Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
... петь. Иногда приходилось
долго ждать, долго сидеть молча, и, уже когда Кристоф с огорчением думал:
"Ну, сегодня он не будет петь", - Готфрид вдруг запевал.
Однажды вечером, когда стало ясно, что от Готфрида ничего не дождешься,
Кристоф вздумал пропеть ему одну из своих мелодий, на которые тратил
столько труда и которыми так гордился. Он хотел показать дяде, как
замечательно он умеет сочинять. Готфрид внимательно его прослушал, потом
сказал:
- Как это плохо! Бедный мой Кристоф, как это плохо!
Кристоф так оскорбился, что не нашел слов для ответа. Готфрид
сокрушенно продолжал:
- Зачем ты это делал? Это _так_ плохо! Никто ведь тебя не заставлял.
Кристоф негодующе воскликнул, весь красный от гнева:
- Дедушка говорит, что это очень хорошая музыка!
- А-а... - протянул Готфрид, нисколько не смущаясь. - Ну, раз он
говорит, значит, так оно и есть. Он ученый человек. Он понимает в музыке.
А я в ней ничего не понимаю...
Но через секунду добавил:
- Только, по-моему, это очень плохо.
Он кротко посмотрел на Кристофа, увидел его расстроенное лицо,
улыбнулся и сказал:
- У тебя, наверное, есть еще что-нибудь? Может быть, то мне больше
понравится.
Кристоф воспрянул духом. В самом деле, может быть, другие вещи изгладят
неблагоприятное впечатление от первой. Он спел их все подряд. Готфрид
молча слушал; он ждал, пока Кристоф кончит. Затем покачал головой и сказал
с глубоким убеждением:
- Эти еще хуже.
Кристоф прикусил губу; у него дрожал подбородок, рыдания подступали к
горлу. Готфрид и сам был огорчен, но не мог покривить душой.
- Как это плохо! - повторил он.
Кристоф воскликнул со слезами в голосе:
- Но почему, почему ты так говоришь? Чем это плохо?
Готфрид посмотрел на него своим ясным, правдивым взглядом.
- Чем плохо? Не знаю... Погоди... Это плохо... прежде всего потому, что
это глупо... Да, да, в этом все дело... Это глупо, это ничего не значит...
Вот. Когда ты это писал, тебе нечего было сказать. Так зачем же ты писал?
- Не знаю, - жалобно ответил Кристоф. - Мне хотелось сочинить
что-нибудь хорошее.
- Ну да! Ты писал так, лишь бы написать. Ты писал, чтобы показать,
какой ты замечательный музыкант, чтобы тебя похвалили. Ты возгордился и
допустил в свое сердце ложь; и за это ты наказан... Вот! В музыке всегда
так: когда гордишься и лжешь, всегда бываешь наказан. Музыка должна быть
скромной и правдивой, ибо что она такое иначе? Кощунство, хула на господа
бога, который даровал нам прекрасные песни, чтобы выражать настроение, а
не поддельные чувства...
Видя огорчение мальчика, Готфрид хотел его обнять, но Кристоф сердито
отвернулся. После этого он несколько дней не разговаривал с дядей. Ему
казалось, что он ненавидит Готфрида. Но напрасно твердил он себе в
утешение: "Он просто дурак. Он ничего не понимает. Дедушка куда умнее, а
дедушка говорит, что мои пьески очень хорошие", - в глубине души он
сознавал, что прав дядя, а не дедушка. Слова Готфрида тяжело легли
мальчику на сердце, и ему было стыдно оттого, что его уличили во лжи...
Не скоро зажила рана, нанесенная самолюбию Кристофа; и все же, как ни
был он сердит, теперь, сочиняя музыку, он всякий раз думал: а что об этом
скажет дядя? И часто рвал в клочки написанное, потому что ему вдруг
становилось стыдно... А если эта мысль его не останавливала и он дописывал
до конца какую-нибудь вещицу, о которой знал, что она не совсем искренняя,
он прятал ее от дяди, страшась его приговора; и как же зато он бывал
счастлив, когда, решившись что-нибудь показать Готфриду, слышал из его уст
скупую похвалу:
- Ну, это не так уж плохо... Мне нравится...
Иногда, правда, он в отместку устраивал дяде каверзы: напевал ему,
будто свои, отрывки из произведений знаменитых композиторов и
торжествовал, когда Готфрид находил их отвратительными. Но Готфрида это
ничуть не смущало. Он смеялся от души, видя, как Кристоф бьет в ладоши и
прыгает в восторге оттого, что подловил дядю, а затем спокойно повторял
свой обычный приговор:
- Может быть, это и хорошо написано, только это ничего не значит.
Он не любил присутствовать на домашних концертах, которые иногда
устраивались у Крафтов. Какую бы блестящую вещь ни исполняли, он через
некоторое время начинал зевать и явно изнемогал от скуки. А скоро ему и
вовсе становилось невтерпеж, и он старался незаметно улизнуть. После он
объяснял Кристофу:
- Видишь ли, деточка, музыка, если ее писали в четырех стенах, это еще
не музыка. Это все равно что солнце в комнате. Настоящая музыка бывает
только под открытым небом, где дышится свежо и над тобою веет дух божий.
Он постоянно говорил о боге; он был очень набожен, в противоположность
обоим Крафтам, - те, и отец и сын, корчили из себя вольнодумцев, хотя на
всякий случай остерегались есть скоромное по пятницам.
Вдруг, неизвестно почему. Мельхиор изменил свое отношение к попыткам
Кристофа сочинять музыку. Теперь он не только одобрял дедушку за то, что
тот запечатлел на бумаге импровизации внука, но даже, к величайшему
удивлению мальчика, не поленился снять с рукописи две-три копии, потратив
на это несколько вечеров. На все расспросы, зачем он это делает, он
отвечал с важностью: "Там видно будет" - и самодовольно потирал руки; а
иногда тяжелой дланью шутливо ерошил волосы Кристофу либо, смеясь,
закатывал ему звонкие шлепки. Кристоф терпеть не мог такого фамильярного
обращения, но радовался, видя, что отец доволен, хотя и не понимал почему.
Потом у Мельхиора с дедушкой начались таинственные совещания. И однажды
вечером Кристоф с изумлением узнал, что он, Кристоф, посвятил "Утехи
детства" его высочеству герцогу Леопольду. У герцога заранее испросили
согласия принять посвящение юного музыканта - об этом позаботился
Мельхиор, - и герцог милостиво согласился, после чего Мельхиор с
торжеством объявил, что теперь нужно, не теряя ни минуты, сделать три
вещи: во-первых, составить официальное посвящение; во-вторых, опубликовать
произведения Кристофа; в-третьих, устроить концерт, на котором они будут
исполнены.
Опять дедушка и Мельхиор стали держать совет. Два или три вечера они
провели в оживленных спорах. Детям было строго запрещено им мешать.
Мельхиор писал, зачеркивал, опять писал, опять зачеркивал. Дедушка что-то
декламировал нараспев, как будто читал стихи. Иногда оба сердились и
стучали кулаками по столу - это значило, что они не могут найти нужное
слово.
Потом позвали Кристофа, усадили его за стол, дали ему в руки перо;
справа сел отец, слева дедушка, и Жан-Мишель принялся диктовать. Кристоф
не понимал ни слова: все его внимание уходило на то, чтобы выписывать
буквы; вдобавок Мельхиор дудел ему прямо в ухо, а дедушка так напыщенно
произносил слова, что Кристоф, пораженный их странным звучанием, даже не
пытался уразуметь смысл. Дедушка, однако, был очень взволнован; он не мог
усидеть на месте, вставал, расхаживал по комнате, бессознательно
сопровождая актерскими жестами произносимый текст, поминутно возвращался к
столу и заглядывал в лежавшую перед Кристофом страницу, а того до
крайности смущали эти две склоненные над ним огромные головы; он высовывал
язык, перо его не слушалось, в глазах мутилось, он прибавлял лишние
палочки, путал буквы; Мельхиор вопил от негодования, Жан-Мишель рвал и
метал, и приходилось несколько раз начинать все сызнова, а когда дошли
благополучно до конца, на безукоризненную страницу легла вдруг огромная
клякса. Кристофу надрали уши, он рыдал, а ему запрещали плакать, чтобы он
не закапал слезами бумагу, и диктовка опять началась с первой строки.
Кристофу уже стало казаться, что он так и будет до последнего своего часа
все писать и писать это злополучное письмо.
Наконец написали. Жан-Мишель, прислонившись к печке, прерывающимся от
полноты чувства голосом прочитал свое творение, а Мельхиор, откинувшись на
стуле и вперив глаза в потолок, кивками выражал согласие, смакуя, как
тонкий знаток стиля, нижеследующее послание:
"Ваше пресветлое и преславное высочество,
всемилостивейший государь мой!
С четырехлетнего возраста музыка стала любимым занятием моих юных лет.
Едва вступив в общение с благородной музой, пробудившей в сердце моем
влечение к чистым гармониям, я полюбил ее всей душой; и думается мне, что
и она не была ко мне неблагосклонна. Ныне я достиг шестого года моей
жизни; и давно уже в часы вдохновения муза шептала мне на ухо: "Дерзай!
Дерзай! Запечатлей на бумаге наполняющие твою душу созвучия!" Но - шесть
лет! - думал я. Как я посмею? Что подумают обо мне искушенные в
музыкальном искусстве мужи? Я колебался. Я трепетал. Но муза настаивала...
Я покорился. Я стал писать.
А теперь осмелюсь ли я,
о милостивый государь мой,
возложить на ступени Твоего трона первые плоды моих юных усилий?..
Дерзну ли я уповать, что Ты обронишь на них царственную милость Твоего
отеческого взгляда?..
О да! Ибо науки и искусства издавна находили в Тебе мудрого покровителя
и великодушного заступника, ибо талант всегда процветал под священной
Твоей эгидой!
Преисполненный сей глубокой веры, воодушевленный сей надеждой, я
решаюсь повергнуть к Твоим стопам мои юные опыты. Прими же их как
чистосердечный дар моего детского обожания и благоволи,
о всемилостивейший государь, осчастливить Твоим взором эти скромные
подношения и юного их автора, униженно припадающего к Твоим стопам!
Вашего высокочтимого, пресветлого и преславного высочества
всенижайший, смиреннейший и всепокорнейший слуга
Жан-Кристоф Крафт".
Кристоф не слушал; он только радовался, что его муки кончены, и,
опасаясь, как бы его не засадили опять за писание, поспешил улизнуть из
дому. Он ничего не понял в том, что написал, да это его и не интересовало.
Зато дедушка, прочитав один раз, сейчас же начал читать вторично,
наслаждаясь каждым словом, и когда он кончил, оба они с Мельхиором решили,
что написано здорово. Таково же, по-видимому, было и мнение герцога,
которому передали это послание вместе с экземпляром пьес Кристофа, Его
высочество милостиво велел сказать, что и посвящение и музыка выполнены в
весьма изящном стиле. Он разрешил концерт и приказал предоставить в
распоряжение Мельхиора зал Музыкальной академии; он даже обещал лично
принять юного артиста в день его выступления.
Мельхиор, не мешкая, принялся за устройство концерта. Он заручился
содействием Hof Musik Verein'а [придворного музыкального общества (нем.)]
и задумал - успех первых шагов разжег в нем жажду славы - одновременно
выпустить "Утехи детства" в роскошном издании. На обложке он мечтал
поместить портрет Кристофа, сидящего за роялем, а рядом должен был стоять
он. Мельхиор, со скрипкой в руках. От этого пришлось отказаться не из-за
дороговизны - Мельхиор готов был на любые расходы, - но по недостатку
времени. Умерив свои притязания, Мельхиор помирился на аллегорической
виньетке: колыбель, игрушечная труба, барабан и деревянная лошадка
окружали лиру, из которой исходили во все стороны солнечные лучи. На
титульном листе, после длинного посвящения, в котором имя герцога выделено
было огромными буквами, сообщалось, что "господину Жан-Кристофу Крафту в
настоящее время исполнилось шесть лет". По правде сказать, Кристофу было
уже семь с половиной. Все эти затеи стоили очень дорого: для того чтобы их
оплатить, дедушке пришлось продать старинный ларь XVIII столетия,
украшенный резными фигурками, с которым он до сих пор не соглашался
расстаться, несмотря на неоднократные предложения Вормсера, торговца
случайными вещами. Но Мельхиор не сомневался в том, что подписка на
издание с лихвой окупит все расходы.
Его терзала другая забота: в каком костюме выпустить Кристофа на
эстраду? По этому поводу состоялся семейный совет. Мельхиору хотелось,
чтобы Кристоф вышел с голыми икрами и в коротеньком платьице, как
четырехлетний ребенок. Но Кристоф был рослый мальчик, даже для своих лет,
к тому же все в городе его знали, так что вряд ли удалось бы кого-либо
обмануть насчет его возраста. Тогда Мельхиора осенила блестящая мысль. Он
решил одеть мальчика во фрак с белым галстуком. Напрасно возмущалась
бедная Луиза, говоря, что ее сына хотят вырядить, как шута. Мельхиор
именно и рассчитывал на то, что столь неожиданный наряд развеселит публику
и она отнесется к Кристофу добродушно. Так и решили, и немедленно в доме
появился портной, чтобы снять мерку с маленького щеголя. К вечернему
костюму понадобилось тонкое белье и лакированные туфли; это тоже стало в
копеечку. Новая одежда очень стесняла Кристофа; чтобы мальчик попривык,
его несколько раз заставляли репетировать в полном параде. Целый месяц он
не сходил с табурета. Его учили раскланиваться перед публикой. У Кристофа
не оставалось ни одной свободной минуты. Он злился, но не смел
противиться, так как и сам верил, что готовится совершить подвиг, который
покроет его славой; он и гордился и трепетал от страха. К тому же никогда
с ним так не нянчились, как сейчас: укутывали в кашне, чтобы его не
продуло, грели носки, чтобы он не застудил ноги, а за столом подкладывали
самые лакомые кусочки.
Наконец великий день настал. Явился парикмахер и завил непокорную
шевелюру Кристофа; мальчик вышел из его рук курчавый, как барашек. Все
семейство собралось поглядеть на Кристофа и решило в один голос, что он
великолепен. Мельхиор осмотрел сына со всех сторон, повертел вправо и
влево и вдруг, ударив себя по лбу, притащил откуда-то огромный цветок и
вдел Кристофу в петлицу. Но Луиза всплеснула руками и объявила, что
мальчика совсем изуродовали, - чистая обезьяна! - чем жестоко обидела
Кристофа. Он, впрочем, сам не знал, гордиться ему своим нарядом или же
стыдиться. Чутье подсказывало ему, что все это почему-то стыдно. Но еще
более жгучий стыд он испытал на самом концерте; это чувство было сильнее
всего, что пережил Кристоф в тот памятный день.
До начала оставались считанные минуты. Но зал был наполовину пуст.
Пуста была и герцогская ложа. Некий всеведущий доброжелатель - такие
всегда находятся - принес известие, что во дворце происходит заседание
совета и герцог не придет; это он знает из самых достоверных источников.
Мельхиор, в полном расстройстве, не находил себе места, бегал взад и
вперед, высовывался в окно. Жан-Мишель тоже волновался, но больше из-за
внука, и донимал его советами. Тревога старших передалась Кристофу; он
ничуть не боялся за свое исполнение, но ведь придется раскланиваться перед
публикой! Чем больше он об этом думал, тем больше терзался.
Однако пора было начинать; публика проявляла нетерпение. Оркестр Hof
Musik Verein'а заиграл увертюру к "Кориолану". Кристоф не знал, ни кто
такой Кориолан, ни кто такой Бетховен; музыку Бетховена он, конечно,
слыхал, но не знал имени композитора; ему никогда не приходило в голову
справляться о названиях исполняемых вещей, - он давал им свои названия,
придумывал для каждой маленький рассказ или представлял себе в связи с ней
какую-нибудь картину природы, деля их на три категории: огонь, земля и
вода, со множеством дополнительных оттенков. Моцарт почти всегда был вода
- то лужайка на берегу ручья, то светлый туман над рекою, то быстрый
весенний дождь, то радуга. Бетховен был огонь: пылающий костер с высокими
языками пламени и огромными клубами дыма; горящий лес, и над ним грозная
черная туча, из которой сверкают молнии; бездонное небо с мерцающими
звездами, и одна вдруг срывается, - Кристоф сам не раз с бьющимся сердцем
наблюдал это в ясные сентябрьские ночи, - срывается и скользит вниз и тихо
гаснет... И теперь, как всегда, повелительная страсть этой героической
души обожгла его, словно огненный вихрь. Все остальное исчезло; какое ему
было дело до всего остального? Досада Мельхиора, тревога Жан-Мишеля, вся
эта суета кругом, публика, герцог - что ему до них до всех? Что его с ними
связывает? Он был уже не здесь, его увлекала за собой эта неукротимая
воля... Он всем существом стремился ей вслед, задыхаясь, со слезами на
глазах; ноги у него онемели, все тело напряглось от ладоней до подошв,
кровь била в виски, как барабан перед атакой, он весь дрожал... И вдруг в
момент наивысшего внимания, когда он слушал, едва дыша, притаившись за
стойкой для декораций, его словно с размаху ударили в сердце: музыка
оборвалась на середине такта, а затем после секунды молчания взвыли трубы,
загремели литавры - оркестр оглушил зал казенно-торжественным военным
маршем. Переход был таким грубым и таким неожиданным, что Кристоф
заскрежетал зубами, топнул ногой об пол и показал кулак стене. Но Мельхиор
ликовал: герцог уже входил в ложу, и это его приветствовали национальным
гимном. А Жан-Мишель спешил дрожащим голосом преподать внуку последние
наставления...
Увертюра возобновилась и на этот раз была благополучно доведена до
конца. Наступил черед Кристофа. Мельхиор весьма тонко составил программу с
таким расчетом, чтобы продемонстрировать одновременно виртуозность и сына
и отца: первым номером они должны были вместе исполнить сонату Моцарта для
скрипки и рояля. Чтобы не выкладывать все эффекты сразу, решено было, что
сперва Кристоф выйдет один. Его подвели к выходу на сцену, показали рояль,
поставленный на середине, ближе к рампе, еще раз повторили, что и в каком
порядке он должен делать, и вытолкнули из-за кулис.
Кристоф вышел довольно спокойно - он уже привык к театральным залам; но
когда он очутился один на сцене под взглядом сотен глаз, он вдруг так
оробел, что невольно попятился и даже повернул было назад, намереваясь
юркнуть обратно за кулисы, но там стоял отец и делал ему страшные глаза.
Пришлось идти дальше. Его уже заметили из зала. Поднялся шепот, стали
раздаваться смешки - то тут, то там, все громче и чаще. Мельхиор не
ошибся: маскарадный костюм маленького дебютанта производил именно то
впечатление, на которое он рассчитывал. Люди прыскали при виде лохматого и
смуглого, как цыганенок, мальчугана, который в доспехах светского франта
нерешительно семенил по сцене. Многие вставали, чтобы лучше его
разглядеть, и скоро всех охватило неудержимое веселье; это был не злой
смех, но все же такой прием мог бы смутить и более закаленного гастролера.
Кристоф, напуганный шумом, взглядами, направленными на него со всех сторон
лорнетками, думал только об одном - как бы скорее добраться до рояля,
который представлялся ему спасительным островом среди бурного моря.
Опустив голову, не глядя по сторонам, он ускоренным шагом промаршировал
вдоль рампы, а дойдя до середины, вместо того чтобы раскланяться, как его
учили, круто повернул и ринулся прямо к роялю. Стул был слишком высок;
Кристоф не мог сесть без помощи отца, но сконфуженный мальчик не догадался
подождать и вскарабкался на сиденье, помогая себе коленками. Это еще
усилило общую веселость. Но теперь Кристоф был спасен: сидя перед роялем,
он уже никого не боялся.
Наконец вышел Мельхиор; благожелательность публики распространилась и
на него - его встретили довольно шумными аплодисментами. Начали с сонаты.
Маленький человечек у рояля играл с невозмутимой уверенностью, плотно сжав
губы, не отводя глаз от клавиш; короткие его ножки свисали с сиденья, не
доставая до земли. По мере того как развертывались музыкальные фразы, ему
становилось все легче и свободнее, как будто его окружали хорошо знакомые,
добрые друзья. Из зала к нему долетал ропот одобрения, и временами его
охватывало чувство удовлетворенной гордости при мысли, что столько людей
собралось его послушать и все им восхищаются. Но едва он кончил, как снова
оробел; слыша со всех сторон рукоплескания, он испытывал не удовольствие,
а стыд. Еще хуже стало, когда Мельхиор взял его за руку, подвел к рампе и
велел поклониться публике. Он повиновался и с забавной неуклюжестью
отвесил низкий поклон. Но ему было совестно, он покраснел до ушей, как
будто делал что-то смешное и гадкое.
Его опять усадили за рояль, и он, уже соло, сыграл "Утехи детства".
Публика неистовствовала. После каждой пьески раздавались вопли восторга и
требования повторить; и как ни горд был Кристоф своим успехом, эти овации
его оскорбляли, ибо звучали как приказания. Под конец весь зал поднялся и
рукоплескал стоя; сам герцог аплодировал из своей ложи, подавая пример
остальным. Но Кристоф продолжал сидеть, не смея шевельнуться, - отца на
этот раз не было возле него, и он совсем растерялся. Аплодисменты
усилились. Кристоф все ниже опускал голову, словно виноватый, краснел, как
рак, и отворачивался от публики. Мельхиор поспешил ему на помощь; он взял
мальчика на руки и, повернув лицом к герцогской ложе, велел послать туда
воздушный поцелуй. Кристоф и ухом не повел. Мельхиор до боли стиснул ему
локоть и вполголоса пригрозил его выпороть. Тогда Кристоф стал покорно
посылать на все стороны поцелуи, но глаз так и не поднял и по-прежнему
отворачивался от зала. Он чувствовал себя глубоко несчастным, сам не зная
почему; самолюбие его страдало, и все эти люди в зале были ему противны.
Его мучил стыд оттого, что все видят его в этой нелепой позе - взяли на
руки, как маленького, да еще заставляют рассылать воздушные поцелуи, - не
мудрено, что все хохочут над ним, хоть и аплодируют; и Кристоф сердился на
публику за этот смех, сердился даже за аплодисменты. Когда Мельхиор
наконец поставил его на пол, он, не оглядываясь, бросился за кулисы.
Какая-то дама кинула ему букетик фиалок, цветы задели его по лицу - это
повергло его в панику, и он пустился бежать со всех ног, опрокинув стул,
попавшийся на пути. И чем быстрее он бежал, тем громче смеялись в зале, а
чем громче смеялись, тем он быстрее бежал.
Наконец он у выхода - здесь тоже стояли люди и смотрели на него, но
Кристоф головой пробил себе дорогу и спрятался в самом дальнем углу за
артистическими уборными. Тут его нашел дедушка: старик не помнил себя от
радости и не скупился на похвалы Кристофу. Оркестранты, хохоча от души,
поздравляли мальчика, но тот ни на кого не смотрел и никому не желал
подать руку. Мельхиор, прислушиваясь к неумолкающим аплодисментам, вздумал
было еще раз вывести Кристофа на сцену, но мальчик, разъяренный,
отказался; он вцепился в дедушкин сюртук и пинал ногами всех, кто пытался
к нему подойти. Под конец он истерически разрыдался; пришлось оставить его
в покое.
В эту минуту вошел офицер и объявил, что герцог просит исполнителей к
себе в ложу. Что было делать? Как показать ему Кристофа в таком виде?
Мельхиор пришел в бешенство и накинулся на сына с бранью; от этого Кристоф
зарыдал еще пуще. Но дедушка нашел способ прекратить наводнение: он
посулил Кристофу фунт шоколада - только перестань плакать, и Кристоф,
большой сластена, тотчас затих, проглотил слезы и беспрекословно дал себя
унести; правда, пришлось сперва торжественно поклясться, что его не
выведут обманом на сцену.
В герцогской ложе Кристофа подвели к маленькому, краснощекому, пухлому
господину в визитке, лицом напоминавшему мопса; у него были закрученные
кверху усы и подстриженная остроконечная бородка; он шутливо приветствовал
Кристофа, потрепал его по щеке жирной ручкой и назвал: "Моцарт redivivus"
[воскресший (лат.)]. Это и был герцог. Затем Кристофа представили
герцогине, ее дочери и всей их свите. Но так как Кристоф не смел поднять
глаз, то единственным его впечатлением от первого знакомства с
великосветским обществом был вид десятка женских юбок и форменных военных
рейтуз. Юная дочь герцога усадила его к себе на колени и принялась
расспрашивать, но Кристоф сидел ни жив ни мертв, не шевелясь и почти не
дыша, и на все вопросы вместо него отвечал Мельхиор - заискивающим тоном и
в почтительных до лакейства выражениях. Однако юная принцесса его не
слушала и на все лады поддразнивала Кристофа. Тот краснел все гуще; боясь,
что окружающие это замечают, он решил наконец объясниться и произнес с
глубоким вздохом:
- Я потому такой красный, что мне очень жарко.
Девица покатилась со смеху. Но Кристоф на нее не обиделся, как обижался
только что на публику; наоборот, этот смех ему понравился, а когда она его
поцеловала, это ему понравилось еще больше.
Тут он увидел дедушку. Старик стоял в коридоре у входа в ложу; на лице
у него был написан восторг и вместе с тем смущение: ему тоже хотелось
подойти и вставить словечко, но он не смел, так как его не позвали, и
только издали наслаждался триумфом внука. Кристофа вдруг охватила горячая
любовь к дедушке; ему захотелось, чтобы бедному старику тоже отдали
должное, чтобы все узнали, какой он замечательный человек. Это развязало
Кристофу язык; он потянулся к уху своей новой приятельницы и прошептал:
- Я хочу сказать вам один секрет.
Она засмеялась.
- Какой?
- Помните, в моем менуэте есть такое красивое _трио_? Ну, в том
менуэте, что я играл? Помните? (Он тихонько пропел это трио.) Ну вот! Так
это дедушка сочинил, а совсем не я. Остальное все мое, а вот это, самое
красивое, это дедушкино. Он только не велел никому говорить. Вы никому не
расскажете? - И, указывая на старика, Кристоф добавил: - Вот это мой
дедушка там стоит. Я его очень люблю.
...Закладка в соц.сетях
