Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...ее. Розу; она знала, что все
потеряно, что жизнь отныне не имеет никакого смысла и что остается одно:
умереть.
Утро принесло неизменную и обманчивую надежду, а вместе с нею и
рассудительность. Перебирая в памяти события вчерашнего вечера. Роза
убедила себя, что зря приписывает незначительному, в сущности,
происшествию такую важность. Пусть Кристоф ее не любит: она покорялась
неизбежному, ибо про себя тайно лелеяла мысль, что, любя так сильно,
заставит Кристофа полюбить себя. Да и откуда она взяла, что между
Кристофом и Сабиной что-то есть? Разве мог он, такая умница, полюбить
столь незначительную особу, не видеть ее пустоты? Роза воспрянула духом,
но все же стала следить за Кристофом. Днем она ничего не сумела заметить,
так как нечего было и замечать; а Кристоф, видя, что Роза с самого утра
безо всякой причины не отходит от него, пришел в неистовство... Гнев его
достиг апогея, когда вечером Роза появилась на улице и решительно уселась
между Кристофом и Сабиной. Повторилась вчерашняя сцена. Говорила одна
Роза. Но на сей раз Сабина еще раньше ушла домой, и Кристоф последовал ее
примеру. Роза не могла не видеть, что ее присутствие становится
назойливым, но несчастная девочка старалась себя обмануть. Она не нашла
ничего лучшего, как снова навязать Кристофу свое общество, и с обычной
своей неловкостью продолжала держаться этой тактики все последующие
вечера.
Назавтра Кристоф в компании Розы напрасно дожидался Сабины.
А еще через день Роза сидела на улице в полном одиночестве. Кристоф и
Сабина уступили ей поле битвы. Бедняжка добилась только одного: когда
Кристофа лишили единственной отрады - милых вечерних часов, он
возненавидел Розу. И он тем менее был склонен простить Розе ее
вмешательство. Поглощенный своими чувствами, он даже не пытался
разобраться в чувствах Розы.
А Сабина знала, уже давно знала, что Роза ревнует, знала даже раньше,
чем поняла, что сама может влюбиться в Кристофа; она молчала и с
жестокостью хорошенькой женщины, которая не сомневается в победе, спокойно
и насмешливо следила за бесполезными стараниями своей незадачливой
соперницы.
Роза, оставшись хозяйкой на поле битвы, пожинала плоды своей тактики.
Самое разумное было бы с ее стороны не настаивать, ждать, оставить хоть на
время Кристофа в покое, но как раз этого она не желала и сделала худшее,
что могла сделать, - стала говорить с ним о Сабине.
С замирающим сердцем она, желая знать мнение Кристофа, робко заметила
ему, что Сабина хорошенькая. Кристоф сухо ответил, что очень хорошенькая.
И хотя Роза ждала именно такого ответа, даже сама его вызвала, сейчас,
услышав подтверждение из уст Кристофа, она почувствовала удар в сердце.
Она отлично знала, что Сабина хорошенькая, но как-то никогда не придавала
этому значения; взглянув на нее глазами Кристофа, она впервые увидела
тонкие черты, аккуратный носик, маленький рот, хрупкую фигурку, изящество
движений... О, какая мука! Чего бы только не дала Роза, чтобы иметь такую
же оболочку! Она слишком хорошо понимала, что оболочке Сабины оказали
предпочтение перед ее оболочкой. Ах! Да разве она ее выбирала? Как она
тяготилась своей внешностью! Какой уродливой казалась себе! Она стала сама
себе отвратительна. И только смерть избавит ее от этого бремени! Роза была
слишком горда и вместе с тем слишком смиренна и не жаловалась, что ее не
любят; она не имела на это никакого права и старалась еще больше принизить
себя. Но что-то в ней бунтовало... Нет, какая несправедливость! Почему
она, ее тело - это ее тело, а не Сабинино? И почему любят Сабину? Что же
та сделала для того, чтобы ее полюбили? Роза смотрела на нее беспощадным
взором и видела маленькую ленивицу, неряху, эгоистку, равнодушную ко всему
на свете, не занимающуюся ни хозяйством, ни ребенком, любящую только себя,
живущую только ради того, чтобы спать, слоняться без толку и ничего не
делать. И вот такая-то понравилась... Понравилась Кристофу... Кристофу,
такому суровому, Кристофу, умеющему судить обо всем строго и правильно,
Кристофу, которого она уважала и которым восхищалась превыше всех на
свете. Ах, до чего же это несправедливо. Это просто глупо! Как Кристоф не
видит этого сам? Она не могла удержаться и время от времени ввертывала
какое-нибудь нелестное замечание о Сабине. Получалось это помимо ее воли.
Всякий раз она потом раскаивалась в своем необдуманном слове, потому что
была добрая девочка и не любила осуждать ближних. Но еще сильнее
раскаивалась потому, что всякий раз злобные ответы Кристофа показывали ей
силу его увлечения. Он ничего и никого не щадил. Оскорбленный в своем
чувстве, он сам старался оскорбить; и, надо сказать, это ему удавалось.
Роза не отвечала и молча уходила, опустив голову и крепко сжав губы, чтобы
не разреветься. Она считала, что сама виновата, раз получила по заслугам,
- зачем она задела Кристофа, неосторожно оскорбив предмет его любви?
Мать ее проявляла меньше терпения. Г-жа Фогель, от которой ничто не
могло укрыться, быстро приметила, равно как и дедушка Эйлер, частые беседы
Кристофа с их молоденькой жиличкой; нетрудно было догадаться, что здесь
роман. А это шло вразрез с их тайными планами женить Кристофа на Розе, и
семейству Эйлеров теперь казалось, что Кристоф, - у которого никто не
спрашивал согласия, - обидел их, хотя он вовсе не обязан был знать, как
распорядились они его судьбой. Но деспотичная Амалия не могла допустить,
чтобы кто-нибудь думал иначе, чем она, и возмущалась тем, что Кристоф не
разделяет пренебрежительного мнения о Сабине, которое неоднократно
высказывалось ею вслух.
Амалия не стеснялась напоминать Кристофу это свое мнение. Как только
Кристоф оказывался рядом, г-жа Фогель под любым предлогом заговаривала о
соседке, стараясь побольней уязвить Кристофа; а так как глаза и язык ее
были беспощадны, то она не особенно затруднялась в подыскании
соответствующих фактов и выражений. С безжалостным чутьем женщины, которая
оставила далеко позади мужчину в искусстве причинять боль, равно как и
творить добро, Амалия не столько распространялась о лености и прочих
нравственных недостатках Сабины, сколько упирала на ее нечистоплотность.
Ее нескромное око соглядатая в поисках доказательств проникало сквозь
закрытые ставни, выслеживало Сабину в спальне; она без стеснения оглашала
женские секреты и наслаждалась грубой откровенностью своих наблюдений. А
когда приличие не позволяло сказать всего, Амалия прибегала к
многозначительным намекам.
Кристоф бледнел от стыда и ярости, он становился белым, как бумага,
губы у него тряслись. Роза, предвидя, что воспоследует, умоляла Амалию
замолчать, даже становилась на сторону Сабины. Но слова дочери распаляли
г-жу Фогель.
Обычно кончалось тем, что Кристоф, как бешеный, вскакивал со стула,
молотил кулаками по столу и кричал, что подло так говорить о женщине,
подло шпионить за нею, смеяться над ее бедностью; только злобный человек
может так ополчиться на прелестное, доброе, безобидное создание, живущее в
стороне от всех, никому не причиняющее зла, ни о ком не злословящее. И
вообще зря стараются, пусть не воображают, что можно повредить Сабине в
чьем-либо мнении, напротив, так она еще милее, еще лучше видишь ее
доброту.
Амалия понимала, что зашла слишком далеко, но отповеди Кристофа ее
оскорбляли, и, переводя спор в другую плоскость, она заявляла, что слишком
легко говорить о доброте, - чего только не оправдывают этим словом! Черт
возьми! Нетрудно прослыть доброй, ничего никогда не делая, не заботясь ни
о людях, ни о выполнении своего долга.
На это Кристоф отвечал, что первейший долг человека делать жизнь
приятной своим близким, но что есть немало таких особ, которые полагают
свой долг в ином - делают все, что безобразно, противно, надоедают другим,
стесняют чужую свободу, злятся, оскорбляют соседей, слуг, домашних, самих
себя. Храни нас бог от таких людей и их долга, как от чумы!..
Спор обострялся. Амалия не скупилась на ядовитые намеки. Кристоф не
отставал. Все это привело лишь к тому, что Кристоф нарочно стал
показываться теперь вместе с Сабиной. Он при всех стучался к ней в дверь.
Весело говорил с ней, смеялся и с умыслом выбирал такие минуты, когда
Амалия и Роза могли их видеть. Амалия мстила ядовитыми речами. Но
чувствительное сердце Розы страдало от этой утонченной жестокости; она
догадывалась, что Кристоф ненавидит их всех, что он им мстит, и горько
плакала.
Так Кристоф, сам не раз страдавший незаслуженно от человеческой
несправедливости, научился причинять другим незаслуженные страдания.
Спустя некоторое время брат Сабины - мельник, живший в Ландегге,
маленьком селении, всего в нескольких лье от городка, - решил
отпраздновать крестины своего новорожденного сына. Сабине предложили быть
крестной матерью. Она пригласила Кристофа. Кристоф не любил таких
торжеств, но из желания досадить Фогелям и побыть с Сабиной охотно
согласился.
Сабина не могла отказать себе в невинном удовольствии и пригласила
также Амалию и Розу, зная заранее, что они откажутся. Обе действительно не
преминули отказаться. Розе до смерти хотелось принять приглашение. Она
вовсе не питала к Сабине неприязни, временами даже чувствовала к ней
настоящую нежность, - ведь Сабину любил Кристоф; Розе хотелось сказать об
этом своей сопернице, броситься к ней на шею. Но рядом была мать, мать,
служившая образцом и примером. Поэтому Роза ожесточилась в своей гордыне и
отклонила приглашение. Когда же Кристоф с Сабиной уехали и Роза подумала о
том, что они вместе, что они счастливы, что они теперь прогуливаются в
этот чудесный июльский день, а она сидит в комнате, перед нею стопка
белья, которое нужно перештопать, да еще мать все ворчит, - ей показалось,
что в их доме можно задохнуться, и она прокляла свое самолюбие. А может
быть, еще не поздно?.. Увы, если бы даже не было поздно, она все равно
поступила бы так же...
Мельник прислал за Сабиной и Кристофом тележку. По дороге они заезжали
за другими приглашенными из города и с соседних ферм. Погода стояла
прохладная, сухая. Яркие лучи солнца играли в краснеющих кистях
придорожной рябины и в вишеннике, посаженном вдоль межи. Сабина улыбалась.
Ее бледное личико порозовело от свежего воздуха. Кристоф держал на коленях
девочку. Им не хотелось разговаривать, они обменивались с соседями пустыми
замечаниями; для каждого было радостью слышать голос другого, было
радостно сидеть рядом на одной скамеечке. Показывая друг другу на
какой-нибудь домик, дерево, прохожего, они переглядывались важно и весело,
как дети. Сабина любила деревню, но почти никогда не ездила к брату: ее
одолевала лень. Уже скоро год, как Сабина не выбиралась из города, и
теперь всякий пустяк веселил ее взор. Кристофу все это было давно знакомо,
но он любил Сабину и, как всякий любящий, смотрел глазами любимой,
откликался на каждое ее радостное движение, вдвойне восторгался, видя ее
восторг, - разделяя чувства Сабины, составлял с нею одно целое.
На дворе у мельника собрались родные и гости, прибывшие раньше; они
встретили появление тележки громкими криками. Кудахтанье кур, кряканье
уток, лай псов сливались в оглушительный шум. Мельник, по имени Бертольд,
белокурый малый, с квадратным черепом и такими же плечами, высокий и
крепкий, - полная противоположность тоненькой и хрупкой Сабине, -
подхватил ее на руки и бережно поставил на землю, будто боялся разбить.
Кристоф сразу же заметил, что сестричка, как это нередко бывает, вертит
гигантом мельником, а тот, хоть и отпускал довольно тяжеловесные шутки,
прохаживаясь насчет ее капризов, лености и множества других недостатков,
служит ей покорно, как раб. И она так к этому привыкла, что считала его
поведение в порядке вещей. Она все считала в порядке вещей и ничему не
удивлялась. Она не прилагала никаких усилий, чтобы внушить к себе любовь;
ей казалось, что так оно и должно быть, а если кто-нибудь не особенно ее
жаловал, ну и бог с ним, - потому-то все ее и любили.
Кристоф сделал и другое, менее приятное открытие. Он совсем позабыл,
что на крестинах полагается быть не только крестной матери, но и крестному
отцу и что куму, по обычаю, даются кое-какие права над кумой, от чего вряд
ли кто-нибудь откажется, особенно если кума молоденькая и хорошенькая.
Кристоф вспомнил об этом лишь тогда, когда какой-то фермер с белокурыми
кудрями и сережками в ушах подошел к Сабине и со смехом расцеловал ее в
обе щеки. Ему бы сказать себе, что только такой глупец, как он, мог забыть
об этом, что нелепо обижаться на всем известный обычай, а он вместо этого
надулся на Сабину, будто она нарочно заманила его в ловушку. А так как во
время церемонии он оказался далеко от Сабины, то рассердился еще больше.
Время от времени Сабина оборачивалась и, высмотрев Кристофа среди длинной
процессии, протянувшейся по лугу, бросала ему ласковый взгляд. Но он
притворялся, будто ничего не замечает. Сабина чувствовала, что Кристоф
сердится, догадывалась даже почему, но ничуть не тревожилась, а только
забавлялась. Если бы даже она по-настоящему поссорилась с любым человеком
и по-настоящему огорчилась этой ссорой, она все равно бы пальцем не
шевельнула, чтобы положить конец недоразумению: уж очень много хлопот. Все
и так окончится хорошо, все устроится само собой.
За столом Кристофа усадили между мельничихой и толстой краснощекой
девицей, - Кристоф уже шел с нею в паре в церковь, но тогда не удосужился
даже обернуться в ее сторону; а тут он решил разглядеть получше свою
соседку, нашел, что она недурна, и, желая отомстить Сабине, стал
любезничать со своей дамой, надеясь привлечь внимание изменницы. Он успел
в своем замысле, но не такой женщиной была Сабина, чтобы ревновать
кого-нибудь к кому-нибудь; лишь бы ее любили, а там не важно, любят или
нет еще и других, и, не почувствовав никакой обиды, она от души
радовалась, что Кристофу так весело. Она посылала ему через весь стол
самые очаровательные улыбки. Кристоф был обескуражен, он не сомневался
более в полном равнодушии Сабины; он вдруг сердито замолчал, и слова из
него нельзя было вытянуть - не помогли ни шутки, ни вино. Наконец он
совсем раскис, ругательски ругал себя за то, что согласился поехать на эти
проклятые крестины, и не слышал даже, как мельник предложил гостям
покататься на лодке, а кстати развезти кое-кого по домам. И не видел, как
Сабина быстро кивнула ему головой, приглашая сесть в одну с ней лодку. Но
когда Кристоф спохватился, места в лодке уже не оказалось, ему пришлось
сесть в другую лодку. Понятно, эта новая незадача не улучшила его
настроения, но он сообразил, что, к счастью, почти все спутники постепенно
сойдут на берег. Тогда он воспрянул духом и стал даже любезно улыбаться.
Да и прекрасная прогулка по реке, удовольствие, которое ему доставляла
гребля, веселый смех и шутки соседей окончательно развеселили Кристофа.
Раз Сабины нет с ним, он может дать себе волю и со спокойной душой
развлекаться не хуже остальных.
Гости разместились в трех лодках. Шли они корма в корму и старались
обогнать соседей. С лодки на лодку неслась веселая и беззлобная ругань.
Когда лодки Кристофа и Сабины поравнялись, он увидел веселый взгляд
молодой женщины и сам улыбнулся в ответ: оба поняли, что мир восстановлен.
Ведь Кристоф твердо знал, что обратно они поедут вместе.
Гости запели на четыре голоса. Каждая группа пела один куплет, а хор
подхватывал припев. Лодки плыли теперь на значительном расстоянии одна от
другой, и голоса доносились, как эхо. Звуки скользили по воде, словно
птицы. Время от времени какая-нибудь лодка причаливала к берегу, и
двое-трое приглашенных крестьян высаживались; и долго еще они стояли на
берегу, махая рукой вслед отплывающим. Компания таяла. С каждой остановкой
хор все редел. Наконец Сабина, Кристоф и мельник остались одни.
Они пересели в одну лодку и пустили ее вниз по течению. Кристоф и
Бертольд, сидевшие на веслах, бросили грести. Сабина, пристроившаяся на
корме лицом к Кристофу, говорила с братом, а смотрела на Кристофа. Так они
могли вести немую беседу и знали, что их диалог оборвется, стоит
замолкнуть ненужным словам. Слова, казалось, говорили: "Я гляжу вовсе не
на вас". А взгляды говорили: "Кто ты? Кто ты? Ты, кого я люблю! Ты, кого я
люблю, каков бы ты ни был!"
Небо нахмурилось, с лугов потянуло сыростью, над рекой заклубился
туман, и в нем потухли последние лучи солнца. Сабина продрогла и накинула
на голову и плечи небольшую черную шаль. Она выглядела усталой. Лодка
скользила вдоль берега под ветвями плакучих ив. Сабина прикрыла глаза, ее
маленькое личико побледнело, вокруг губ легла страдальческая складка, она
не шевелилась; казалось, она страдает, отстрадала, уже умерла. У Кристофа
сжалось сердце. Он нагнулся к Сабине. Она подняла веки и, заметив
тревожный, вопросительный взгляд Кристофа, улыбнулась ему. Это было как
солнечный луч. Он сказал, понизив голос:
- Вы больны?
Она отрицательно покачала головой и ответила:
- Нет, просто замерзла.
Мужчины набросили на нее свои пальто, закутали ей ноги, подоткнули края
пальто под колени, словно ребенку в кроватке. Она молча приняла их услуги
и поблагодарила взглядом. Заморосил мелкий, холодный дождик. Кристоф с
мельником приналегли на весла, торопясь поскорее добраться до дома.
Тяжелые тучи обволокли все небо. Нос лодки рассекал чернильно-темную воду.
В окнах домов замелькали огоньки. Когда они добрались до мельницы, дождь
хлынул вовсю, и Сабина окоченела.
В кухне растопили камин, и в ожидании, когда прекратится ливень, все
уселись у огня. Но дождь усилился, поднялся ветер, а до города надо было
ехать целых три лье. Мельник заявил, что ни за что не отпустит Сабину в
такую погоду, и предложил Кристофу и сестре переночевать у него на ферме.
Кристоф не знал, соглашаться или нет, он пытался прочесть ответ в глазах
Сабины, но взгляд Сабины не отрывался от яркого пламени; казалось, она
боится поднять глаза и подсказать Кристофу ответ. Когда же Кристоф
согласился, она молча повернула к нему порозовевшее личико (или, может
быть, то был отсвет пламени), и черты ее выразили удовольствие.
Незабываемый вечер... На дворе бушевала непогода. Пламя, лизавшее
черную пасть очага, рассыпалось роем золотых звездочек. Гости и хозяева
сидели у огня. По стенам скользили их причудливые силуэты. Мельник
показывал дочурке Сабины зайчиков, ловко складывая пальцы. Девочке не
верилось, и она все смеялась. Сабина, немного нагнувшись, машинально
шевелила поленья длинными щипцами; она очень устала и рассеянно улыбалась
своим мыслям; видно было, что она не слушает золовку, которая что-то с
жаром рассказывала гостье о домашних делах, и только для виду
утвердительно кивает головой. Кристоф, сидя в темноте рядом с мельником,
ласково перебирал волосики девочки и смотрел на улыбающиеся губы Сабины.
Она знала, что он на нее смотрит. А он знал, что она улыбается ему. За
целый вечер им не удалось обменяться ни словом, не удалось даже поглядеть
друг другу в глаза, да они и не стремились к этому.
Спать разошлись рано. Сабину и Кристофа поместили в смежных комнатах.
Кристоф машинально взглянул на дверь, которая вела в комнату Сабины, и
заметил, что задвижка находится с той стороны. Он лег и честно старался
заснуть. В окна стучал дождь. Ветер сердито завывал в трубе. Наверху
хлопала дверь. Тополь, сгибаясь под порывами бури, надсадно скрипел под
окном. Кристоф лежал с открытыми глазами. Он думал, что она рядом, под
одною с ним крышей, только стена их разделяет. Из комнаты Сабины не
доносилось ни звука. Но ему казалось, что он видит ее. Присев на кровати,
он звал ее тихим голосом, он говорил ей туда, через стену, нежные и
страстные слова. Он протягивал к ней руки. И ему чудилось, как отвечает
ему милый голос, как повторяет его слова, зовет его шепотом, и он не знал,
действительно ли говорит Сабина, или он сам отвечает на свои вопросы.
Вдруг призыв стал так внятен, что Кристоф не выдержал... Он соскочил с
постели, ощупью добрался до двери - он не хотел ее отворять; ему было бы
спокойнее, если бы она была заперта. Но когда он еще раз коснулся ручки
ладонью, то почувствовал, что дверь подалась...
Кристоф оцепенел. Он тихонько прикрыл дверь, снова открыл и снова
закрыл. Разве Сабина не заперла только что дверь? Заперла, он знал, что
заперла. Кто ж тогда ее открыл? Сердце бешено стучало в груди, он
задыхался. Он оперся о спинку кровати и присел, стараясь отдышаться.
Страсть сразила его, лишила возможности смотреть, слушать, шевелиться; он
дрожал всем телом. Ему внушало страх то самое неизведанное счастье,
которое он призывал долгие месяцы и которое теперь было здесь, рядом, от
которого его ничто не отделяло. И этот обуянный неистовой страстью
подросток вдруг почувствовал лишь ужас и отвращение теперь, когда желания
его сбывались. Он стыдился своих желаний, стыдился того, что должно было
произойти. Он слишком сильно любил и не смел насладиться своей любовью, он
пугался этой мысли и готов был на все, лишь бы избежать счастья. Любить,
любить. Неужели любовь - это осквернение того, что любишь?..
Он снова подошел к двери и, дрожа от страсти и ужаса, ухватился за
косяк.
А по ту сторону двери стояла босыми ногами на каменных плитах дрожавшая
от холода Сабина.
И так они ждали... Сколько времени? Минуту? Час?.. Никто из них не
знал, что рядом, за дверью, стоит другой, - и все-таки знал. Они тянулись
друг к другу: он не смел войти, раздавленный бременем любви, а она ждала,
звала его и трепетала при мысли, что он войдет. И когда он решился наконец
войти, было поздно - она тоже решилась и заперла дверь.
"Сумасшедший!" - шептал он. Он налег на дверь всей тяжестью тела.
Прижав губы к замочной скважине, он умолял:
- Откройте!
Он шепотом звал Сабину; до нее долетало его прерывистое дыхание. Она
стояла, прижавшись к двери, неподвижная, застывшая, зубы ее громко
стучали, она не имела силы ни открыть дверь, ни отойти от двери...
Порывистый ветер стучался в ставни, гнул под окном жалобно скрипевшие
деревья. Сабина и Кристоф медленно разошлись по своим кроватям, чувствуя
усталость во всем теле и тоску в сердце. Хрипло пропел петух, ему ответил
другой; забрызганные грязью окна посветлели - начинался рассвет.
Безрадостный, белесый рассвет, еле пробивавшийся сквозь упрямый дождь...
Кристоф поднялся с постели, спустился на кухню, заговорил с хозяевами.
Ему хотелось поскорей уехать. Он боялся остаться наедине с Сабиной. Он
почувствовал облегчение, когда мельник сказал, что Сабина прихворнула, -
перемерзла вчера на лодке и в город сегодня не поедет.
Как мрачен был обратный путь! Кристоф отказался от тележки и пошел
пешком; он брел по мокрым лугам в тумане, желтым саваном окутавшем землю,
деревья, дома. И вся жизнь казалась тусклой, как этот свет. Все казалось
призрачным. И сам он был словно призрак.
Дома его встретили сердитые лица. Все были возмущены, - провести
неизвестно где ночь, да еще с Сабиной! Кристоф заперся в своей комнате и
сел за работу. Сабина вернулась на другой день и тоже не выходила. Они
избегали встреч. Погода стояла дождливая, оба не выходили из дому. Но они
видели друг друга сквозь стекла плотно закрытых окон. Сабина, укутавшись в
шаль, сидела у очага и о чем-то думала. Кристоф не подымал головы от своих
бумаг. Они раскланивались через окошко, сдержанно, даже холодно, и тут же
с нарочитой поспешностью брались за прерванное занятие. Они не отдавали
себе ясного отчета в своих чувствах: просто сердились друг на друга, на
самих себя, на все и на вся. Они изгнали из памяти ночь, проведенную у
мельника; они краснели, вспоминая о ней, и не знали, краснеют ли, стыдясь
охватившего их тогда безумия, или, наоборот, стыдятся, что не уступили
ему. Видеться для них стало мукой, - при встречах они вспоминали то, что
хотелось забыть, и словно по уговору избегали встреч и сидели безвыходно
дома, надеясь, что все забудется. Но это оказалось не так-то легко, и оба
страдали, чувствуя неприязнь друг к другу. Кристофу всюду чудилось
выражение холодной отчужденности, подмеченное им как-то на личике Сабины.
А Сабина тоже страдала от таких же мыслей. Напрасно она боролась, напрасно
пыталась их подавить; они были с ней всегда. Да еще стыд от сознания, что
Кристоф догадывается об ее переживаниях, жгучий стыд оттого, что сама
предложила себя... предложила и не посмела отдаться.
Вот почему Кристоф с жаром ухватился за предложение уехать с концертами
в Кельн и Дюссельдорф. Ему улыбалась перспектива провести две-три недели
подальше от дома. Приготовления к отъезду и новая соната, которую он
торопился закончить, чтобы исполнить в концертах, поглотили его, и в конце
концов назойливые воспоминания отошли куда-то. Отошли они и от Сабины,
которую снова засосала цепенящая скука будней. Они уже думали друг о друге
с полным безразличием. Любили ли они друг друга? Теперь они сомневались в
этом. Кристоф готов был уе
...Закладка в соц.сетях
