Жанр: Драма
Квартиронка
Майн Рид.
Квартеронка
T Перевод В. Курелла, Е. Шишмаревой
Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1996
ОТЕЦ ВОД! Я славлю твой могучий бег. Подобно индусу на берегах священной
реки, склоняю я пред тобою колена и возношу тебе хвалу!
Но как несходны чувства, которые нас одушевляют! Индусу воды желтого
Ганга внушают благоговейный трепет, олицетворяя для него неведомое и
страшное грядущее, во мне же твои золотистые волны будят светлые воспоминания
и связуют мое настоящее с прошлым, когда я изведал столько
счастья. Да, великая река! Я славлю тебя за то, что ты дала мне в прошлом.
И сердце замирает от радости, когда при мне произносят твое имя!
Отец вод, как хорошо я знаю тебя! У твоих истоков я шутя перескакивал
через тоненькую струйку, ибо в стране тысячи озер, на вершине Hauteur de
terre, ты бежишь крохотным ручейком. На лоно вскормившего тебя голубого
озерка спустил я берестяной челн и отдался плавному течению, устремившему
меня на юг.
Я плыл мимо берегов, где на лугах зреет дикий рис, где белая береза
отражает в зеркале твоих вод свой серебристый стан и тени могучих елей
купают в твоей глади свои остроконечные вершины. Я видел, как индеец чипева
рассекал твои хрустальные струи в легком каноэ, как лось-великан
стоял в твоей прохладной воде и стройная лань мелькала среди прибрежной
травы. Я внимал музыке твоих берегов - крику ко-ко-ви, гоготу ва-ва -
гуся, трубному гласу большого северного лебедя. Да, великая река, даже в
далеком северном крае, на твоей суровой родине, поклонялся я тебе!
Все вперед и вперед плыву я, пересекая один за другим градусы, широты
и климатические пояса.
И вот я стою на твоем берегу, там, где ты прыгаешь по скалам и зовешься
водопадом Святого Антония и бурным, стремительным потоком прокладываешь
себе дорогу на юг. Как изменились твои берега! Хвойные деревья
исчезли, и ты нарядился в яркий, но недолговечный убор. Дубы, вязы и
клены сплетают шатром свою листву и простирают над тобой могучие руки.
Хотя леса твои по-прежнему тянутся без конца и края, девственной природе
приходит конец. Взор с радостью встречает приметы цивилизации, слух жадно
ловит ее звуки. Среди поваленных деревьев стоит бревенчатая хижина,
живописная в своей грубой простоте, а из темной чащи леса доносится стук
топора. Над поверженными исполинами гордо качаются шелковистые листья
кукурузы, и золотые ее султаны сулят богатый урожай. Из-за зеленых крон
деревьев вдруг выглянет церковный шпиль, и молитва возносится к небу,
сливаясь с рокотом твоих волн.
Я снова спускаю челн на твои стремительные волны и с ликующим сердцем
плыву вперед и вперед, на юг. Я проплываю теснины, где ты с ревом пробиваешь
себе путь, и восхищенно всматриваюсь в причудливые скалы, которые
то отвесной стеной поднимаются ввысь, то расступаются и мягкими изгибами
вырисовываются на синеве небес. Я смотрю на нависшую над водой скалу,
прозванную наядой, и на высокий утес, на округлой вершине которого в далекие
годы солдат-путешественник разбивал свою палатку.
Я скольжу по зеркальной поверхности озера Пепин, любуясь его зубчатыми,
похожими на крепостную стену берегами.
С волнением гляжу я на дикий утес Прыжок любви, чьи обрывистые склоны
часто отвечали эхом на веселые песни беззаботных путешественников, а однажды
эхо повторило скорбный напев - предсмертную песнь Веноны, красавицы
Веноны, которая ради любви пожертвовала жизнью.
Вперед несется мой челн, туда, где безграничные прерии Запада подступают
к самой реке, и взор мой с радостью скользит по их вечнозеленым
просторам.
Я замедляю ход своего челна, чтобы посмотреть на всадника с разрисованным
лицом, скачущего вдоль твоего берега на диком коне, и полюбоваться
на гибких дакотских девушек, купающихся в твоих хрустальных струях,
а затем - снова вперед, мимо Скалистого карниза, мимо богатых рудами
берегов Галены и Дюбюка и воздушной могилы смелого рудокопа.
Вот я достиг того места, где бурный Миссури яростно бросается на тебя,
как будто хочет повлечь за собою по своему пути. С утлого суденышка
я слежу за вашим поединком. Жестокая короткая схватка, но ты побеждаешь,
и отныне твой укрощенный соперник вынужден платить тебе золотую дань,
вливаясь в твое могучее русло, и ты величественно катишь свои воды вперед.
Твои победоносные волны несут меня все южнее. Я вижу высокие зеленые
курганы - единственный памятник древнего племени, некогда обитавшего на
твоих берегах. Но сейчас передо мной встают поселения другого народа.
Сверкающие на солнце колокольни и купола вздымают в небо острые свои
шпили, дворцы стоят на твоих берегах, а другие, плавучие, дворцы качаются
на твоих волнах. Впереди виден большой город.
Но я не задерживаюсь здесь. Меня манит солнечный юг, и, вновь доверившись
твоему течению, я плыву дальше.
Вот широкое, как море, устье Огайо и устье другого крупнейшего твоего
притока, знаменитой реки равнин. Как изменились твои берега! Ни нависших
скал, ни отвесных утесов. Ты прорвался сквозь сковавшие тебя горные цепи
и теперь широко и свободно прокладываешь себе путь через собственные наносы.
Ты сам в минуту буйного разгула создал свои берега и можешь прорвать
их, когда тебе вздумается. Теперь леса вновь окаймляют тебя - леса
исполинов: раскидистые платаны, высокие тюльпанные деревья, желто-зеленые
тополя поднимаются уступами от самой воды. Леса стоят на твоих берегах,
и на своей широкой груди ты несешь остовы мертвых деревьев.
Я проношусь мимо последнего твоего большого притока, пурпурные воды
которого лишь слегка окрашивают твои волны. Плыву вниз по твоей дельте,
вдоль берегов, прославленных страданиями Де Сото1 и смелыми подвигами
Ибервиля2 и Ла Салля3.
Тут душу мою охватывает беспредельное восхищение. Лишь человек с каменным
сердцем, бесчувственный ко всему прекрасному, способен взирать на
тебя здесь, в этих южных широтах, не испытывая священного восторга.
Сказочные картины, сменяя одна другую, как в панораме, развертываются
передо мной. Нет на земле пейзажа прекраснее. Ни Рейн с его замками на
скалах, ни берега древнего Средиземного моря, ни острова Вест-Индии -
ничто не может сравниться с тобой. Ни в одной части света нет такой природы,
нигде мягкое очарование не сочетается столь гармонично с дикой
красотой. Однако взор не встречает здесь ни скал, ни даже холмов; лишь
темные кипарисовые чащи, опушенные серебристыми мхами, служат фоном картине,
и они не уступают в величавости гранитным утесам.
Лес уже не подходит вплотную к твоим берегам. Его давно свалил топор
поселенца, и на смену ему пришли золотистый сахарный тростник, белоснежный
хлопок и серебристый рис. Лес отступил назад и теперь лишь издали
украшает картину. Я вижу тропические деревья с широкими блестящими
листьями - пальмы сабаль, аноны, водолюбивую ниссу, катальпу с крупными
трубчатыми цветами, душистый стиракс и магнолию с ее восковыми лепестками.
С листвой этих прекрасных туземок смешивают свою листву и сотни чудесных
пришельцев: апельсин, лимон и фиговое дерево, индийская сирень и
тамаринд, оливы, мирты и бромелии, а поникшие ветви вавилонской ивы составляют
разительный контраст с прямыми стеблями гигантского сахарного
тростника и копьевидными листьями высокой юкки.
Окруженные этой пышной растительностью, стоят виллы и роскошные
усадьбы самой разнообразной архитектуры, столь же разнообразной, как и
национальности населяющих их людей, ибо на твоих берегах живут люди самых
различных наций, и все они принесли тебе свою дань, украсив тебя дарами
всемирной цивилизации.
Прощай, отец вод!
Хоть я не родился под этим благодатным южным небом, но провел здесь
долгие годы и люблю эту страну даже больше, чем свою родину. Здесь прожил
я дни светлой юности, возмужал и провел бурные годы зрелости, и воспоминания
об этих годах, полных неувядаемой романтики, никогда не изгладятся
из моей памяти. Здесь мое сердце впервые познало Любовь - первую
чистую любовь. Неудивительно, что страна эта всегда будет окружена для
меня немеркнущим сиянием.
Читатель, выслушай историю этой любви!
Как многие юнцы, вырвавшиеся из колледжа, я тяготился жизнью в отчем
доме. Мной овладела жажда путешествий; я мечтал увидеть мир, знакомый
мне пока только по книгам.
Вскоре мне удалось осуществить мою мечту. Без всякого сожаления смотрел
я, как холмы моей родины скрываются за темными волнами, не тревожась
о том, увижу ли я их когда-нибудь снова.
Хоть я и вышел из стен классического колледжа, я не чувствовал никакой
склонности к классическим знаниям.
За десять лет, проведенных над напыщенными гиперболами Гомера, однообразными
стихами Вергилия и скучными нескромностями Горация Фланка, я
не проникся тем восхищением перед классической литературой, какое испытывают
- или притворяются, что испытывают, - почтенные ученые с очками
на носу.
Я не создан, чтобы жить в мире отвлеченных идей или в мечтаниях о
прошлом. Я люблю окружающую меня реальную жизнь. Пускай дон-кихоты изображают
трубадуров среди развалин старинных замков, а жеманные барышни
посещают места, воспетые в путеводителях. Что до меня, то я равнодушен к
романтике прошлого. В современном Вильгельме Телле я вижу лишь наемника,
готового продать силу своих мускулов любому тирану, а живописный лаццарони,
при ближайшем знакомстве, представляется мне обыкновенным мелким
воришкой.
Глядя на разрушающиеся стены Афин и развалины Рима, я замечаю лишь
бесприютность и голод. Я не любитель живописной нищеты. Меня не трогают
романтические лохмотья.
А между тем именно жажда романтических приключений заставила меня покинуть
родной дом. Меня увлекало все яркое и необыкновенное, ибо я был в
том возрасте, когда человек больше всего влюблен в романтику. Да я и
сейчас не изменился. Теперь я старше, но час разочарования для меня еще
не наступил и, думаю, никогда не наступит. В жизни много романтического
- это не иллюзия. Романтика живет не в светских гостиных с их нелепыми
обычаями и глупыми церемониями; она не носит блестящих мундиров и сторонится
безвкусных придворных празднеств. Звезды, ордена и титулы ей чужды.
Пурпур и позолота убивают ее.
Романтику надо искать в других местах - среди великой и могучей природы,
хотя и не только там. Ее можно найти среди полей и дубрав, среди
скал и озер, так же как и на людных улицах больших городов. Ибо родина
ее в человеческих сердцах - сердцах, которые охвачены высокими стремлениями
и бьются в груди у людей, жаждущих Свободы и Любви.
Итак, я устремился не к старым классическим берегам, а в более молодые
страны. В поисках романтики я отправился на запад. И я нашел ее и
упивался ею под ярким небом Луизианы.
В январе 18 . . года я ступил на землю Нового Света, на землю, политую
английской кровью. Любезный шкипер, который перевез нас через Атлантический
океан, доставил меня на берег в своей шлюпке. Я стремился увидеть
места, где происходили последние исторические сражения; в ту пору я
увлекался военной историей. Но мне хотелось осмотреть поле боя в Новом
Орлеане не из простого любопытства. Я придерживался мнения, считавшегося
в то время еретическим, что мирные люди, вынужденные взяться за оружие,
сражаются в иных случаях не хуже наемников-профессионалов, и что длительная
военная муштра не служит непременным залогом победы. История
войн при поверхностном изучении как будто опровергает это мнение; оно
противоречит также и свидетельствам военных. Однако свидетельства профессионалов
не имеют большого значения в этом вопросе. Разве можно найти
хоть одного военного, который не старался бы выставить свое искусство в
самом героическом свете? Кроме того, властители не жалели сил, чтобы
ввести свои народы в заблуждение. Надо же было им найти какое-то оправдание
для той чудовищной обузы, какой для нас является "регулярная армия".
Мое желание увидеть поле боя на берегах Миссисипи4 имело прямое отношение
к интересовавшему меня вопросу. Эта военная операция служила веским
доводом в мою пользу, ибо на этом месте шесть тысяч человек, никогда
не слышавших команды: "Напра...во!", победили, разбили наголову и, можно
сказать, почти стерли с лица земли прекрасно вооруженную и обученную армию,
вдвое превосходившую их числом.
После того как я побывал на месте этой битвы, мне довелось и самому
участвовать во многих боях. И теорию, которую я в то время отстаивал, я
впоследствии проверил на опыте. Вера в военную муштру - это заблуждение,
а сила регулярной армии - иллюзия.
Через час я уже бродил по улицам Нового Орлеана, не думая больше о
войне.
Мысли мои приняли другое направление. Передо мной, словно в панораме,
развертывалась кипучая жизнь Нового Света во всей ее свежести и многообразии,
и, вопреки принятому мною решению nil admirari - ничему не удивляться,
- я невольно с удивлением озирался вокруг.
Одной из первых неожиданностей, поразивших меня, можно сказать, еще
на пороге моей жизни за океаном, было открытие, что я ни на что не годен.
Я мог сослаться на свой аттестат и сказать: "Вот доказательства моей
учености - я удостоен высшей награды в колледже". Но на что он мог
мне пригодиться? Те отвлеченные науки, которым меня учили, не имели никакого
применения в реальной жизни. Моя логика была просто болтовней попугая.
Моя классическая ученость лишь загромождала мою память. И я был
так же плохо подготовлен к жизненной борьбе, к труду на благо своему
ближнему и самому себе, как если бы изучал китайские иероглифы.
А вы, бездарные учителя, пичкавшие меня синтаксисом и стихосложением,
- вы, конечно, назвали бы меня неблагодарным, если бы я высказал вам все
возмущение и презрение, которое охватило меня, когда я оглянулся назад и
убедился, что десять лет жизни, проведенных под вашей опекой, пропали
для меня даром, что я глубоко заблуждался, считая себя образованным человеком,
а на самом деле ровно ничего не знаю.
Итак, с некоторым запасом денег в кармане и очень небольшим запасом
знаний в голове я бродил по улицам Нового Орлеана, удивленно озираясь
вокруг.
Но вот прошло полгода, а я ходил по тем же улицам уже почти без денег
в кармане, но зато изрядно пополнив запас своих знаний. За эти шесть месяцев
я приобрел значительно больший жизненный опыт, чем за последние
шесть лет моей жизни.
Этот опыт обошелся мне недешево. Взятые мною в дорогу деньги быстро
исчезли в водовороте ресторанов, театров, маскарадов и "квартеронских
балов". Немалую долю я оставил и в том банке, который называется "фараоном"
и не выплачивает вкладчикам ни капитала, ни процентов.
Я даже боялся подсчитать все мои расходы. Но в конце концов я пересилил
себя и подвел итог. Оказалось, что после оплаты счета в гостинице у
меня остается ровно двадцать пять долларов! На двадцать пять долларов я
должен был жить, пока напишу домой и получу ответ, то есть не меньше
трех месяцев,- ведь это было в ту пору, когда еще не знали больших океанских
пароходов.
Полгода я храбро грешил. Теперь я был полон раскаяния и хотел исправиться.
Я даже охотно поступил бы на службу. Но вся моя школьная премудрость,
которая не помогла мне сберечь кошелек, была теперь бессильна пополнить
его вновь. Во всем этом кипучем городе я не мог найти занятия, к
которому был бы пригоден.
Без друзей, приунывший, немного пресыщенный и довольно сильно обеспокоенный
своим ближайшим будущим, я слонялся по улицам. С каждым днем у
меня оставалось все меньше знакомых. Я не встречал их больше в увеселительных
заведениях, где они обычно собирались. Куда же они пропали?
В их исчезновении не было ничего таинственного. Наступила середина
июня, стояла изнурительная жара, и с каждым днем ртуть в градуснике поднималась
все выше. Температура доходила до 100 градусов по Фаренгейту.
Через неделю-другую можно было ожидать ежегодного, хотя и нежеланного,
гостя, по прозвищу Желтый Джек, которого одинаково боялись и старый и
малый. Страх перед желтой лихорадкой выгонял все высшее общество из Нового
Орлеана, и оно, подобно перелетным птицам, устремлялось на север.
Я не храбрее других. У меня не было никакого желания познакомиться с
этим страшным болотным дьяволом, и я считал, что мне тоже лучше убраться
подобру-поздорову. Для этого стоило только сесть на пароход и отправиться
вверх по течению, в один из городов, куда не проникает тропическая
малярия.
В то время одним из самых привлекательных северных городов считался
Сент-Луис, и я надумал отправиться туда, хотя и не имел представления,
на что буду там существовать, так как моих средств хватало ровно на дорогу.
Сказав себе, однако, что из двух зол надо выбирать меньшее, я твердо
решил ехать в Сент-Луис. Итак, я собрал свои пожитки и поднялся на борт
парохода "Красавица Запада", отходившего в далекий "Город на холмах".
В назначенное время я был на борту парохода. Но оказалось, что, понадеявшись
на аккуратность здешних пароходов, я пришел слишком рано, чуть
ли не за два часа до отплытия.
Однако я не даром потратил время - я провел его с пользой, изучая
своеобразное строение судна, на которое взошел. Я сказал "своеобразное",
ибо пароходы, плававшие по Миссисипи и ее притокам, совершенно не похожи
на пароходы других стран и даже на те, что плавают по рекам Восточных
штатов.
Это чисто речные пароходы, они не могут выходить в открытое море, хотя
некоторые из них и осмеливаются плавать вдоль техасского берега от
Мобила до Галвестона.
Корпус у них построен так же, как и у морских судов, но значительно
отличается глубиной трюма. У этих судов такая мелкая осадка, что остается
очень мало места для груза, а палуба поднимается всего на несколько
дюймов над ватерлинией. Когда же судно тяжело загружено, вода доходит до
самого фальшборта. Машинное отделение находится на нижней палубе; там же
установлены и большие чугунные паровые котлы с широкими топками, так как
эти суда ходят на дровах. Там же из-за тесноты трюма размещают и большую
часть груза; по всей палубе вокруг машин и котлов навалены кипы хлопка,
бочки с табаком и мешки с зерном. Таков груз на судне, идущем вниз по
течению. На обратном пути пароход везет уже другие товары: ящики с различной
утварью, сельскохозяйственные орудия, модную галантерею, доставленную
на пароходах из Бостона, кофе в кулях из Вест-Индии, рис, сахар,
апельсины и другие продукты тропических стран.
На корме отведено место для беднейшей части путешественников, так называемых
палубных пассажиров. Здесь вы никогда не увидите американцев.
Некоторые пассажиры - ирландские поденщики, другие - бедные немецкие
эмигранты, направляющиеся на отдаленный Северо-Запад, а в основном -
негры, иногда свободные, а чаще всего рабы.
Чтобы покончить с описанием корпуса, скажу еще, что постройка судна с
такой мелкой осадкой очень разумна. Это делается для того, чтобы оно
могло идти по мелководью, весьма обычному на этой реке, особенно в периоды
засухи. Вот почему чем меньше осадка, тем лучше. Один капитан на
Миссисипи, хвастаясь своим судном, уверял, что, если выпадет сильная роса,
он берется провести его даже через прерии.
Если у парохода на Миссисипи лишь очень небольшая часть скрыта под
водой, то можно сказать обратное о его надводной части. Представьте себе
двухэтажный дощатый дом длиною около двухсот футов, выкрашенный в ослепительно
белый цвет; представьте вдоль второго этажа ряд окошек с зелеными
переплетами, или, вернее, дверей, открывающихся на узкий балкон;
представьте себе плоскую или полукруглую крышу, покрытую просмоленным
брезентом, а на ней ряд люков для верхнего света, словно стекла в парнике;
представьте себе два огромных черных цилиндра из листового железа,
каждый десяти футов в диаметре и чуть ли не ста футов высотой, возвышающихся,
как башни, - это дымовые трубы парохода; сбоку - цилиндр поменьше,
или труба для выпускания пара, а впереди, на самом носу корабля,
длинный флагшток с развевающимся звездным флагом, - представьте себе все
это, и вы будете иметь некоторое понятие о том, что такое пароход на
Миссисипи.
Войдите внутрь - и в первую минуту вас поразит неожиданное зрелище.
Вы увидите роскошный салон длиной около ста футов, украшенный богатыми
коврами и красиво обставленный. Вы отметите изящество обстановки, дорогие
кресла, диваны, столы и кушетки; красоту расписанных и отделанных
позолотой стен; хрустальные люстры, спускающиеся с потолка; по обеим
сторонам салона десятки дверей, ведущих в отдельные каюты, и громадные
раздвижные двери из цветного или узорчатого стекла, за которыми находится
запретное святилище - дамский салон Короче говоря, вы увидите вокруг
богатство и роскошь, к которым вы совершенно не привыкли, путешествуя по
Европе. Вы только читали о подобной обстановке в какой-нибудь волшебной
сказке или в "Тысяча и одной ночи".
И все это великолепие порой находится в досадном противоречии с поведением
того общества, которое тут расположилось, ибо в этом роскошном
салоне встречаются грубые невежи наравне с изысканными джентельмеиами.
Вы можете с удивлением увидеть сапог из свиной кожи, положенный на столик
красного дерева, или черный от никотина плевок, измазавший узор на
дорогом ковре. Но это случается редко, и теперь - еще реже, чем в описанные
мною дни.
Осмотрев внутреннее помещение "Красавицы Запада", я вышел на палубу.
Здесь, на носу корабля, было оставлено свободное пространство, обычно
называемое тентом, - прекрасное место для отдыха мужской части пассажиров.
Верхняя палуба, на которой расположены каюты, выдается тут вперед;
ее поддерживают колонки, опирающиеся на нижнюю палубу. Крышей ей служит
штормовой мостик, выдвинутый вперед, как и палуба, и укрепленный на тонких
деревянных стойках; он защищает эту площадку от солнца и дождя, а
небольшие перила делают ее совершенно безопасной. Спереди и с боков она
открыта, что дает возможность пассажирам осматривать окрестности, а легкий
ветерок во время хода судна навевает прохладу; вот почему тент - излюбленное
место пассажиров. Для их удобства здесь стоят кресла и разрешается
курить.
Только человек, совсем равнодушный к кипучей жизни толпы, отказался
бы понаблюдать за ней час-другой на набережной Нового Орлеана. Усевшись
в кресло и закурив сигару, я решил посвятить некоторое время этому интересному
занятию.
Та часть набережной, которая была у меня перед глазами, именовалась
портом. Штук двадцать или тридцать судов стояло у деревянных причалов.
Некоторые пароходы только что пришли с верховьев реки и выгружали свои
товары и пассажиров, очень немногочисленных в это время года. Другие,
осаждаемые суетящейся толпой, разводили пары, тогда как остальные, казалось,
были покинуты своими экипажами и капитанами, которые, наверно, в
это время веселились в шумных ресторанах и кабачках. Изредка показывался
франтоватый конторщик в синих хлопчатобумажных брюках, белом полотняном
пиджаке, дорогой панаме, в батистовой рубашке с пышным жабо и брильянтовыми
запонками. Такой расфранченный джентельмен появлялся на несколько
минут у одного из опустевших судов, вероятно, чтобы заключить какую-нибудь
сделку, и спешил обратно в город, где его ждали более интересные
занятия.
Особое оживление на берегу было заметно против двух крупных пароходов.
Один из них был тот, на котором я собирался отплыть. Второй, как я
прочел на штурвальной рубке, назывался "Магнолия". Это судно также готовилось
к отплытию, о чем говорили суета на палубе, яркий огонь в топках
и клубы вырывающегося со свистом пара.
На набережной разгружали последние подводы; пассажиры, боясь опоздать,
спешили с шляпными картонками в руках; по сходням тащили ящики,
сундуки, тюки, катили бочки; конторщики, вооружившись блокнотами и карандашами,
считали и записывали груз; все это свидетельствовало о скором
отплытии парохода. Совершенно такая же сцена происходила и перед "Красавицей
Запада".
Поглядев на эти приготовления, я вскоре заметил, что между командами
пароходов происходит что-то не совсем обычное. Суда стояли у соседних
причалов, и матросы, слегка повысив голос, могли переговариваться между
собой, что они сейчас и делали. По некоторым долетевшим до меня фразам и
презрительному тону, каким они были сказаны, я понял, что "Магнолия" и
"Красавица Запада" были пароходами-соперниками. Вскоре я услышал, что
они должны отчалить почти одновременно и собираются устроить гонки.
Я знал, что так называемые первоклассные пароходы нередко вступают
здесь в подобные состязания, а "Магнолия" и ее соперница относились к
этой категории. Оба были пароходами высшего класса и по величине, и по
богатству отделки; оба сопершали одинаковые рейсы от Нового Орлеана до
Сент-Луиса, наконец, обоими командовали опытные и популярные речные капитаны.
Все это неизбежно делало их соперниками, и чувства эти разделяли
обе команды, от капитана до слуги-невольника.
Что касается судовладельцев и капитанов, то их соперничество основано
на расчете. Победившее судно завоевывает себе популярность среди публики.
Самый быстроходный пароход становится и самым модным, и хозяин может
быть уверен, что списки его пассажиров будут всегда заполнены, несмотря
на высокую плату за проезд, ибо у американца есть такая слабость: он готов
истратить последний доллар, лишь бы потом говорить, что путешествовал
на самом фешенебельном пароходе, так же как в Англии многие любят
кстати и некстати упоминать о том, что они путешествовали первым классом.
Тщеславие свойственно не одной какой-нибудь нации, это явление повсеместное.
Предстоящие гонки между "Красавицей Запад
...Закладка в соц.сетях
