Жанр: Драма
Черный
...тановили каждый раунд по
пять минут, и ни один из нас не решился прекратить бой и попросить
передышки из страха оказаться в нокауте. Когда мы уже совсем выдохлись и
чуть не падали с ног, нас развели.
Я не мог смотреть на Гаррисона. Я ненавидел его, ненавидел себя. Зажав
свои пять долларов в руке, я побрел домой. После этого мы с Гаррисоном
избегали друг друга. Белые пытались устроить нам еще одну встречу на
ринге, но у нас хватило ума отказаться. Белые провоцировали на такие же
бои других негров, и всякий раз, когда в мастерской об этом говорили, я
убегал. Я чувствовал, что совершил что-то грязное, и мне ничем этого не
искупить.
13
Однажды утром я пришел на работу раньше обычного и проскользнул в
вестибюль банка, где негр-привратник тер шваброй пол. Выбрав среди
разложенных газет мемфисский "Коммерческий вестник"), я стал его
просматривать - как всегда, бесплатно. Добравшись до редакционной полосы,
я обратил внимание на статью о некоем Г.Л.Менкене. Я знал, что Менкен -
редактор "Американских ведомостей", больше мне о нем ничего не было
известно. Статья представляла собой яростное разоблачение Менкена и
завершалась кратким гневным утверждением: Менкен - дурак.
Интересно, что же сделал этот Менкен, чем вызвал у южан такое
презрение? Так на Юге хулили только негров, а ведь Менкен - белый. Какие
же мысли высказывал этот человек, что его публично высекла такая газета,
как "Коммерческий вестник"? Без сомнения, мысли, которые была не но вкусу
Югу. Значит, не только негры недовольны тем, что происходит на Юге? Я
знал, что во время Гражданской войны белые южане ненавидели белых северян,
но лично мне не приходилось видеть, чтобы белый ненавидел белого. Ничего
почти не зная о Менкене, я проникся к нему симпатией: ведь Юг, где меня не
считали за человека, обрушил свою злобу и на него.
Как бы мне узнать побольше об этом Менкене? На набережной была большая
библиотека, но неграм не разрешалось брать там книги, как не разрешалось
гулять в городских парках и играть на стадионах. Я несколько раз заходил в
эту библиотеку, меня посылали за книгами белые. Если б кто-нибудь из них
помог мне сейчас достать нужные книги! Но как сделать, чтобы мой интерес к
книгам не вызвал у них подозрения? Мне всегда удавалось скрывать от них
свои чувства, свои мысли, и, если я сейчас по оплошности себя выдам, мне
несдобровать.
К кому же обратиться? К еврею Дону? Но я ему не доверял, его положение
мало чем отличалось от моего, и он чувствовал себя неуверенно, ненадежно.
Со мной он говорил добродушно-насмешливо, не скрывая презрения. Его я
боялся попросить взять для меня книги - он мог предать, чтобы лишний раз
доказать, что он заодно с белыми и против черных.
Может, к хозяину? Нет, он - баптист и вряд ли поймет, зачем это негру
вдруг понадобилось читать Менкена. О других белых, работавших в
мастерской, вообще не могло быть речи: они либо сами были членами
ку-клукс-клана, либо поддерживали его.
Оставался лишь один человек, не попавший в категорию врагов, - я
слышал, как белые называли его "приверженцем папы". Он был ирландец,
католик, и наши белые его ненавидели. Я знал, что он читает книги, так как
он не раз посылал меня в библиотеку. Он может не согласиться, но вряд ли
предаст, потому что его тоже ненавидят, как и меня. Я взвешивал в уме все
"за" и "против" и никак не мог решиться.
Как-то утром я задержался возле стола, за которым работал ирландец.
- Я хотел попросить вас кое о чем, - прошептал я.
- Да?
- Мне хочется читать, но я не могу брать книги в библиотеке. Может
быть, вы позволите мне воспользоваться вашим абонементом?
Он подозрительно посмотрел на меня.
- Я сам всегда беру по несколько книг.
- Понятно, - ответил я, прося его теперь взглядом.
- Слушай, парень, ты, кажется, хочешь втравить меня в неприятность? -
спросил он, глядя мне в глаза.
- Нет, сэр, что вы!
- А какая тебе нужна книга?
- Книга Г.Л.Менкена.
- Какая именно?
- Не знаю. А что, он написал не одну книгу?
- Он написал несколько книг.
- Я не знал.
- Почему тебя интересует Менкен?
- Просто я увидел его имя в газете.
- Это хорошо, что ты хочешь читать, - сказал он, - только не нужно
читать всякую ерунду.
Я ничего не ответил. Может быть, он захочет руководить моим чтением?
- Я должен подумать - сказал он. - Ладно, что-нибудь придумаем.
Я пошел было прочь, но он окликнул меня. В его глазах мелькнуло
лукавство.
- Смотри, Ричард, ни одному из белых ничего не рассказывай.
- Что вы, сэр, - ответил я. - Ни слова не скажу.
Через несколько дней он подозвал меня:
- Я буду брать книги по абонементу жены. А ты возьми мой.
- Спасибо, сэр.
- Сумеешь?
- Еще бы, сэр, конечно, сумею! - заверил я.
- Если у них возникнет подозрение, тебе несдобровать.
- Я напишу такую же записку, как писали вы, когда вы посылали меня за
книгами. И подделаю вашу подпись.
Он засмеялся.
- Желаю удачи. Покажешь мне, что взял.
После обеда я стал сочинять записку в библиотеку. Как же быть с
названиями книг Г.Л.Менкена? Я не знал ни одного. Наконец я написал фразу,
которая, как мне казалось, была абсолютно надежной: "Уважаемая мисс Браун,
дайте, пожалуйста, этому черномазому (я употребил слово "черномазый"
специально, чтобы библиотекарша не заподозрила, что записку написал я)
несколько книг Г.Л.Менкена". И подделал подпись ирландца.
В библиотеку я вошел, как заходил всегда, когда меня посылали белые, но
все время думал, как бы чем-нибудь себя не выдать. Сняв шляпу и стоя на
почтительном расстоянии от стола библиотекарши, я всем своим видом
изображал полное безразличие к книгам, ожидая, пока белые господа получат
все, что им нужно. Все разошлись, а я стоял, наконец библиотекарша
взглянула на меня.
- Тебе чего?
Как будто не владея даром речи, я сделал несколько шагов вперед и молча
протянул ей записку.
- Какие книги Менкена ему нужны? - спросила она.
- Не знаю, мэм, - ответил я, избегая ее взгляда.
- Кто дал тебе эту карточку?
- Мистер Фолк, - ответил я.
- А где он сам?
- Он сейчас в оптической мастерской, работает. Он и раньше посылал меня
сюда.
- Это я помню, - ответила она. - Но он никогда не писал таких записок.
Господи, она что-то заподозрила. И наверное, не даст мне книги. Если бы
она в эту минуту отвернулась, я бы выскользнул в дверь и больше никогда
сюда не пришел. Но вдруг меня осенило.
- Вы можете ему позвонить, мэм, - сказал я, слыша, как стучит мое
сердце.
- Ведь не ты будешь читать эти книги, правда? - многозначительно
спросила она.
- Что вы, мэм, я и читать-то не умею.
- Не знаю, что именно Менкена ему нужно, - сказала она тихо, и я понял,
что победил: она уже думала о другом и не беспокоилась, что книги будет
читать негр. Она отошла к полкам, раза два взглянула на меня, будто еще
сомневалась в чем-то, и наконец выбрала две книги.
- Я даю мистеру Фолку две книги, - сказала она, - но передай ему, пусть
в следующий раз зайдет сам или напишет названия. Я же не знаю, что ему
нужно.
Я ничего не ответил. Она поставила на карточке печать и протянула мне
книги. Не смея на них взглянуть, я вышел из библиотеки в страхе, что эта
женщина позовет меня обратно и снова начнет расспрашивать. Лишь пройдя
квартал, я открыл одну из книг и прочел название: "Книга предисловий". Мне
было почти девятнадцать лет, но я плохо представлял себе, что такое
"предисловие". Я стал перелистывать страницы, и передо мной замелькали
непонятные слова и незнакомые имена. Я обескураженно покачал головой.
Посмотрел другую книгу, она называлась "Предрассудки". Это слово было мне
понятно, я часто слышал его. И сразу во мне зародилось недоверие к тому,
что писал Менкен. Зачем называть книгу "Предрассудки"? Я не понимал, как
можно написать на обложке книги такое слово, в нем воплотилась вся
ненависть белых, которую я на себе испытал. Нет, наверное, я ошибся насчет
Менкена. Человеку с предрассудками нельзя доверять.
Я показал книги мистеру Фолку, он взглянул на меня и нахмурился.
- Библиотекарша может вам позвонить и начать расспрашивать, -
предупредил я.
- Пусть звонит, - ответил он. - Только когда все прочтешь, расскажи
мне, что ты в них понял.
Ночью в своей комнатушке под шум горячей воды, которая лилась в
раковине, разогревая банку консервированных бобов со свининой, я раскрыл
"Книгу предисловий" и начал читать. Меня потряс, ошеломил ее язык, ясные,
точные, разящие фразы. Почему он так пишет? И как вообще человек может так
писать? Наверное, он похож на демона, снедаемого ненавистью, его перо
убивает насмерть, он горько обличает Америку, восхищается Европой, смеется
над людскими слабостями, глумится над богом, над властью. Что это? Я не
мог больше читать, мне хотелось понять, что же таится за всеми этими
словами... Да, этот человек сражается, сражается словами. Они служат ему
оружием, как иному служит дубинка. Значит, слова могут быть оружием? Да,
могут - вот они, эти слова. Тогда, наверное, и я могу использовать их как
оружие? Нет! Я испугался этой мысли. Стал читать дальше, поражаясь не
тому, что он говорил, а тому, как вообще можно найти в себе смелость
сказать такое.
Порой я поднимал глаза от книги убедиться, что я в комнате один. Кто
все эти люди, о которых так увлеченно рассказывал Менкен? Кто такие
Анатоль Франс, Джозеф Конрад, Синклер Льюис, Шервуд Андерсон, Достоевский,
Джордж Мур, Густав Флобер, Мопассан, Толстой, Фрэнк Гаррис, Марк Твен,
Томас Гарди, Арнольд Беннет, Стивен Крейн, Золя, Норрис, Горький, Бергсон,
Ибсон, Бальзак, Бернард Шоу, Дюма, Эдгар По, Томас Манн, О'Генри, Драйзер,
Г.Дж.Уэллс, Гоголь, Т.С.Элиот, Жид, Бодлер, Эдгар Ли Мастерс, Стендаль,
Тургенев, Ницше и десятки других? Это реальные люди? Они живы или уже
умерли?
Мне попадалось много непонятных слов, и я смотрел их в словаре или
догадывался, что они значат, встретив снова через несколько фраз. Что за
странный мир открылся передо мной! Я кончил книгу с ощущением, что упустил
в жизни что-то очень важное. Однажды я попробовал писать, я изведал
радость творчества, дал волю своему неразвитому воображению, но жизнь
заглушила мои порывы и мечты. Теперь они вспыхнули снова, мне хотелось
читать, читать, читать, увидеть то, чего я не видел, понять то, чего не
понимал. И неважно, поверю я автору или нет, важно, что я узнаю что-то
новое, по-другому взгляну на мир.
Когда рассвело, я, вялый и сонный, съел свои консервы и пошел на
работу. Но настроение, вызванное книгой, не исчезло, оно окрасило в свои
тона все, что я видел, слышал, делал. Мне казалось, что я понимаю белых. Я
прочел книгу, в которой рассказывалось, как они живут и что думают, и
этого оказалось достаточно, чтобы я на все стал смотреть глазами ее
автора. Я ощущал смутную вину. А вдруг я, начитавшись книг, стану вести
себя так, что это не понравится белым?
Я писал почерком Фолка одну записку за другой и без конца ходил в
библиотеку. Чтение стало моей страстью. Первым серьезным романом, который
я прочел, оказалась "Главная улица" Синклера Льюиса. Благодаря ей я понял,
что мой хозяин, мистер Джералд, не просто человек, а определенный тип
американца. Глядя, как он идет по мастерской с клюшками для гольфа в
сумке, я улыбался. Я всегда ощущал, что между мной и хозяином - громадное
расстояние, но сейчас я приблизился к нему, хотя многое нас все еще
разделяет. Я чувствовал, что понимаю его, мне открылось, как убога и
ограниченна его жизнь. И все это произошло потому, что я прочел роман о
никогда не существовавшем человеке по имени Джордж Ф.Бэббит.
В романах меня интересовал не столько сюжет, сколько отношение автора к
тому, о чем он пишет. Книга всегда целиком поглощала меня, я не пытался ее
критически осмыслить: довольно было и того, что я узнавал что-то новое. А
для меня все было новым. Чтение стало как наркотик, как вино, я уже не мог
без него обходиться. Романы создавали настроение, в котором я теперь жил.
Но меня по-прежнему преследовало чувство вины; мне казалось, что белые
вокруг меня заметили, что я изменился, что теперь я отношусь к ним иначе.
Если я брал с собой на работу книгу, я непременно заворачивал ее в
газету - эта привычка сохранилась у меня на долгие годы, хотя я потом жил
в других городах и совсем другой жизнью. Но кто-нибудь из белых в мое
отсутствие разворачивал газету, и тогда меня начинали допрашивать:
- Парень, зачем ты читаешь эти книги?
- Сам не знаю, сэр.
- Ты ведь не ерунду какую-нибудь читаешь, парень.
- Надо же как-то убить время, сэр.
- Смотри, свернешь себе мозги набекрень.
Я читал "Дженни Герхардт" и "Сестру Керри" Драйзера, и в душе больно
отзывались страдания моей матери; я был подавлен. Я стал молчалив и упорно
всматривался в окружающее. Что я почерпнул из романов? Вряд ли я мог бы
это объяснить, но мне казалось, что я прикоснулся к настоящей жизни.
Реализм, натурализм современной литературы были мне особенно близки, вся
моя жизнь подготовила меня к их восприятию. Я читал и не мог начитаться.
Захваченный новыми мыслями, я принес домой стопку бумаги и сел писать,
но ничего не получалось или получалось безжизненно и мертво. Так я
обнаружил, что одного желания писать недостаточно, и отказался от своих
попыток. Но я все время думал, как это писателям так удается узнать людей,
чтобы писать о них. Смогу ли я когда-нибудь изучить жизнь и людей? Куда
мне - с моим чудовищным невежеством, в моем униженном, бесправном
положении! Я понял теперь, что значит быть негром. Я привык терпеть голод.
Я научился жить, окруженный ненавистью. Но смириться с тем, что мне не
дано изведать каких-то чувств, что меня никогда не коснется дыхание
настоящей жизни, я не мог. Эта мука терзала меня сильнее, чем муки голода.
Чтение приносило мне не только радость, но и отчаяние, оно помогало
понять, на что я способен и чего лишен. Снова вернулось напряжение, но
теперь оно было острое, болезненное, непереносимое. Я уже не просто
чувствовал, что окружающий мир враждебен мне и смертельно опасен, я это
знал. Я без конца задавал себе вопрос, как мне спасти себя, и но находил
ответа. Мне казалось, что я окружен непроницаемой стеной, приговорен
навеки.
С мистером Фолком, который отдал мне свой абонемент, я не говорил о
книгах - мне пришлось бы говорить о себе, а это было слишком тяжело. Я
улыбался, изо всех сил стараясь сохранять свою прежнюю маску простодушного
весельчака. Но кое-кто из белых заметил мою задумчивость.
- Эй, парень, проснись! - сказал однажды мистер Один.
- Да, сэр! - только и нашелся что ответить я.
- У тебя такой вид, будто ты что-то украл, - заметил он.
Я засмеялся, как и ждал мистер Олин, но про себя подумал: надо быть
осторожней, следить за каждым своим шагом, чтобы не выдать того нового
знания, что росло во мне. - Если я уеду на Север, смогу ли я начать там
новую жизнь? Но как можно начать новую жизнь, когда в тебе есть лишь
неясные, неоформленные порывы? Мне хотелось писать книги, а я даже не знал
английского языка. Я купил учебники грамматики, но они показались мне
скучными. Романы, по-моему, гораздо лучше учили языку, чем учебники. Я
читал жадно, оставляя писателя тотчас же, как мне становились понятны его
взгляды. Даже ночью мне снились книги, снилось, что я читаю.
Миссис Мосс, у которой я по-прежнему снимал комнату, как-то в
воскресенье спросила меня:
- Что это ты все читаешь, сынок?
- Да ничего особенного, романы.
- Зачем они тебе?
- Просто так, от скуки.
- Что ж, надо думать, голова на плечах у тебя есть, - сказала она таким
тоном, будто сильно в этом сомневалась.
Никто из моих знакомых негров не читал книг, которые мне нравились.
Интересно, есть ли вообще негры, которые о них думают? Я знал, что среди
негров есть врачи, адвокаты, журналисты, но ни одного из них мне не
приходилось видеть.
Читая негритянские газеты, я никогда не находил на их страницах даже
отголоска тех мыслей, что занимали меня. Порой я чувствовал себя обманутым
и даже на несколько дней забывал о чтении. Но жажда возвращалась, и я
снова набрасывался на книги, - книги, открывавшие передо мной новые
просторы мыслей и чувств, и я в очередной раз составлял записку
библиотекарше от имени мистера Фолка. И снова я читал и удивлялся, как
может только читать и удивляться наивный, необразованный парень. Я нес
тайную, преступную ношу, тяжесть которой ощущал постоянно.
Зимой приехали мать с братом, и мы стали налаживать хозяйство, покупали
в рассрочку мебель, нас обманывали, и мы это знали, но ничего не могли
поделать. Я начал есть горячую пищу и, к своему удивлению, обнаружил, что
регулярное питание помогало мне читать быстрее. Наверное, я переболел
разными болезнями, даже не подозревая, что был болен. Брат устроился на
работу, и мы принялись откладывать деньги, чтобы уехать на Север. Мы
обсуждали время отъезда, намечая то одну дату, то другую. Никому из белых
в мастерской я ни словом не обмолвился о своих планах; я знал, что, как
только о них узнают, ко мне станут относиться иначе. Они поймут, что я
недоволен своей жизнью, а так как эта жизнь целиком зависела от них, я не
мог бросить им вызов.
Теперь я точно знал, что меня ждет на Юге.
Можно объявить белым войну, объединившись с другими неграми, как это
сделал мой дед. Но мне было ясно, что победить таким путем невозможно:
белых так много, а негров лишь горстка. В отличие от нас белые обладают
силой. Открытый бунт черных заведомо обречен. Если я начну бороться
открыто, я наверняка погибну, а мне не хотелось умирать. Я постоянно
слышал, что линчевали то одного негра, то другого.
Покориться и жить как безропотный раб я не мог. Жизнь научила меня
доверять только самому себе. Можно было жениться на дочери миссис Мосс и
взять в приданое ее дом. Но ведь это тоже была бы рабская жизнь, я убил бы
что-то в своей душе и возненавидел бы себя, как белые ненавидят тех, кто
им подчинился. Не мог я и стать добровольным шутом вроде Шорти. Лучше
смерть, чем такая жизнь.
Можно было дать выход моему смятению, начав распри с Шорти и
Гаррисоном. Мне не раз приходилось видеть, как негры переносят ненависть,
которую они испытывают к самим себе, на других негров и устраивают с ними
бесконечные распри. Но для этого нужно быть черствым, холодным, а я не был
черствым и знал, что никогда таким не стану.
Конечно, можно было забыть все, что прочел, выбросить белых из головы,
не думать о них вовсе, ухаживать за девушками, нить, чтобы заглушить свою
тоску. Но так поступил мой отец, а я не мог пойти по его стопам. Я не
хотел, чтобы другие совершали надо мной насилие, как же я мог сам над
собой надругаться?
Я не тешил себя мечтой получить образование и выбиться. Не только
потому, что по своей натуре я был лишен тщеславия, - просто это было выше
моих сил. В мире существовали преуспевающие негры, но этот мир был мне
почти так же чужд, как мир белых.
Что же мне оставалось? Жизнь наполняла меня до краев, и порой мне
казалось, что я вот-вот оступлюсь, разолью ее, и она навеки исчезнет.
Чтение увеличило расстояние между мной и миром, в котором я жил, стараясь
выжить, и с каждым днем это расстояние все увеличивалось. Мои дни и ночи
превратились в мучительный нескончаемый кошмар. Надолго ли мне хватит сил
терпеть?
В Мемфис приехала тетя Мэгги из Арканзаса, и мой план уехать на Север
неожиданно получил реальную основу. Ее муж, наш "дядя", сбежал от нее
однажды ночью, и теперь она пыталась найти средства к существованию. Мы с
мамой, тетушкой Мэгги и братом подолгу совещались, обсуждая, сколько стоит
в Чикаго жилье и удастся ли устроиться там на работу. Но все наши
разговоры кончались неутешительно. Поехать сразу четверым было невозможно,
нам бы не хватило денег.
И все-таки надежда на лучшее победила здравый смысл. Мы пришли к
выводу, что, если мы будем ждать, пока не выполним все намеченное, мы не
уедем никогда - ведь никогда нам не набрать столько денег, сколько
требуется, чтобы все было как надо. Рискнем! Мы с тетей Мэгги поедем
первые, хоть на дворе - зима, и подыщем жилье для нас и мамы с братом.
Зачем ждать еще неделю или месяц? Ехать - так ехать сейчас.
Встала еще одна проблема: как мне уйти с работы без лишних разговоров и
скандала. Что сказать хозяину? Надо представить дело так, будто я тут ни
при чем - дескать, тетушка берет мою парализованную мать и меня с собой в
Чикаго. Пусть он думает, что за меня решили другие, тогда мой поступок не
вызовет у него неприязни ко мне. Я знал, что белые южане приходят в
ярость, когда негры уезжают туда, где к ним относятся иначе.
Все произошло, как я задумал. За два дня до отъезда - раньше я не
рискнул, боясь вызвать возмущение белых, - я пришел к хозяину и сказал,
что уезжаю. Он откинулся на спинку вращающегося кресла и посмотрел на меня
таким долгим и внимательным взглядом, каким еще никогда меня не
удостаивал.
- В Чикаго? - тихо повторил он.
- Да, сэр.
- Не понравится тебе там, парень.
- Но я же не могу оставить мать, сэр, - ответил я.
Белые бросили работу и стали слушать. Я почувствовал себя увереннее,
тверже.
- Там холодно, - сказал хозяин.
- Да, сэр, говорят, - ответил я равнодушно.
Он понял, что ему меня не поймать, и отвел глаза, неловко засмеявшись,
чтобы скрыть неудовольствие и неприязнь.
- Смотри, парень, не свались там в озеро, - сказал он шутливо.
- Ну что вы, сэр, - ответил я тоже с улыбкой, будто и вправду боялся
ненароком упасть в озеро Мичиган.
Он снова пристально и серьезно посмотрел на меня. Я опустил глаза.
- Думаешь, тебе там лучше будет?
- Не знаю, сэр.
- Здесь ведь вроде дела у тебя шли неплохо, - сказал он.
- Конечно, сэр. Если бы не мать, я бы остался здесь и с работы не
уходил, - лгал я как можно искренней.
- Так оставайся. А ей будешь посылать деньги, - предложил он.
Он подловил-таки меня. Остаться я не мог: сказан белым, что уезжаю на
Север, я уже не в силах был бы скрывать, как отношусь к ним.
- Я не хочу расставаться с матерью, - сказал я.
- Ты не хочешь расставаться с матерью, - повторил он. - Ну что ж,
Ричард, нам было приятно работать с тобой.
- И мне было приятно здесь работать, - соврал я.
Наступила тишина, я неловко потоптался на месте и пошел к двери. Было
по-прежнему тихо, белые лица со странным выражением смотрели на меня. Я
поднимался по лестнице, чувствуя себя преступником. Скоро весть о моем
отъезде разнеслась по всей мастерской, белые стали подходить ко мне,
расспрашивать, и выражение у них было совсем не такое, как раньше.
- Значит, на Север едешь?
- Да, сэр. Моя семья туда переезжает.
- Вашему брату там не больно-то сладко живется.
- Постараюсь привыкнуть, сэр.
- Не верь ты всем этим россказням про Север.
- Я и не верю, сэр.
- Все равно вернешься сюда, к своим друзьям.
- Может быть, сэр, не знаю.
- Ну и как ты собираешься там себя вести?
- Так же, как здесь, сэр.
- Будешь разговаривать с белыми девушками?
- Что вы, сэр, боже упаси. Буду вести себя так же, как здесь.
- Не будешь. Изменишься. Черномазые меняются, когда попадают на Север.
Я хотел сказать, что затем и еду, чтобы измениться, но промолчал.
- Я останусь каким был, - заверил я, желая убедить их, что у меня нет
ни малейшего воображения. Я говорил и чувствовал, что мой сон сбывается.
Мне не хотелось лгать, но что делать - я лгал, чтобы скрыть свои истинные
чувства. Надо мной стоял белый цензор, и, подобно тому как сны охраняют
покой спящего, так в эти минуты меня охраняла ложь.
- Слушай, парень, по-моему, ты от этих проклятых книжонок свихнулся.
- Что вы, сэр, нет.
Я последний раз сходил на почту, снял и положил на место сумку, вымыл
руки и надел кепку. Быстрым взглядом окинул цех; большинство работали
допоздна. Двое-трое оторвались от работы и посмотрели на меня.
Мистер Фолк, которому я уже отдал его библиотечный абонемент,
заговорщически мне улыбнулся. Я пошел к лифту, и Шорти спустил меня вниз.
- Везет тебе, негодяю, - сказал он с горечью.
- Почему?
- Накопил деньжат - и деру.
- Сейчас только трудности и начнутся.
- Таких трудностей, как здесь, не будет, - отрезал он.
- Будем надеяться. Но жизнь всегда что-нибудь выкинет, - сказал я.
- Иногда я прямо зверею, всех бы поубивал! - Он в остервенении сплюнул.
- Ты тоже можешь уехать, - сказал я.
- Никуда я с этого проклятого Юга не уеду! - крикнул он. - Вечно
твержу, что уеду, да нет... Ленив я. Спать люблю. Здесь и помру. А может,
они меня прикончат.
Я вышел на улицу, все еще ожидая, что кто-то окликнет меня, вернет и
скажет, что все это сон, что я никуда не уезжаю. Это был мир, взрастивший
меня. Это был ужас, от которого я бежал.
На следующий день, когда я уже был далеко - в поезде, мчавшем меня на
Север, - я все равно не мог бы объяснить, что именно понуждает меня
отринуть мир, в котором я вырос. Я бежал без оглядки, без сожаления. Юг,
который я знал, был безобразен и жесток, но за его яростью и злобой,
ненавистью и проклятьями, за всеми нашими несчастьями и горем я разглядел
другую жизнь, более достойную и светлую.
Когда я убежал из приюта, я не думал о том, куда бегу, лишь бы убежать;
так и сейчас главным для меня было уехать. Кто знает, что меня ждет, но
это неважно. Прочь
Закладка в соц.сетях
