Жанр: Драма
Жан Баруа
...ье (убежденно). В моей жизни до сих пор не было никаких, даже самых
незначительных, религиозных кризисов, и думаю, что и в дальнейшем их не
будет.
Баруа недоверчиво улыбается.
(Недовольно.) Поверьте, сударь: мне даже непонятно, о чем вы говорите.
Я врожденный атеист. И мой отец и мой дед были атеистами. Моему рассудку
никогда не приходилось бороться с чувствами: я всегда был уверен, что небо
пусто; как только я научился рассуждать, я понял, что причины проистекают
одна из другой слепо, без определенной цели, и ничто во вселенной не дает
нам оснований предполагать, будто существует какая-то направляющая сила,
какой-то предустановленный прогресс... Все это - лишь различные виды
движения.
Баруа (внимательно посмотрев на него). Может быть, и существуют люди,
совершенно лишенные религиозного чувства, как существуют, например, люди
страдающие дальтонизмом... Но это, несомненно, исключения, и вам не следует
делать обобщения на основе собственного примера. Коль скоро религиозное
чувство вам абсолютно незнакомо, зачем вы беретесь судить о нем? Что вы
сможете сказать? Вы предлагаете нам решения, которые вам кажутся простыми,
разумными, окончательными; однако уверяю вас, что всякий человек, наделенный
религиозным чувством, отбросит их, ибо они ни в коей мере не могут объяснить
интенсивность нашей внутренней жизни!
Далье. Но вы сами, сударь, не раз утверждали в моем присутствии...
Баруа (озабоченно). Возможно, возможно! Но сейчас я убежден, что и
после искоренения догматов религиозное чувство сохранится. Оно примет яную
форму Посмотрите вокруг себя: все усилия разума не могли поколебать это
чувство, напротив! Оно постепенно приобретает светский характер, его теперь
можно обнаружить всюду! Оно - в тех усилиях, которые предпринимаются во всем
мире для защиты прав человека, для подготовки лучшего будущего людей, с
более справедливым распределением благ и обязанностей между ними!
Милосердие, вера, надежда... Но ведь это именно то, к чему я стремлюсь с тех
пор, как освободился от религии, правда не употребляя этих терминов. Речь
идет о различных наименованиях одного и того же! Не правда ли? Чем я
безотчетно руковожусь в своем стремлении к добру, как не сохранившимся во
мне религиозным чувством, пережившим веру? И как объяснить, что каждый из
нас испытывает потребность в самоусовершенствовании? Нет, нет, человеческое
сознание религиозно по своей природе. Следует признать этот неоспоримый
факт. Потребность верить во что-нибудь!.. Эта потребность присуща нам, как и
потребность дышать (Заметив, что Далье хочет прервать его) Говорите!
Далье. Во имя этой потребности всегда узаконивались предрассудки,
заблуждения!
Баруа смотрит на него долгам взглядом. Он, видимо, колеблется.
Баруа. А что, если некоторые заблуждения... полезны, по крайней мере
для нынешнего состояния общества... что ж, разве эти заблуждения... с нашей
- человеческой точки зрения... не окажутся удивительно похожими на истины?..
Далье (с чуть заметной улыбкой). Признаюсь, сударь, я удивлен тем, что
вы защищаете право людей на заблуждение...
Баруа отвечает не сразу.
Баруа (наклонившись вперед и не глядя на Далье) Это, мой друг,
объясняется тем, что я понял: ecть на свете люди, которые живут, любят и
любимы другими, и для них заблуждение в тысячу раз важнее истины, ибо оно,
это заблуждение, становится как бы частью их самих, дает им силу жить, тогда
как истина могла бы их убить - они задохнулись бы, как рыбы, выброшенные на
сушу из воды... И этим людям мы не вправе... да, да, не вправе...
Он поднимает голову, и взгляд его встречается со взглядом Далье.
Вы смотрите на меня? Вы говорите себе: "Песенка патрона несомненно
спета..." (Равнодушно улыбаясь.) Не знаю, быть может, вы и правы.
Истина, да. Истина, вопреки всему! О, это - великая движущая сила для
умов людей, пока они молоды. Позднее теряешь уверенность: допускаешь
возможность временных, индивидуальных заблуждений, терпимость предпочитаешь
строгой справедливости...
Молчание.
Что поделаешь? Когда человек стареет, обстоятельства почти вынуждают
его отказываться от прежних убеждений. Тридцать лет человек трудился ради
выполнения поставленной перед собой задачи: сделать жизнь более полной,
более гармоничной; а потом он замечает, что усовершенствовать удалось очень
немногое... Он даже порою спрашивает себя: всегда ли на практике
подтверждается преимущество нового перед старым?.. И тогда не знаешь, как
быть... Как не вступить в противоречие с самим собой? Если ты человек
искренний и приобрел за эти годы чувство реального, то не можешь всегда и во
всем оставаться логичным...
Далье (сурово). Уж не хотите ли вы сказать, что человек не в состоянии
полагаться до конца на один только разум!
Баруа смотрит на него долгим взглядом. Пауза.
Баруа (он выслушал слова собеседника невнимательно). В молодости - ведь
я тоже был молод - человек идет все вперед и вперед... до той минуты, пока
не поймет, что всему этому наступит конец... С этой минуты!.. О,
предупреждение приходит задолго до конца, так что успеваешь привыкнуть к
этой мысли. Вначале еще не отдаешь себе отчета в том, что происходит:
постепенно уверенность, порыв ослабевают; говоришь себе: "Что это со мной
приключилось?" И вот, сначала слабо, а потом все сильнее начинаешь
чувствовать, как что-то тянет тебя назад... И сопротивляться этому
невозможно! Когда эта минута наступит, увидите, мой милый, все предстанет
вам в ином свете...
Он печально улыбается.
Далье чувствует, как в нем поет молодость: его охватывает спортивный
задор при мысли, что ему удастся выхватить факел из этих дрожащих рук!
Далье (порывисто). Во всяком случае, я просто не вижу, каким образом
можно изменить мою статью в соответствии с вашими нынешними взглядами.
Курьер подает Баруа чью-то визитную карточку. Баруа. Попросите
подождать, я позвоню. Молчание.
Далье. Пришлось бы все переделать заново. (Твердо.) Я не считаю это для
себя возможным.
Баруа рассеянно вертит карточку в руках. Потом с усталым видом
поворачивается к Далье.
Баруа. Что ж, поступайте как знаете.
После ухода Далье он приближается к камину и перемешивает угли; затем
звонит.
Внезапно он пожимает плечами и говорит: "Как глупо... Надо было
решительно воспротивиться этому".
Курьер вводит в кабинет двух юношей лет двадцати.
Баруа. Господин де Гренвиль?
Гренвиль. Это я, сударь. Позвольте представить вам моего товарища,
Мориса Тийе, учащегося Нормальной школы.
Де Гренвиль - худощавый, среднего роста, одет просто, но со вкусом.
Тонкое ничем особенно не примечательное лицо. Типичный француз.
Небольшие светлые усики. Взгляд открытый, решительный. На губах -
самодовольная ироническая улыбка.
Во всем его облике видна та смесь самоуверенности и сдержанности,
которая бывает у хороших учеников духовных семинарий до их первого романа.
Тийе - высокий, сильный, несколько неуклюжий.
Широкое лицо, карие глаза, живые и проницательные; крупный нос и рот;
черная редкая бородка. Перед тем как начать говорить, засовывает в карман
свои сильные большие руки, но тотчас же бессознательно вынимает их оттуда.
Гренвиль. Мы вместе писали письмо, которое вы получили в ответ на
опубликованные в вашем журнале вопросы.
Баруа. Садитесь, пожалуйста, господа. Благодарю вас за то, что вы,
оставив свои дела, пришли сюда. (Гренвилю.) Как я уже писал вам, я намерен
опубликовать ваше письмо целиком. Оно намного интереснее всего того, что мы
до сих пор получили. Но так как я должен сопроводить его своими...
(улыбаясь) критическими комментариями, то я очень рад случаю побеседовать с
вами. (Тийе.) Вы еще учитесь в Нормальной школе?
Тийе. Да, сударь. Я перешел только на второй курс.
Баруа. И вы, конечно, на филологическом факультете?
Тийе. На естественном.
Баруа (Гренвилю.) А вы, сударь, кажется, готовитесь к экзамену на
звание магистра философии?
Гренвиль. Нет, сударь. Я еще только лиценциат. Сейчас я изучаю право и
заканчиваю курс общественных наук.
Баруа берет с письменного стола папку и перелистывает находящиеся в ней
бумаги. Он делает усилие, чтобы сконцентрировать свое внимание.
Баруа. Прежде всего, в вашем ответе есть нечто такое, что, признаюсь,
меня весьма неприятно поразило: я говорю о явном презрении, с каким вы
относитесь к людям старшего поколения, независимо от их деятельности.
Поверьте, в этом моем замечании нет никакой личной обиды, - меня просто
удивляет самый ваш подход к людям. Это не просто свойственная молодости
беззаботность: в вашем высокомерии есть какая-то решимость, обдуманность,
предвзятость. (Улыбаясь.) Мы тоже были уверены в собственной правоте; но,
мне кажется, мы больше уважали своих предшественников. В нас была - как бы
это лучше сказать? - известная скромность, вернее понимание того, что и мы
можем ошибаться... Вы же, напротив, убеждены, по-видимому, в том, что одни
только вправе считаться здравомыслящей частью молодежи... А между тем вы во
многом неправы! Ведь национализм, который вы проповедуете, по самой своей
природе - нечто ненормальное; это - не естественное состояние народа; это -
какая-то воинственная поза, показ своей готовности к обороне!
Гренвиль (с юным задором и некоторой колкостью). Вы совершенно правы. В
самом деле следует сожалеть о том, что Франции приходится сейчас напрягать
все силы для того, чтобы избавиться от микроба, который мог бы оказаться для
нее смертельным: именно так поступает сильный организм, в который попало
инородное тело.
Баруа. А что это за микроб?
Гренвиль (воинственно). Анархия.
Он умолкаем, но видно, что он готов отразить любую атаку.
Баруа спокойно смотрит на него.
(Слегка усмехаясь). Вы не станете отрицать, сударь, что в нашей стране
царит настоящая анархия? Анархия, протекающая в рамках благонамеренности,
без взрывов, но тем не менее все шире распространяющаяся и губительная...
Причина ее всем известна: утратив свои традиционные верования, большинство
населения вместе с тем утратило всякий критерий для оценки событий, все то,
что так необходимо для душевного равновесия людей.
Баруа. Но ведь то, что вы именуете анархией, - просто проявление
интеллектуальной жизни нации! В морали, как и в религии, не должно быть
догм. Законы морали - не что иное, как собранные воедино общественные обычаи
и приличия, носящие, по природе своей, временный характер: ведь для того
чтобы сохранять свое практическое значение, они должны развиваться вместе с
обществом; но развитие это возможно только в том случае, если в обществе
есть та закваска, которую вы именуете анархической, те дрожжи, без которых
не может "взойти" никакой прогресс.
Тийе. Если именовать прогрессом чередование бессмысленных потрясений!
Баруа. Переходы из одного состояния в другое стали столь резкими,
потому что они происходят все чаще и чаше! Некогда мораль менялась от одного
века к другому, а теперь она меняется с каждым поколением: это факт, с
которым нельзя не считаться.
Короткое молчание.
Молодые люди переглядываются.
Тийе. Мы не очень удивляешь тому, что встретили в вас защитника
анархии. Вы, как и ваши современники, воспитывались на произведениях
писателей-революционеров, восстававших против всех устоев...
Баруа (шутливо). Вы имеете в виду Тана? {Прим. стр. 319}
Тийе. Да, конечно! Всех, начиная с Гете и кончая Ренаном, Флобером,
Толстым, Ибсеном!..
Баруа, не переставая улыбаться, пожимает плечами.
Гренвиль (со спокойным состраданием). Если обозреть весь девятнадцатый
век, начиная с Деклараций восемьдесят девятого года {Прим. стр. 319} и
кончая Жоресом {Прим. стр. 319}, я уж не говорю о Ламартине и Гамбетте
{Прим. стр. 319}, которые действовали до него, - то мы увидим, что все это
столетие было отравлено ядом романтизма: всюду - одни и те же
разглагольствования, быть может и красивые, но лишенные какого бы то ни было
смысла и ясной цели.
Тийе. ...Или, скорее, наполненные до отказа великодушными мыслями, но
совершенно оторванные от реальной жизни. В них нет логики, они - как мыльные
пузыри. Не было никакой связи между словами и настоящей жизнью общества.
Баруа (примирительным тоном). А не думаете ли вы, что слова, какими бы
они ни были, неизбежно теряют свой смысл, если их в течение целого века
выкрикивают на каждом перекрестке? Вы, сами того не замечая, впитали в себя
сущность тех слов, которые сегодня отбрасываете, как пустую скорлупу.
Юноши делают протестующий жест.
Баруа. А вы? Разве вы, в свою очередь, не опьяняетесь пустыми словами?
(Он хватает с письменного стола папку и поднимает ее.) Дисциплина, Героизм,
Возрождение, Национальный дух!.. Не думаете ли вы, что менее чем через
пятнадцать лет вся эта словесная трескотня покажется людям лишенной всякого
смысла?
Гренвиль. Эти термины, быть может, и выйдут из моды. Но реальные
понятия, которые они выражают, не исчезнут. Национализм, Классицизм - это не
пустые слова, а ясные мысли; можно даже сказать, самые ясные и самые богатые
Здание редакции "Сеятеля"
Мари, поднимаясь по лестнице, сталкивается с невысоким старичком.
Мари. Здравствуйте, доктор.
Доктор (вежливо приподнимая шляпу). Мадемуазель...
Мари. Я дочь господина Баруа.
Доктор (улыбаясь, протягивает руку). Простите, мадемуазель...
Мари. Очень рада, что встретила вас, доктор. Я хочу спросить о здоровье
отца! (Толкая дверь пустого кабинета.) Я вас недолго задержу.
Доктор (следуя за ней). Но, мне кажется, мадемуазель, вы напрасно
тревожитесь. Наш больной чувствует себя сегодня гораздо лучше. Через
несколько дней...
Но открытый взгляд ее строгих глаз останавливает его.
Мари. Вы можете сказать мне правду, доктор. Особые обстоятельства
требуют этого. Я уезжаю в Бельгию и там вступлю в монастырь. Через несколько
месяцев я уже больше не увижу отца... (Преодолевая волнение.) Я говорю вам
об этих подробностях, чтобы вы поняли меня... Но нынешний приступ меня
беспокоит. Я чувствую, что отец серьезно, очень серьезно болен. Он так
изменился за последние два года.
Доктор. Да, мадемуазель, здоровье господина Баруа действительно
подорвано... (Спохватываясь.) Но болезнь не помешает ему еще долго прожить,
при соблюдении некоторых мер предосторожности и соответствующего режима... В
возрасте господина Баруа нужно быть готовым ко всяким неприятностям...
Мари (поспешно, с суровым выражением). Значит, болезнь его неизлечима?
Доктор колеблется, но взгляд Мари вынуждает его к откровенности. Он
утвердительно кивает головой. Короткое молчание.
Доктор. Повторяю вам, мадемуазель, болезнь может протекать очень, очень
медленно... Переутомление, особенно публичные выступления понемногу
разрушали сердце. С другой стороны, у вашего отца, еще в детстве,
наблюдались признаки... анемии. Его энергично лечили, и болезнь удалось
остановить; более сорока лет он не чувствовал ее последствий! К несчастью,
он заболел плевритом, который мы лечим вот уже...
Мари. Два года...
Доктор. ...Вот тогда и произошло то, что в таких случаях бывает:
воспаление бронхов способствует проникновению микробов, и это вызывает
внезапную вспышку дремавшего в организме туберкулеза... (Движение Мари.) Да,
это нередко случается даже после сорока лет затишья; старые болезни
проявляются вновь... Но я повторяю вам, мадемуазель, у стариков эти болезни
протекают замедленно, с ослабленными симптомами, с временными улучшениями и
ухудшениями.
Мари (глаза ее устремлены на доктора). И сейчас у него ухудшение?
Доктор. О, совсем неопасное... Несколько дней назад ваш отец
простудился; и это недомогание тотчас же отразилось на его общем состоянии.
Мари. Благодарю вас, доктор. Это все, что мне хотелось узнать.
Квартира Баруа: две комнаты с низким потолком, кухня.
Баруа лежит у окна так, чтобы ему было видно, что происходит во дворе.
Мари, засучив рукава и надев фартук, наводит порядок в комнате.
Баруа. Я вас умоляю, Мари, не надо... Придет женщина и все завтра утром
уберет.
Мари. А разве она не приходит по вечерам?
Баруа (улыбаясь). Нет.
Мари. Кто же вам готовит обед?
Баруа. Привратница. (Весело.) Вы знаете, обед в одиночестве проходит
так быстро...
Мари (помолчав). Признайтесь, отец, вам не хватает Паскаля? Я вам не
раз говорила...
Баруа (стесненно). Нет, нет. За мной хорошо ухаживают, я ни в чем не
нуждаюсь... К тому же у меня слишком тесно, здесь нет места для слуги.
Молчание.
Мари опять принимается за уборку. Баруа следит за ней глазами.
Она проходит вблизи от него, он ловит ее руку и прижимает к губам. Она
улыбается; но в глазах у обоих невысказанная мысль.
(Гладя руку Мари.) Узнав, что до пострижения вы проведете неделю в
Париже, я мечтал об этих днях, как о празднике! А получилось так, что, когда
вы навещаете меня, вам приходится быть сиделкой!
Мари. Вы приедете ко мне, в Васиньи...
При упоминании о монастыре щеки ее розовеют.
Баруа. Но ведь послушницам запрещено видеться с кем бы то ни было?
Мари. Да. Но им разрешают проститься с близкими накануне пострижения...
Слеза катится по ее улыбающемуся лицу. Баруа выпускает ее руку.
Баруа. Вашей матери неприятно будет встретиться со мной там...
Он старается говорить равнодушно, но в голосе слышится вопросительная
интонация. Исподтишка он с беспокойством наблюдает за дочерью.
У нее вырывается протестующий жест.
(Почти весело.) И потом, милая моя Мари, я уже не в состоянии
путешествовать...
В скромной квартире на улице Пасси.
Люс - за письменным столом.
Увидя входящего Баруа, он торопливо снимает очки и идет ему навстречу.
Люс. Я потрясен, дорогой друг... Что случилось?
Запыхавшись из-за подъема на четвертый этаж, Баруа устало садится,
прижимая руку к сердцу; улыбаясь, он как бы просит о передышке.
(После короткого молчания.) В вашем письме нет никакого серьезного
основания...
Баруа. Прошу вас, мой добрый друг, не пытайтесь меня разубедить.
Решение мое окончательно.
Люс с непонимающим видом пожимает плечами и снова усаживается за стол.
Я уже давно об этом думаю; это не внезапная блажь.
Люс (заботливо). Начните какую-нибудь новую работу, Баруа, и вы
увидите: все станет на свое место!
Баруа. Я не в силах приняться за что-либо новое. (Озабоченно.) К тому
же, я скоро уеду... Вы знаете, в Бельгию, на обряд... Моя дочь...
Люс (быстро). В таком случае подождите, прошу вас; ничего не решайте до
своего возвращения.
Баруа догадывается, о чем думает Люс, и горестно
улыбается.
Баруа. Нет, не в этом дело... Я уже ни физически, ни морально не могу
быть таким руководителем, какой нужен "Сеятелю". Нет былой энергии, И
читатели это чувствуют. А сотрудники тем более! В самом деле, с каждым днем
я все меньше и меньше направляю журнал: теперь вновь пришедшие молодые люди
задают тон. А я человек старый, отсталый и внушающий недоверие... (С горькой
улыбкой.) И потом Брэй-Зежер уже давно ждет моего места... (Вытаскивает из
кармана свернутую рукопись и кладет ее на стол.) Вот. Я хотел показать вам:
нечто вроде исповеди, завещания... Я намерен посвятить этому номер
"Сеятеля". Я не хочу уходить, как побежденный... понимаете? Последний номер
я сделаю сам, весь целиком. Потом я умолкну.
Люс. Вы не выдержите!
Баруа. Почему? Врачи как раз предписывают мне покой; они настаивают,
чтобы я уехал из Парижа и поселился за городом, на свежем воздухе...
Люс. Такой человек, как вы, не может добровольно обречь себя на
молчание.
Баруа. Нет, может!.. Есть в жизни этапы, когда надо уметь остановиться,
критически посмотреть на себя и решить, что делать дальше.
Люс (наклонив голову). Предположите на минуту, что мы поменялись ролями
и это я пришел сказать вам: "Я бросаю все, отказываюсь от жизни".
Баруа. О, вы не имеете права! Другое дело я...
Люс. Я ничем не отличаюсь от вас...
Баруа. А ваша мудрость, которая помогает переносить все, что творится
вокруг... Именно в этом и состоит разница между счастьем и несчастьем.
Люс (улыбаясь). Так легко найти свое счастье в том удовлетворении,
какое дает человеку умственный труд.
Баруа (ожесточенно). Он меня больше не удовлетворяет!
Пауза.
Мне надоело барахтаться в жизни, смысл которой мне непонятен...
Люс сидит, скрестив руки, опустив глаза. При последних словах Баруа он
поднимает задумчивый взгляд и, прежде чем ответить, несколько мгновений
молчит.
Люс. Вот самое больное место... Но зачем во что бы то ни стало
доискиваться смысла жизни? Зачем все время ставить эти неразрешимые
проблемы?
Баруа (с внезапной запальчивостью). Зачем? Да затем, что, если я умру,
так и не получив ответа, труд всей моей жизни окажется напрасным! Разве мне,
Баруа, будет легче от мысли, что через две тысячи лет люди будут знать
немного больше, чем мы? Ведь сейчас эта загадка мучит меня, да, меня!
Люс. Надо помнить, что Моисей не вступил в обетованную землю...
Баруа (с невольной враждебностью). Ах, я просто не понимаю, что вы за
человек! Можно подумать, что вы никогда не сталкивались со смертью. Вы ведь
страдали, однако, теряли близких. После смерти вашей жены...
Люс (глухим голосом). Да, тогда я был в полном отчаянии... Несколько
недель. (Поднимая голову.) А потом, однажды утром, в саду - мы жили тогда в
Отэе - ... я хорошо помню, как вдруг снова увидел деревья, солнце, детей...
И понемногу преодолел горе.
Баруа. А вот я не знаю ни минуты душевного покоя с тех пор, как
почувствовал, что конец мой близок! Раньше я думал: "Да, она придет, она
настигнет меня, как других..." (Прижимая руку к сердцу.) Но сейчас я знаю,
как это произойдет, и все изменилось! Я чувствую, как она вонзила мне в
грудь свой гарпун, и он держит меня за дряблую больную плоть, обрекая на
гибель меня самого, мой труд, былую радость жизни... О, я не могу
примириться с небытием!
Молчание.
Люс. Мы по-разному смотрим на вещи. Я считаю, что жизнь и смерть
неотделимы друг от друга. Это - две стороны одной и той же тайны... Вот уже
много лет я так думаю, и разум мой никогда не восстает против этого.
Баруа. Такое примирение мне не по силам!
Люс. Я не примиряюсь! Но и не возмущаюсь. Я чувствую себя таким
ничтожным, когда думаю о непреложных законах вселенной... Я привык к мысли,
что я - лишь мельчайшая частица мира, которая подчиняется своей судьбе; я
думаю о себе в связи с прошлым и с будущим и заранее знаю, что буду жить в
тех, кто станет заниматься тем же делом, что и я. (С улыбкой.) Повторяю вам:
удовлетворение, которое дает умственный труд, имеет для меня огромное
значение: смерть становится понятна, если подходить к ней с разумной точки
зрения, и мне это помогает принимать ее так же естественно, как я принимаю
рождение.
Баруа. Я вам завидую.
Люс. Каждый может обрести такое спокойствие!
Баруа качает головой.
(С упреком.) Уверяю вас, будь я парализован, как вы, мыслью о смерти, я
бы заставил себя преодолеть ее. Мы - частица мировой жизни, и только мы,
быть может, сознаем свое бытие; это сознание обязывает нас жить как можно
деятельнее. Неужели это вы, Баруа, вы, кто так любил жизнь?!
Баруа (с отчаянием). Но я люблю ее сейчас больше, чем когда бы то ни
было, друг мой, и это-то мне и мешает примириться с мыслью о конце! Чем
сильнее я люблю жизнь, тем труднее мне согласиться с условиями, на которых
она нам дарована. Неужели сознание дано нам лишь для того, чтобы понимать
неизбежность небытия?
Не отвечая, Люс смотрит на него.
Небытие... Сколько бы я ни убеждал себя, я не могу не думать об этом.
Люс. Вы слишком заняты собственным "я". Когда люди стареют, это часто с
ними случается: свое "я" выступает более четко, более весомо; внешняя среда
меньше влияет на человека, все его способности сосредоточиваются на нем
самом. Надо бороться с этим душевным окостенением.
Баруа (безнадежно). Ах, дорогой Люс, как не прийти в отчаяние? Судите
сами! К чему привели все наши усилия? Давайте разберемся в наших
разочарованиях, начиная с дела Дрейфуса! Везде, как и раньше, - ложь,
корыстная заинтересованность, социальная несправедливость! В чем прогресс?
Удалось ли нам осуществить хотя бы одну из своих надежд? Напротив, скорее мы
отступаем, ибо молодое поколение отрекается от нас, ополчается против того,
что нам казалось непреложным! Какая обида! Многие молодые люди полностью
подчинились влиянию католицизма! Знают ли они о наших атаках на религию? Да,
но они отражают эти атаки сообразно своему темпераменту и уверены в своей
правоте не меньше, чем мы в своей. Они даже при думали ловкие увертки, чтобы
восстановить в правах положение о свободе воли, и сделали это положение
основой своей деятельности. Вот что происходит на самом деле, дорогой мой...
Мы тщетно старались облегчить судьбу других, освободить их, - все обратилось
против нас: с каждым новым поколением возрождаются несправедливости и
заблуждения; извечная борьба не прекращается, сильный все так же побеждает
слабого, молодой торжествует над старым!
Люс (твердо). Нет, я не могу с вами согласиться; мир не так плох, как
вы его рисуете, вы все видите в слишком мрачном свете... Напротив, я верю,
что, несмотря на отступления, которые меня удручают, так же как и вас,
порядок и прогресс, хоть и не сразу, в конечном счете победят...
Человечество, в общем, движется вперед. Это неос
...Закладка в соц.сетях
