Жанр: Драма
Квартиронка
...расавица" вырывается еще на фут вперед, капитан машет
фуражкой, и громкий крик торжества раздается над рекой.
Этот крик не успел отзвучать. Едва он разнесся в полуночной тиши, как
его прервал оглушительный взрыв, словно целый пороховой склад взлетел на
воздух. Он потряс небо, землю и воду! Раздался треск, во все стороны посыпались
доски, люди с пронзительными криками взлетели вверх, дым и пар
застлали все кругом, и ужасный вопль сотен голосов раздался во мраке ночи.
Глава XII. СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПОЯС
Сотрясение неслыханной силы сразу же объяснило мне причину катастрофы.
Я решил, что у нас взорвались паровые котлы, и не ошибся.
В момент взрыва я стоял около своей каюты. Если бы я не держался за
поручни, то, наверно, вылетел бы от толчка за борт. Сам не сознавая, что
делаю, я вернулся, шатаясь, в каюту, а из нее прошел через другую дверь
в общий салон.
Здесь я остановился и огляделся вокруг. Вся передняя часть судна была
окутана дымом, и в салон врывался горячий, обжигающий пар. Боясь, что он
настигнет меня, я бросился на корму, которая, к счастью, была обращена к
ветру, сдувавшему с нее опасный пар.
Машина теперь умолкла, колеса не вращались, выпускная труба перестала
пыхтеть, но вместо этого шума слышались другие ужасные звуки. Крики, ругань,
проклятия мужчин, пронзительные вопли женщин, стоны раненых с нижней
палубы, мольбы о помощи сброшенных в воду и тонущих людей - все сливалось
в отчаянный вопль. Как он был не похож на тот ликующий крик, который
только что звучал на устах тех же людей!
Дым и пар скоро начали рассеиваться, и я мог разглядеть, что делается
на носу парохода. Там был полный хаос. Курительная комната, буфет со
всем его содержимым, передний тент и правая сторона рулевой рубки совсем
исчезли, как будто под ними взорвалась мина, а высокие трубы опрокинулись
и лежали на палубе. С первого взгляда я понял, что капитан, рулевой
и все, кто находился в этой части парохода, погибли.
Эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове, и я не стал на них
задерживаться. Я чувствовал, что остался цел и невредим, и моим первым
естественным побуждением было постараться спасти свою жизнь. Я сохранил
присутствие духа и понимал, что второго взрыва быть не может, но видел,
что пароход серьезно поврежден и сильно накренился набок. Долго ли он
продержится на воде?
Не успел я задать себе этот вопрос, как тотчас же получил ответ. Рядом
послышался отчаянный крик:
- О Боже! Мы тонем! Тонем!..
Вслед за ним раздался другой крик: "Пожар!" - и в ту же минуту длинные
языки пламени вырвались из глубины судна и взметнулись высоко вверх,
до самого штормового мостика. Было ясно, что судно недолго будет нашим
убежищем: нам предстояло либо сгореть на нем, либо пойти с ним ко дну.
Все мысли оставшихся в живых устремились к "Магнолии". Я тоже посмотрел
ей вслед и увидел, что она дала задний ход и прилагает все усилия,
чтобы скорей повернуть обратно: однако она уже была от нас на расстоянии
нескольких сот ярдов. Когда наш пароход собирался пристать к Бринджерсу,
он повернул в сторону от "Магнолии", и хотя в момент катастрофы они стояли
на одной линии, их разделяла широкая полоса воды. Теперь "Магнолия"
находилась от нас за добрую четверть мили, и было ясно, что пройдет немало
времени, пока она приблизится к нам. Сможет ли искалеченная "Красавица"
продержаться это время на воде?
С первого взгляда я убедился, что нет. Я чувствовал, как палуба опускается
подо мной все ниже и ниже, а пламя уже угрожало ее корме; огненные
языки лизали деревянную отделку роскошного салона, и она вспыхивала,
как солома. Нельзя было терять ни минуты! Оставалось либо самому броситься
в воду, либо пойти ко дну вместе с судном, либо сгореть. Иного
выхода не было.
Вы, вероятно, думаете, что я был смертельно испуган. Однако вы ошибаетесь.
Я совсем не боялся за свою жизнь. И не потому, что отличался необыкновенной
храбростью, а потому, что надеялся на свои силы. Довольно
беспечный по натуре, я никогда не был фаталистом. Мне не раз случалось
спасаться от смерти благодаря присутствию духа, сильной воле и находчивости.
Поэтому я не был суеверным, не верил в судьбу и не полагался на
авось, и если не ленился, то принимал необходимые меры предосторожности,
чтобы избежать опасности.
Именно так я и поступил на этот раз. В моем чемодане лежало очень
простое приспособление, которое я обычно вожу с собой: спасательный пояс.
Я всегда держу его сверху, под рукой. Требуется не больше минуты,
чтобы надеть его, а в нем я не боялся утонуть в самой широкой реке и даже
в море. Уверенность в этом, а вовсе не исключительная храбрость придавала
мне спокойствие.
Я побежал обратно в свою каюту, открыл чемодан и через секунду уже
держал в руках пробковый пояс. Еще секунда - и я надел его через голову
и прочно завязал шнурки.
Надев пояс, я остался в каюте и решил не выходить из нее, пока судно
не накренится еще ближе к воде. Оно погружалось очень быстро, и я был
уверен, что мне недолго придется ждать. Дверь, ведущую в салон, я запер
на ключ, а другую оставил приоткрытой, но крепко держал ее за ручку.
Я недаром прятался в каюте: мне не хотелось попадаться на глаза охваченным
паникой пассажирам, которые, не помня себя, метались по палубе, -
я боялся их гораздо больше, чем реки. Я знал, что стоит им увидеть спасательный
пояс, как они тотчас окружат меня, и тогда у меня не останется
никакой надежды на спасение: десятки несчастных бросятся за мной в воду,
будут цепляться за меня со всех сторон и потащат за собой на дно.
Я знал это и, крепко придерживая дверь, стоял и молча смотрел в щель.
Не прошло и нескольких минут, как перед моей дверью остановились какие-то
люди и я услышал знакомые голоса.
Взглянув в щель, я тотчас узнал их: это были молодая креолка и ее управляющий.
Нельзя сказать, что они вели связный разговор, - это были лишь отрывочные
восклицания смертельно испуганных людей. Старик собрал несколько
стульев и трясущимися руками пытался связать их вместе, чтобы сделать
какое-то подобие плота. Вместо веревки у него был носовой платок и несколько
шелковых лент, которые его хозяйка сорвала со своего платья. Если
бы ему и удалось связать плот, он, пожалуй, не выдержал бы и кошки. Это
была жалкая попытка тонущего человека схватиться за соломинку. С первого
взгляда я понял, что такой плот и на минуту не отсрочит их гибели.
Стулья были из тяжелого палисандрового дерева и, вероятно, пошли бы ко
дну от собственной тяжести.
Эта сцена привела меня в смятение. Она разбудила во мне самые противоречивые
чувства. Передо мной стоял выбор - спасать себя или оказать
помощь ближнему. Если бы я не надеялся при этом сберечь и свою жизнь,
боюсь, что я послушался бы инстинкта самосохранения.
Но, как я уже говорил, за себя я не боялся, и передо мной стоял лишь
вопрос: удастся ли мне, не рискуя собой, спасти жизнь и этой даме? Я
быстро все обдумал. Спасательный пояс был очень мал, он не мог выдержать
нас обоих. Что, если я отдам его ей, а сам поплыву рядом? Я мог бы иногда
браться за него - мне этого достаточно, чтобы долго продержаться на
воде. Ведь я хороший пловец. Далеко ли до берега?
Я посмотрел в ту сторону. Пылающее судно бросало вокруг яркий свет и
далеко освещало реку. Я ясно видел темный берег. До него было не меньше
четверти мили, да еще предстояло одолеть сильное течение.
"Конечно, я доплыву до берега, - подумал я. - И будь что будет, а я
попытаюсь спасти ее".
Не скрою, что у меня были и другие соображения, когда я составил этот
план. Должен сознаться, что к благородным побуждениям примешивалось и
желание разыграть перед ней героя. Будь Эжени Безансон не молода и красива,
а стара и безобразна, пожалуй... боюсь, что я оставил бы ее на попечение
Антуана с его плотом из стульев. Так или иначе, а я решился, и
мне было некогда раздумывать, из каких побуждений.
- Мадемуазель Безансон! - позвал я из-за двери.
- Кто-то зовет меня! - воскликнула она, быстро оборачиваясь. - Боже
мой! Кто здесь?
- Сударыня, я хочу...
- Проклятие! - сердито пробормотал старик, когда увидел меня: он решил,
что я хочу завладеть его плотом. - Проклятие! Плот не выдержит двоих,
сударь.
- Он не выдержит и одного, - возразил я. - Сударыня, - продолжал я,
обращаясь к его хозяйке, - эти стулья не спасут вас, а скорее потопят.
Вот, возьмите. Это спасет вам жизнь. - Тут я снял и протянул ей спасательный
пояс.
- Что это? - быстро спросила она, но сразу все поняла и воскликнула:
- Нет, нет, нет! Что вы, сударь! Спасайте себя! Себя!
- Я надеюсь доплыть до берега и без пояса. Наденьте его, сударыня!
Скорей! Скорей! Время не ждет. Через несколько минут судно пойдет ко
дну. "Магнолия" еще далеко, к тому же она побоится подойти вплотную к
горящему судну. Смотрите, какое пламя! Огонь приближается к нам... Скорей!
Позвольте завязать вам пояс.
- Боже! Боже! Благородный незнакомец...
- Ни слова больше! Вот так... Готово! Теперь прыгайте в воду! Не бойтесь!
Прыгайте и держитесь подальше от судна. Вперед! Я прыгну вслед за
вами и помогу вам. Скорей!
Испуганная девушка послушалась моих настойчивых уговоров и прыгнула в
воду. В следующую секунду я увидел, как она показалась на поверхности
реки: ее светлое платье выделялось на темном фоне воды.
Тут я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Я обернулся: это
был Антуан.
- Простите меня, благородный юноша! Простите меня! - воскликнул он, и
слезы потекли у него по щекам.
Я не успел ответить ему, как увидел, что какой-то человек бросился к
борту, с которого только что спрыгнула креолка. Он пристально смотрел на
нее и, наверно, заметил спасательный пояс. Его намерения были ясны для
меня. Он уже собирался прыгнуть в воду, когда я подбежал к нему. Я схватил
его за ворот и оттащил назад. Тут пламя осветило его лицо, и я узнал
наглого молодчика, который предлагал мне держать пари.
- Не спешите, сэр, - сказал я ему, все еще крепко держа его за ворот.
В ответ он выкрикнул страшное проклятие, и в ту же секунду в его поднятой
руке сверкнул охотничий нож. Он выхватил его так неожиданно, что я
не успел увернуться и почувствовал, как холодная сталь вонзилась мне в
руку. Однако удар был не смертелен, и прежде чем негодяй успел замахнуться
второй раз, я, как говорят боксеры, двинул его по скуле так, что
он перелетел через стулья, а нож выпал из его руки. Я поднял нож и секунду
колебался, не отомстить ли этому головорезу, однако мои лучшие
чувства взяли верх, и я выбросил нож за борт.
Не теряя времени, я и сам прыгнул в воду. Пламя уже охватило рулевую
рубку, у которой мы стояли, и жара становилась невыносимой. Бросив последний
взгляд на судно, я увидел, что Антуан и мой противник дерутся
среди стульев.
Белое платье служило мне путеводным ориентиром, и я поплыл за ним.
Течение уже отнесло девушку довольно далеко от тонувшего судна.
Я быстро сбросил в воде пиджак и башмаки, а так как был одет очень
легко, то остальная одежда не стесняла моих движений. Сделав несколько
взмахов, я поплыл совершенно свободно вниз по течению, следуя за белым
платьем. Иногда я поднимал голову над водой и оглядывался назад. Я еще
опасался, как бы тот негодяй не поплыл вслед за нами, и готов был сразиться
с ним в воде.
Через несколько минут я оказался уже возле моей подопечной.
Сказав ей несколько ободряющих слов, я взялся одной рукой за ее пояс,
а другой греб, стараясь направить ее к берегу.
Таким образом мы двигались к суше по диагонали, так как течение довольно
быстро сносило нас вниз. Этот путь показался мне долгим и тяжелым:
если б он длился еще дольше, я, наверно, не добрался бы до берега.
Наконец мы были уже недалеко: но, по мере того как мы приближались к цели,
мои движения становились все слабее, и левая рука в последнем судорожном
усилии сжимала пробковый пояс.
Однако я помню, как мы добрались до земли: как я с большим трудом карабкался
по откосу, а моя спутница поддерживала меня: помню, как перед
нами вырос большой дом, - мы вышли на берег как раз против него; помню,
как я услышал слова:
- Вот удивительно! Ведь это мой дом! В самом деле, мой дом!
Я помню, как шел по дороге и легкая рука поддерживала меня, как вошел
в ворота и попал в прекрасный сад со скамейками, статуями и благоухающими
цветами; помню, как из дома выбежало много слуг с фонарями, и тут я
увидел, что рука у меня в крови и с рукава капает кровь. Помню еще испуганный
женский крик:
- Он ранен!..
И больше ничего не помню.
Когда я очнулся, было совсем светло. Яркое солнце заливало золотистым
светом мою комнату, и косые тени на полу показывали, что сейчас либо
раннее утро, либо скоро наступит вечер. Однако из сада слышалось пение
птиц, и я решил, что должно быть утро.
Я лежал на низкой изящной кушетке без полога, но вместо него мою постель
окружала тончайшая сетка от москитов. Белоснежные простыни из тонкого
полотна, блестящее шелковое покрывало, мягкий, покойный матрац подо
мной - все свидетельствовало о том, что я лежу на роскошном ложе. Но я
не мог наслаждаться его удобством и изяществом, так как пришел в себя от
сильной боли.
Вскоре я припомнил все события прошлой ночи - они промелькнули передо
мной одно за другим. До той минуты, когда мы достигли берега и выбрались
из воды, я помнил все сопершенно ясно. Но что было потом, я не мог восстановить
в памяти. Какой-то дом, широкие ворота, сад, деревья, цветы,
статуи - все смешалось у меня в голове.
Мне казалось, что среди всей этой путаницы передо мной встает необыкновенно
прекрасное лицо - лицо молодой девушки. В нем было что-то чарующее.
Но я не знал, видел ли я эту девушку наяву или она пригрезилась мне
во сне. Черты этого лица стояли перед моими глазами так четко и ясно,
что, будь я художником, я мог бы их нарисовать. Но я помнил только лицо
- больше ничего! Я вспоминал его, как куритель опиума вспоминает свои
грезы или как человек, видевший во время опьянения прекрасное лицо и
только его сохранивший в памяти. Как ни странно, но я не связывал этот
образ со своей ночной спутницей: он ничем не напомнил мне Эжени Безансон!
Была ли среди пассажирок на судне хоть одна, похожая на это видение?
Нет, я не мог припомнить ни одной. Ни одна из них не возбудила во мне
даже мимолетного интереса, за исключением креолки. Но черты этого воображаемого
или виденного мною лица не имели с ней ничего общего. Это был
совершенно иной тип.
В моей памяти вставала волна блестящих черных волос, вьющихся на лбу
и спадающих на плечи крупными кольцами. Из этой темной рамы выступали
черты, достойные резца великого скульптора. Нежный, красиво очерченный
пунцовый рот, прямой, изящный нос с тонкими ноздрями, темные дуги бровей,
глаза, окаймленные длинными ресницами, - это лицо, как живое, стояло
передо мной, и оно ничем не напоминало черты Эжени Безансон. Даже
цвет лица был совсем другой. Кожа, не молочно-белая, как у креолки, хотя
такая же прозрачная, отличалась смуглым оттенком, который придавал румянцу
на щеках более теплую окраску. Лучше всего я запомнил или представлял
себе глаза, большие, темно-карие, округлой формы; главная их прелесть
заключалась в выражении, непонятном для меня, но пленительном. Они
были очень блестящие, но не сверкали и не искрились, а скорее напоминали
теплое сияние самоцвета. Их взгляд не обжигал, но светился.
Несмотря на ноющую боль в руке, я довольно долго лежал, любуясь этим
очаровательным образом, и спрашивал себя: живая ли это девушка или
только сон? Неожиданная мысль пришла мне в голову. Я подумал, что, если,
бы это видение было живым существом, я мог бы забыть ради него Эжени Безансон,
несмотря на романтическое приключение, с которого началось наше
знакомство.
Однако боль в руке в конце концов отогнала чудный образ и вернула меня
к действительности. Откинув покрывало, я с удивлением увидел, что рана
моя перевязана, и, по-видимому, опытным хирургом. Успокоившись на
этот счет, я осмотрелся вокруг, чтобы понять, где я нахожусь.
Комната, где я лежал, была невелика, и сквозь сетку от москитов мне
нетрудно было разглядеть, что она обставлена богато и со вкусом. В ней
стояла легкая, главным образом камышовая мебель, а пол устилали тонкие
циновки из морской травы с яркими узорами. На окнах висели занавески из
камки и муслина, под цвет стенам. Посреди комнаты стоял стол с богатой
инкрустацией, а у стены - другой столик, поменьше, на котором возле
узорной чернильницы лежали перья и бювар; рядом с ним стояли полки красного
дерева, уставленные книгами. Камин украшали дорогие часы, а за его
решеткой виднелись каминные щипцы с серебряными ручками тонкой чеканной
работы. В это время года камин, конечно, не топили. Мне было бы душно
даже под сеткой от москитов, но большая стеклянная дверь, а против нее
широкое окно были открыты настежь, так что по комнате гулял легкий ветерок,
проникавший и сквозь мою сетку.
Этот ветерок приносил в комнату чудесный аромат из сада. В окно и в
открытую дверь я видел тысячи всевозможных цветов: красные, розовые и
белые розы, редкостные камелии, азалии и жасмин, сладко пахнущее китайское
дерево; а дальше я разглядел восковые листья и похожие на крупные
лилии цветы американского лавра. Я слышал пение множества птиц и тихий
равномерный плеск - по-видимому, журчание фонтана. Больше до меня не доносилось
ни звука.
"Неужели я здесь один?" Я еще раз внимательно осмотрелся вокруг. Да,
должно быть, один, Я не увидел ни одного живого существа.
Меня удивила одна особенность моей комнаты. Казалось, она стоит на
отлете и не сообщается ни с каким помещением. Единственная дверь, которую
я видел, так же как и доходившее до полу окно, вела прямо в сад,
полный цветов и кустарников. По-видимому, рядом со мной никто не жил.
Сначала мне это показалось странным, но, поразмыслив, я понял, в чем
дело. Американские плантаторы часто строят в стороне от большого жилого
дома маленький павильон или летний домик и обставляют его со всеми
удобствами и даже с роскошью. Иногда он служит комнатой для гостей. Вероятно,
я находился в таком домике.
Во всяком случае, я был под гостеприимным кровом и попал в хорошие
руки. В этом не могло быть никакого сомнения. Моя постель и все, что меня
окружало - например, приготовления к завтраку, замеченные мною на
столе, подтверждали это. Но кто был моим хозяином? Или хозяйкой? Быть
может, Эжени Безансон? Она, кажется, сказала что-то вроде: "Вот мой
дом". Или мне это только померещилось?
Я лежал, размышляя и напрягая свою память, но так и не мог понять,
чьим гостем я оказался. Однако у меня все же было смутное чувство, что я
попал в дом к моей ночной спутнице.
Под конец я начал беспокоиться и, будучи очень слаб, почувствовал даже
некоторую обиду, что меня оставили совсем одного. Я бы позвонил, но
около меня не оказалось колокольчика. В эту минуту послышался звук приближающихся
шагов.
Пылкие читательницы! Вы, наверно, вообразите, что шаги эти были легки
и неслышны, что ножки в маленьких шелковых туфельках едва касались сыпучей
гальки, чтобы не потревожить сон спящего больного: вы вообразите,
что среди пения птиц, журчания фонтанов и упоительного аромата цветов в
дверях появилось прелестное создание и я увидел нежное личико с большими
кроткими глазами, устремленными на меня с немым вопросом. Вы, конечно,
вообразите все это - не сомневаюсь! Но вы жестоко ошибетесь: на самом
деле было совсем не так.
Шаги, которые я услышал, были тяжелы, и через минуту на пороге моей
комнаты показалась пара грубых башмаков из крокодиловой кожи, больше фута
длиной, и остановилась прямо перед моими глазами.
Я немного поднял глаза и увидел две ноги в широких синих холщовых
штанах, а взглянув еще повыше, - могучую грудь под полосатой бумажной
рубахой, затем две крепкие руки, широкие плечи и наконец лоснящуюся физиономию
и курчавую голову черного, как смоль, негра.
Голову и лицо я увидел последними. Но на них мой взгляд задержался
всего дольше. Я снова и снова всматривался в негра и наконец, несмотря
на сильную боль в руке разразился неудержимым смехом. Если бы я умирал,
я и то, кажется, не мог бы остаться серьезным.
В физиономии этого черного пришельца было что-то до крайности комичное.
Это был высокий, коренастый негр, черный, как уголь, с белыми, как
слоновая кость, зубами и такими же сверкающими белками. Но меня поразило
не это, а странная форма его головы, а также очертания и размеры его
ушей. Голова у него была круглая, как шар, и густо обросла мелкими крутыми
завитками черной шерсти, такими плотными, что казалось, будто они
приросли к голове обоими концами, словно ворс. А по бокам этого шара
торчало два громадных, оттопыренных, как крылья, уха, придававших голове
невероятно забавный вид.
Вот что заставило меня рассмеяться; и хоть это было очень неучтиво, я
не мог бы сдержаться даже под страхом смерти.
Однако мой посетитель, видимо, нисколько не обиделся. Наоборот, его
толстые губы тотчас растянулись в широкую, добродушную улыбку, открыв
два ряда ослепительных зубов, и он разразился таким же громким смехом,
как и я.
Как видно, он был очень добродушен. И хоть его уши были похожи на
крылья летучей мыши, но по характеру он ничем не напоминал вампира.
Круглое черное лицо Сципиона Безансон, как звали моего посетителя, было
воплощением доброты и веселья.
Сципион заговорил первым:
- Добрый день, молодой масса! Старый Зип очень рад, что вы уже здоровы.
Он очень рад!
- Сципион, так тебя зовут?
- Да, масса, - Зип, старый негр. Доктор велел ему ухаживать за белым
господином. Тогда будет довольна молодая мисса, белые люди, черные люди
- все будут довольны! Ух-х!
Последнее восклицание, один из тех гортанных возгласов, какие часто
издают американские негры, больше всего напоминало фырканье гиппопотама.
Оно значило, что мой собеседник кончил говорить и ждет от меня ответа.
- А кто это "молодая мисса"? - спросил я.
- Боже милостивый! Разве масса не знает? Та самая молодая дама, которую
он спас, когда загорелся пароход. Боже ты мой! Как здорово масса
плавает! Переплыли половину реки! Ух-х!
- А теперь я в ее доме?
- Ну конечно, масса, вы в летнем домике. Ведь большой-то дом в другом
конце сада. Но это все равно, масса.
- А как я попал сюда?
- Бог мой! Неужто масса и этого не помнит? Да ведь старый Зип принес
его сюда вот на этих самых руках! Масса и молодая госпожа вышли на берег
прямо у ворот нашего дома. Мисса закричала, и черные люди выбежали и
нашли их. Белый масса был весь в крови, он упал, а она приказала отнести
его сюда.
- А потом?
- Зип вскочил на самую быструю лошадь, на Белую Лисицу, и поскакал за
доктором, скакал, как дьявол! Ну, а доктор, конечно, приехал и перевязал
руку молодому масса. Но как... - продолжал Сципион, вопросительно глядя
на меня, - как молодой масса получил эту большую гадкую рану? Доктор тоже
спрашивал, а молодая мисса сама ничего не знала.
По некоторым соображениям я решил пока не удовлетворять любопытства
моей черной сиделки и лежал несколько минут, размышляя. Действительно,
моя спутница не знала о моем столкновении с тем негодяем. Да, а как Антуан?
Добрался он до берега? Или... Но Сципион предвосхитил вопрос, который
я собирался задать.
- Ах, молодой масса, - сказал он, и лицо его омрачилось, - мисса Жени
в большом горе сегодня, и все люди в большом горе. Масса Тони, бедный
масса Тони!
- Ты говоришь об управляющем Антуане? Что с ним? Он не вернулся домой?
- Нет, масса, боюсь, что он никогда, никогда не вернется! Все люди
боятся, что он утонул. Люди ходили в деревню, ходили по берегу вниз и
вверх, всюду ходили. Нет Тони... Капитан взлетел кверху, прямо в небо, а
пятьдесят пассажиров ушли на дно. Другой пароход вытащил нескольких человек,
несколько доплыли до берега, как молодой масса. Но нет масса Тони,
нигде нет масса Топи!
- Ты не знаешь, умел он плавать?
- Нет, масса, совсем не умел. Я знаю: он один раз упал в заводь, и
старый Зип вытащил его. Нет, он совсем, совсем не плавал.
- Тогда боюсь, что он погиб.
Я вспомнил, что наше судно затонуло прежде, чем "Магнолия" подошла к
нему. Я видел это, обернувшись, когда плыл. Те, кто не умел плавать, наверно,
погибли.
- И бедный Пьер. И Пьер тоже.
- Пьер? Кто это?
- Кучер, масса. Вот кто.
- А, помню! Ты думаешь, и он утонул?
- Боюсь, что и он, масса. Старый Зип очень жалеет Пьера. Он был хороший
негр, этот Пьер. Но масса Тони, масса Тони... все люди жалеют масса
Тони!
- У вас любили его?
- Все любили его - белые люди, черные люди, - все его любили! Мисса
Жени тоже любила. Он всю жизнь жил у старого масса Сансона. По-моему, он
был опекуном мисса Жени, или как это называется... Боже милостивый! Что
будет теперь делать молодая мисса? У нее нет больше друзей. А старая лиса
Гайар - очень нехороший...
Тут Сципион внезапно умолк, словно спохватился, что слишком распустил
язык.
Названный им человек и определение, которое дал ему негр, сразу возбудили
мое любопытство, особенно его имя.
"Если это тот самый, - подумал я, - Сципион дал ему меткое прозвище.
Но он ли это?"
- Ты говоришь про адвоката Доминика Гайара? - спросил я, помолчав.
Сципион вытаращил свои круглые глаза, сверкая белками, удивленный и
испуганный, и сказал, запинаясь:
- Да, так зовут этого господина. Молодой масса знает его?
- Очень немного, - ответил я, и мой ответ, видимо, его успокоил.
По правде говоря, я никогда не видел Гайара, но, живя в Новом Орлеане,
случайно слышал о нем. У меня было небольшое приключение, в котором
он принял косвенное участие и, надо сказать, сыграл некрасивую ро
...Закладка в соц.сетях
