, как сами были
пришельцами в земле Египетской. Да. И я полагаю, что любить мы должны пришельцев
не столь могущественных, чтобы покорить нас, как покорили римляне. Ты рассудил
верно. Тогда пусть мудрость твоя и знания ответят мне: если наступит такой день,
когда и мы обретем могущество, позволит ли Господь нам угнетать пришельцев,
которых сам же повелел любить? Израиль никогда не пойдет против воли Господа, а
Господь ничего не учинит во зло избранному своему народу. Даже если народ не
будет любить тех, кого обязан? Да, если такова его воля. Чья, Господа или
Израиля? Обоих, ибо они единое целое. Но ведь сказано в Завете, чтобы не
попирались права пришельца. Лишь в том случае, если они у него есть и мы их за
ним признаем. Одобрительным ропотом встречены были и эти слова книжника, вновь
одержавшего верх над глупцом, и глаза его заблистали, как у атлета, метнувшего
диск дальше всех, как у ретиария, повергшего противника, как у колесничего,
одержавшего победу в гонках. Тут поднял руку и Иисус, и никого не удивило, что
отрок в столь нежном возрасте уже собирается что-то вызнать у мудрецов и
книжников Храма, - юности свойствен пытливый ум, юношей, как повелось еще со
времен Каина и Авеля, вечно одолевают сомнения, и взрослые со снисходительной
улыбкой похлопывают их по плечу, приговаривая: "Вот подрастешь, сам увидишь, что
все это не имеет ни малейшего значения", самые же понимающие добавляют при этом:
"Меня в твои года тоже это весьма занимало". Между тем слушатели, которые начали
было, к нескрываемой досаде книжника, привыкшего, как мы бы сейчас сказали, к
вниманию аудитории, расходиться, вернулись на свои места, едва лишь раздался
голос Иисуса: Я хочу спросить насчет вины. Ты о своей вине? Я вообще о вине, но
и о своей тоже: я виноват, хоть прямо и не совершал греха. Говори ясней. Сказано
Господом, что отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны
быть наказываемы смертью за отцов, и каждого карают за его собственное
преступление. Так оно и есть, но только учти, что имелся в виду обычай тех
давних времен, когда за вину одного члена семьи платила вся семья целиком,
включая невинных младенцев. Но слово Господне вечно и относится ко всем
временам, а ты ведь только что сам сказал, что человек волен понести кару, и
потому я думаю, что преступление, совершенное отцом, даже если он и сам получил
за него наказание, наказанием этим не исчерпывается и переходит по наследству к
сыну, подобно тому как мы, ныне живущие, несем на себе бремя первородного греха,
свершенного Адамом и Евой. Признаюсь, удивительно мне, что ты, человек столь
юный и, по виду судя, простого звания, так хорошо знаешь Писание и так легко
отыскиваешь в нем нужное тебе место. Я знаю лишь то, чему научили меня. Откуда
ты родом? Из Назарета Галилейского. Я так и понял по выговору твоему.
Пожалуйста, разреши мои сомнения. Что ж, допустим, что вина Адама и Евы,
ослушавшихся Господа, не столько в том, что они отведали плод с древа познания
добра и зла, сколько в проистекших от этого роковых последствиях, ибо они
поступком своим вмешались в замысел, который вынашивал Вседержитель, когда
сотворил сперва мужчину, а потом женщину. То есть ты хочешь сказать, что всякое
деяние человеческое, неповиновение ли воле Господа в раю или еще что-нибудь,
всегда соотносится с Божьим промыслом, который я бы уподобил острову,
окруженному бушующим морем человеческих желаний? Вопрос этот задал не Иисус -
Плотникову сыну на такую дерзость было не решиться, - а тот, кто спрашивал
вторым, и книжник, тщательно и осмотрительно подбирая слова, отвечал ему: Видишь
ли, дело обстоит не совсем так: воля Божья мало того что преобладает над всем и
вся, она и есть источник всего сущего. Но не ты ли сам сказал недавно, что
непослушание Адама привело к тому, что мы остались в неведении относительно
замыслов Господа в отношении нашего праотца? Да, это так, но в воле Господа,
Создателя и Вседержителя мира, содержатся все возможные воли: она принадлежит и
Богу, но также и всем людям - и живущим ныне, и тем, кто будет жить после. Будь
так, как ты говоришь, воскликнул вдруг Иисус словно под воздействием некоего
озарения, каждый из нас был бы частицей Бога. Весьма возможно, но вся
совокупность людей, сколько их ни есть в мире, соотносится с Богом, как песчинка
- с необозримой пустыней. Книжник вдруг изменился неузнаваемо - высокомерие его
исчезло без следа. Он по-прежнему сидит на полу, окруженный учениками и
помощниками, и во взглядах их почтения столько же, сколько и ужаса - они взирают
на него как на кудесника, неосторожным и невольным заклинанием вызвавшего из
небытия могучие силы, во власти которых пребудет отныне сам. Сгорбив плечи,
бессильно уронив руки на колени, он всем видом своим, каждой чертой
вытянувшегося лица будто просит, чтобы его оставили наедине с его тоской. И люди
начали подниматься - одни направились во Двор Израильтян, другие присоединились
к тем кружкам, где еще продолжались споры и толкования. Иисус сказал: Ты не
ответил на мой вопрос.
Книжник медленно поднял голову, взглянул на него, как человек, только очнувшийся
от глубокого сна, и после долгого, нестерпимо долгого молчания ответил: Вина -
это волк, который, пожрав отца, терзает сына. И волк этот пожрал моего отца? Да,
а теперь примется за тебя, А тебя-то терзали, пожирали? Не только терзали, не
только пожирали, но и извергали, как блевотину.
Иисус поднялся и вышел. У дверей помедлил, задержался, поглядел назад. Дым от
жертвенников отвесным столбом поднимался прямо к небесам и там, в вышине,
истаивал и исчезал, словно его втягивали в себя исполинские легкие Бога. Утро
близилось к полудню, толпа росла, а внутри, в одном из храмовых покоев, ощущая
безмерную пустоту, человек с разодранной в клочья душой сидел и ждал, когда
нарастет на прежние кости обычное мясо, когда вернется он в свою шкуру, чтобы
суметь через час или сутки спокойно и достойно отвечать тем, кто пожелает
узнать, например, из какой соли - каменной или морской - состоял столп, в
который обратилась жена Лота, или каким вином, белым или красным, упился Ной.
Уже выйдя из Храма, Иисус спросил дорогу на Вифлеем, вторую цель своего
путешествия, дважды заплутал, свернув не туда, в невообразимой толчее, бурлившей
в хитросплетении улочек и переулков, и наконец нашел тот путь, по которому
тринадцать лет назад пронесла его, уже стучавшегося в этот мир, Мария во чреве
своем. Не стоит предполагать, однако, что он думал именно так, тем более что
очевидность и непреложность всегда подрезают крылья вдохновению, и в
доказательство приведу один лишь пример: пусть читатель этого евангелия взглянет
на портрет своей матери, сделанный в ту пору, когда она его носила под сердцем,
и признается честно, способен ли он представить себя у нее в утробе. Иисус между
тем шагает в Вифлеем, размышляя об ответах, даваемых книжником, на вопросы - и
его, и те, что заданы были раньше, - и ему не дает покоя и смущает душу ощущение
того, что все вопросы сводились в конечном счете к одному-единственному, а ответ
на каждый годился для любого, особенно же - заключительные и все заключающие в
себе слова книжника о том, что волк вины не насытится никогда и вечно будет
грызть, пожирать и изблевывать. Зачастую по причине слабости нашей памяти мы
сами не знаем - а если знаем, то словно бы стремимся забыть поскорее - причину,
мотив, самый корень нашей вины или, выражаясь фигурально, в стиле храмового
книжника, - то логово, откуда выходит волк, алчущий добычи. Но Иисус з
...Закладка в соц.сетях
