Жанр: Драма
Последний срок
...астуды вас туды, думаете, что я здесь мед пью?"
- Но, - засмеялся Михаил. - Они думают, мы мед пьем. Думают, нам это такая уж радость.
- Не слыхал этот анекдот?
- Нет, не слыхал. Очень даже правильный анекдот. Жизненный. - Михаил помолчал, задумчиво
покивал всему, о чем говорилось, и решил, что больше тянуть нечего. - Так что, Илья, - сказал он и
достал из-за курятника бутылку.- Поправиться, однако, надо.
- Ты уж притащил. - Голос у Ильи дрогнул так, что не понять было, испугался он или
обрадовался.
- Шел мимо и зашел. Чтобы потом не бегать.
- А может, лучше пока не будем? Подождем?
- Ты как знаешь, а я выпью. А то я до вечера не дотяну. Похмелье, оно задавить может. И так
уж едва дышу. Придется вам тогда меня вместо матери хоронить.
- Как там мать-то?
- Не знаю, Илья, не скажу. Не заходил. Ничего, наверно, а то бы бабы прибежали, сказали.
- Это точно, сказали бы.
- Ну как - наливать, нет? - раскупорил Михаил бутылку.
- Наливай - ладно. За компанию.
- И правильно.
- Закусить-то совсем нечем?
- Нечем. Если хочешь, сходи, а я сейчас не пойду. Ну их! Они думают, мы здесь мед пьем.
- Мне-то неловко там шариться.
- А что ты - чужой человек, что ли? Возьмешь, что надо, и обратно.
- Ладно, давай так. Сойдет.
- Сойдет, конечно. И пить - помирать, и не пить - помирать, уж лучше пить да помирать, - как
молитву, прочитал Михаил и выпил, с затаенным вниманием подождал, пока водка найдет свое
место, и только тогда осторожно опустил стакан на курятник. - Они думают, мы тут мед пьем, -
прыгающим, перехваченным голосом повторил он опять слова, которые все больше и больше грели
его душу.
Илья сидел на постели, сморщившись, наблюдал за Михаилом.
- Ну как? - поинтересовался он.
- Пошла, холера. Куда она денется? Пей, не тяни, а то потом поперек горла встанет, не
протолкнешь. Ее для первого раза завсегда надо на испуг брать.
Выпил наконец и Илья. Выпил и опять замахал перед ртом ладонью, как машут на прощанье.
Такая у него выказалась привычка. Вчера она забавляла Михаила, и он сам раза два или три за
компанию с братом помахал ей вслед, чтобы не было потом никаких обид, но ничего интересного в
этом для себя не нашел. Кроме того, взяла верх своя привычка - пить первым, а после нее он уже
забывал о всяких там провожаньях, хотя для Ильи, быть может, это значило совсем другое. Михаил не
спрашивал, да и как об этом станешь спрашивать?
Баня, если осмотреться, больше походила на кухню, и не только из-за курятника. Она и была
ненастоящая, настоящая, которая стояла в огороде, сгорела три года назад. После этого Михаил на
время приспособил под баню крайний амбар. Полка, где парятся, в ней не было, вместо каменки топили
железную печку и грели на ней воду - не баня, а одно названье. Но ничего, обходились, а париться
Михаил напрашивался к соседу Ивану. Ставить новую баню он так и не собрался, да и то - шуточное
ли дело одному? Зато на банном пепелище картошка вот уже три лета подряд вымахивает такая
крупная, что не налюбуешься. Во всей деревне картошка только-только горохом берется, а Надя на
этом месте уже подкапывает для еды. Правду говорят: нет добра без худа, а худа без добра.
Михаил сидел возле окошка и заранее увидал, что к ним, в баню, как танк, прямым ходом
направляется Варвара. Ругнувшись, он убрал с глаз бутылку. Варвара перевалилась через порог и
прищурилась - после улицы ей показалось в бане совсем темно.
- Это ты, че ли? - вгляделась она в Михаила.
- Нет, не я. Исус Христос.
- Да ну тебя! Откуда я знаю, здесь ты или не здесь. Я думала, Илья один. Пришла ему сказать,
что матушка-то у нас уж сидит.
- Сидит?
- Сидит, сидит. Я заглянула и глазам своим не поверила. Она сидит, смотрит. Ноги вниз
опустила...
- Голову наверху держит?
- Ты, Илья, не подсмеивайся, не надо, - упрекнула Варвара. - Про матушку нашу нельзя так
говорить. Она нам матушка, не кто-нибудь.
- С чего ты взяла, что я подсмеиваюсь?
- Пойдите сами поглядите. Сидит. Кто бы мог подумать? - Варваре очень хотелось, чтобы и
братья тоже увидели сейчас мать и обрадовались, и она повторяла: - Вот пойдите, пойдите поглядите,
как матушка сидит. А то потом скажете, что Варвара придумала.
- Так а что глядеть, пускай сидит, - отговорился Михаил.- Сильно-то надоедать ей не надо.
Смотрите только, чтобы она у вас не упала.
- Нет, нет, она хорошо сидит.
- Мы потом, попозже придем, - пообещал Илья.
Варвара внимательно осмотрелась и, не найдя, что сказать, уже развернулась уходить, но Михаил
задержал:
- Там Надя дома, нет?
- Дома. Все дома. И Люся и матушка наша дома.
- И матушка, говоришь, дома?
- Да ну вас! - поняла Варвара. - С вами только свяжись. Пойду я.
- Иди, иди. Карауль там мать, а то она куда-нибудь убежит, искать потом надо.
Варвара с опаской соступила с предамбарника - он был высокий, а на землю перед ним никто
почему-то не догадается хоть какой-нибудь чурбан подложить - и приостановилась, решая, куда теперь
пойти. Радости после разговора с братьями в ней убавилось немного, и она не давала ей покоя. Вот если
бы братья пошли к матери, тогда другое дело: она бы тоже пошла, чтобы своими глазами увидать, как
они удивляются матери, которая еще вчера кое-как лежала, а за сегодняшнее утро уже приспособила себя
сидеть - ну совсем как здоровый человек. Но братья остались в бане, далась им эта баня, будто она
дороже родной матери, и Варвара теперь не знала, что делать. Она вспомнила свой сон с пельменями и
вовсе забеспокоилась. Нехороший сон, ой, нехороший. У кого бы спросить о нем, кто может знать? С
Люсей не поговоришь - вон как она буркнула на Варвару, а Надя вся в делах, ей некогда. Варвара
сдвинулась с того места, на котором стояла, и остановилась на другом, потопталась, растерянно
оглядываясь по сторонам, и только после этого решила выбраться за ворота - там люди.
Едва успела Варвара переступить через порог, Михаил, не медля, выставил опять на курятник свою
бутылку и даже пристукнул ею, чтобы почувствовать момент. С той поры, как он пришел сюда, он заметно
повеселел, лицо у него загустело, глаза ожили.
- Так что, Илья, - приготовился он. - Вроде дело на поправу пошло. Самое время добавить. Как бы
не опоздать, а то потом догоняй не догонишь.
- Я без закуски больше не могу, - отказался Илья.- Хоть бы корку какую-нибудь для занюха -
ага, и то ладно. А так - это гиблое дело. Раз, два - и готовы. Никакого интереса.
- Может, луковицу в огороде сорвать?
- Луковица нас с тобой не спасет. Это точно. Тут даже соли нету.
- С закуской оно, конечно, надежней,- согласился Михаил и тоскливо помолчал. - Подождем - что
ж делать! Идти сейчас туда мне совсем неохота. Начнется опять. Вот Надя выглянет куда-нибудь, я
сбегаю.
- Ты, если хочешь, выпей.
- Подожду, куда торопиться. Я один не уважаю ее пить. Она тогда, холера, злее. С ней один на один
лучше не связываться, я уж ее изучил.
- С ней, говорят, вообще лучше не связываться.
- Говорят, Илья, говорят, я тоже слыхал. Люди много чего говорят, успевай только слушать.
Конечно, кто не пьет, то уж и не надо, доживай так, а кто с этим делом связался, аппетит поимел - не
знаю... - Михаил долго качал головой.- Не знаю, Илья, не знаю. Все равно потянет - я так считаю.
Большая в ней, холере, сила, попробуй справься. Надорваться можно. Я так и не надеюсь уж.
Молодым сколько раз зарекался, потом перестал - чего себя и людей обманывать. Без пользы.
Теперь так думаю: хорошее это дело или плохое, а мне от него все равно никуда не деться. И
нечего стараться, людей смешить. Оно конечно, пить тоже - надо уметь, как в любом деле. Мы ведь
ее пьем, пока не напьемся, будто это вода.
- Пить надо уметь - это точно.
- Ты-то часто пьешь?
- Я на машине, мне часто нельзя. В городе с этим строго - ага. И баба у меня с ней никак не
контачит. Но уж если где без бабы да без машины, обязательно зальюсь. До самой пробки.
Михаил покосился на бутылку - тут ли, спросил:
- Может, выпьешь все-таки? Потом побольше закусишь.
- Нет, не могу. Ты пей, не смотри на меня.
- Я, однако, маленько приму, а то уж подсасывать стало.- Он и правда плеснул в стакан
немножко и, не останавливая руку, сразу опрокинул в себя, будто торопился запить какую-нибудь
гадость. - Ну вот, - шумно выдохнув, сказал он. - Так-то оно легче. Как говорят, пей перед ухой, за
ухой и поминаючи уху. Пей, значит, не робей.
- Ухи сейчас бы неплохо - ага.
- А все почему пьем? - не сбился Михаил и покивал себе, подождал, не скажет ли что Илья. Илья
молчал. - Вот говорят, с горя, с того, с другого. Не-ет. Это все дело десятое. Говорят, по
привычке, а привычка, мол, вторая натура. Правильно, привыкли, как к хлебу привыкли, без
которого за стол не садятся, а только и это не все, для этой привычки тоже надо иметь причину. Я
так считаю: пьем потому, что теперь такая необходимость появилась - пить. Раньше что было первым
делом? Хлеб, вода, соль. А теперь сюда же еще и она, холера, добавилась. - Михаил кивнул на
бутылку.- Жизнь теперь совсем другая, все, посчитай, переменилось, а они, эти изменения, у
человека добавки потребовали. Мы сильно устаем, и не так, я скажу тебе, от работы, как черт знает
от чего. Я вот неделю прожил и уж кое-как ноги таскаю, мне тяжело. А выпил и будто в бане
помылся, сто пудов с себя сбросил. Знаю, что виноват кругом на двадцать рядов: дома с бабой
поругался, последние деньги спустил, на работе прогулов наделал, по деревне ходил попрошайничал
- стыдно, глаз не поднять. А с другой стороны, легче. С одной стороны, хуже, с другой - лучше.
Идешь опять работать, грехи замаливать. День работаешь, второй, пятый, за троих упираешься, и силы
откуда-то берутся. Ну, вроде успокоилось, стыд помаленьку проходит, жить можно. Только не пей.
Нет. С одной стороны, теперь легче, а с другой - все труднее и труднее, все подпирает тебя и
подпирает. - Михаил махнул рукой. - И опять забурился. Не вытерпел. Все пошло сначала. Устал, значит.
Организм отдыха потребовал. Это не я пью, это он пьет. Ему она вместе с хлебом понадобилась, потому
что в нем такая потребность заговорила. Как ты считаешь?
- Потребность - это точно, - согласился Илья. - Пьем сразу по способности и по потребности.
Сколько войдет.
- А как не пить? - продолжал Михаил. - День, второй, пускай даже неделю - оно еще можно. А
если совсем, до самой смерти не выпить? Подумай только. Ничего впереди нету, сплошь одно и то же.
Сколько веревок нас держит и на работе и дома, что не охнуть, столько ты должен был сделать и не
сделал, все должен, должен, должен, и чем дальше, тем больше должен - пропади оно пропадом. А
выпил - как на волю попал, освобожденье наступило, и ты уж ни холеры не должен, все сделал, что
надо. А что не сделал - не надо было делать, и правильно сделал, что не делал. И так тебе хорошо
бывает, а кто откажется от того, чтобы хорошо было, какой дурак? Выпивка, она ведь вначале всегда
как праздник. Если бы с ней еще меру знать.
- Если бы меру знать, половины того, что она с нами творит, не было бы.
- Оно конечно, не было бы. С другой стороны, скажи мне сейчас, мол, хватит, остановись - разве
я остановлюсь? Хотя оно, может, и правда хватит: вроде полегчало, теперь, ясное дело, на другой бок
пойдет. А все равно мне еще надо, такая у меня натура. Она пока свое не возьмет, ее лучше не
удерживай. Она не любит выгадывать, делать только наполовину, ей все надо до отвала, всласть. И
работать и пить. Сам знаешь.
- Сколько у тебя в месяц выходит?
- Чего в месяц? Вина, что ли?
Илья засмеялся:
- Вино ты без бухгалтерии пьешь, я знаю. Я спрашиваю, какой у тебя заработок - ага, сколько
ты денег в месяц получаешь?
- Заработок... Когда как, Илья. Заработки теперь, если хочешь знать, не те. Механизаторы у нас
еще загребают, а мы, кто на своих ногах ходит, нас попридержали. Мне против старого, вот как в
первые годы было, почти вполовину только начисляют. Раньше две-три баржи нагрузил и можешь
спокойно в потолок поплевывать. Правда, и работали. Ох, работали, не то что сейчас. На руках эти
бревешки-то катали. Теперь что, теперь краны. Подцепил - отцепил, смотри только, чтоб не придавило.
И везде так, кругом машины вместо людей, техника.
- Легче с ней, с техникой-то.
- Легче, конечно, кто спорит. Далеко легче. Не надрываемся.- Михаил ненадолго задумался и
вдруг с чувством сказал: - А все-таки тогда как-то интересней было. Взять те же баржи. Любил я эту
погрузку, и даже не из-за денег, хоть и деньги там были тоже не маленькие, а из-за самой работы.
По двое суток с берега не уходили. Пока не нагрузим, все там. Еду нам ребятишки в котелочках
принесут, поели и опять. Азарт какой-то был, пошел и пошел, давай и давай. Откуда что и бралось!
Вроде как чувствовали работу, считали ее за живую, а не так, что лишь бы день оттрубить.
- Тогда ты был помоложе, поздоровей.
- Помоложе-то, помоложе... Дело не в этом. Вспомни, как при колхозе жили. Я говорю не о том,
сколько получали. Другой раз совсем ни холеры не приходилось. Я говорю, что дружно жили, все
вместе переносили - и плохое, и хорошее. Правда что колхоз. А теперь каждый по себе. Что ты
хочешь: свои уехали, чужие понаехали. Я теперь в родной деревне многих не знаю, кто они такие
есть. Вроде и сам чужой стал, в незнакомую местность переселился.
Скрипнула дверь в избе, и Михаил вскинул голову. Вышла Нинка - не Надя. Она огляделась -
никого нет, покружила возле поленницы и моментом юркнула за нее. Михаил подождал, пока Нинка
сделает свое дело, и высунулся в дверь:
- Нинка, иди-ка сюда.
- Заче-ем? - испугалась девчонка. Она никак не ожидала, что за ней могут следить из бани.
- Иди-иди, голубушка, тут все узнаешь.
- Я больше не бу-у-ду.
- Иди, тебе говорят, пока я тебе не всыпал.
Озираясь, Нинка бочком влезла в баню, заранее запыхтела.
- Тебе сколько можно говорить, чтоб ты место знала? Ноги у тебя отвалятся, если ты
добежишь куда надо?
- Я больше не бу-у-ду.
- "Не бу-у-ду". Только одно и заучила. Мне с тобой уж надоело разговаривать. Вот сейчас
возьму и выпорю тебя, чтоб помнила. А дядя Илья посмотрит, понравится это тебе или нет. Я знаю:
у тебя одно место давно уж чешется. Уважить его надо, почесать, раз такое дело.
Нинка запыхтела сильнее.
- Ну, что молчишь?
- Я тогда мамке скажу, что ты здесь вино пьешь,- быстрым говорком предупредила Нинка и
прицелилась на дверь, готовясь дать стрекача.
- Я вот те скажу! - взвился Михаил. - Я те так скажу, что и мамку свою не узнаешь! Тебя для
того, что ли, научили говорить, чтоб ты родного отца закладывала? Мамке она скажет. Вот вша
какая! - пожаловался он Илье. - От горшка два вершка, а туда же. Ты погляди на нее.
- Тогда не дерись.
- Никто с тобой не дерется - помалкивай. Хотя, оно конечно, следовало всыпать на память за
такие фокусы.
- Ладно, отпусти ты девчонку, - пожалел Нинку Илья. - Она больше не будет. - Будешь, нет?
- Не буду, - проворно пообещала Нинка и выпрямила голову, глазенки сразу забегали по
сторонам, схватывая все, что она не успела заметить.
- Ишь, шустрая какая. "Не буду" - и дело с концом, и отделалась. Ты как тот петух:
прокукарекал, а там хоть не рассветай. Так, что ли? Погоди, не торопись. Успеешь, не на пожар. Я
бы тебя выпорол, да вот дядя Илья не хочет. А за это ты нам с дядей Ильей должна принести чегонибудь
закусить. Поняла?
- Поняла.
- Ни холеры ты не поняла.
- Я мамке скажу, она даст.
- Опять двадцать пять. Опять она мамке скажет. Да ты без мамки-то не можешь, что ли?
Забудь ты про нее. Совсем забудь. Ты нам так принеси, чтоб мамка твоя не видала и не слыхала.
Теперь поняла?
- Теперь поняла.
- Посмотри там на столе или в кладовке и потихоньку принеси. А я тебе потом за это бутылку
дам. - Михаил отставил в сторону вчерашнюю пустую бутылку.
- Да-а,-навострилась Нинка. - Ты дашь, а сам же и отберешь.
- Не отберу, не отберу. Беги.
- А тогда отобрал.
- Тогда отобрал, а сейчас не буду. Сейчас у меня свои есть. Вот дядя Илья свидетель, что не
отберу.
- Я свидетель, - хлопнул себя по груди Илья.
Нинка стояла.
- Ну, что тебе? Беги скорее.
- Мне две надо, - Нинка метнула быстрый взгляд на вторую пустую бутылку.
- Две дам, только беги Христа ради. - Михаил присоединил к первой бутылке вторую.
Нинка принесла под платьишком булку хлеба, больше ничего, потому что от стола, возле
которого она делала круги, мать ее турнула, а с булкой дело обстояло проще, она лежала в сенях,
где Надя оставила ее до завтрака. Хлеб - это, конечно, лучше, чем совсем ничего, но одного хлеба
было все-таки маловато для утренней выпивки. Тут Михаил вовремя вспомнил, что как раз над
головой, на бане, несутся две или три курицы. Нинка полезла и спустила в подоле пять яиц, вместе
с подкладышем, который лежал там, наверно, с весны и который Михаил по своей привычке глотать
все залпом и не смотреть, что глотает, умудрился все-таки после водки проглотить. Хоть и не на
чистый желудок, а все равно у него глаза полезли на лоб и стало всего выворачивать, так что
прищлось эту закуску запивать опять водкой, чтобы промыть горло. Долго он еще плевался и матерился
и яйца больше пить не стал, ломал один хлеб.
За яйца Нинке отдали третью бутылку, которая валялась в курятнике, а за то, что сбегала за солью,
пришлось пообещать и четвертую, еще не допитую. Карауля ее, девчонка не шла из бани. Показываться
в избе ей не имело никакого интереса еще и потому, что даже здесь было слышно, как Надя ищет
хлеб, который будто корова языком слизнула. Нинка спокойно помалкивала и чистыми, невинными
глазенками посматривала на мужиков, с которыми она чувствовала себя в полной безопасности. Теперь
судьба крепко связала ее с ними, и Михаил мог быть спокоен: Нинка не выдаст. Скоро ей опростали и
эту бутылку, и она потащила ее прятать туда же, за поленницу. Потом пооколачивалась в ограде и,
как обычно, кругами стала приближаться к избе. Видно, захотела есть.
После водки разговор у мужиков пошел опять бодрее. Только один раз и помялись, ослабли, это
когда Илья захотел оправдаться, что ли, перед кем-то за неурочную выпивку и сказал:
- А что делать? Возле матери нам находиться, я считаю, больше незачем - ага. Сам видишь,
она уж села. Того и гляди побежит.
- Это она может, - мотнул головой Михаил.
- Скажи все же, а! Ни за что бы не подумал. Готовенькая ведь лежала, ничего будто не осталось, а
вот что-то подействовало. Ну, мать! Ну, мать!
- Мать у нас еще та фокусница.
- Правда что смерть свою перехитрила.
- А я тебе так скажу, Илья: зря она это. Лучше бы она сейчас померла. И нам лучше, и ей тоже. Я
это тебе только говорю - чего уж мы будем друг перед дружкой таиться? Все равно ведь помрет. А
сейчас самое время: все собрались, приготовились. Раз уж собралась, ну надо было это дело до конца
довести, а не вводить нас в заблуждение. А то я ей поверил, вы мне поверили - вот и пошло.
- Что уж ты так? - возразил Илья. - Пусть умрет, когда умрется. Это не от нее зависит.
- Я говорю, как было бы лучше, я про момент. Оно, конечно, требовать с нее не будешь: чтоб
сегодня духу твоего здесь не было, и никаких. Это дело такое. А вот вы уедете, она маленько еще
побудет и все равно отмается. Помяни мое слово. Не зря у нее это было, зря такая холера не бывает. Я
вам опять должен телеграммы отбивать, а у вас уж нет того настроения. Кто, может, приедет, а кто так
обойдется. И выйдет все в десять раз хуже. Перед смертью так и так не надышишься.
- Как же не приехать?
- Всякое может быть. Вот Татьяна и теперь не едет.
- Татьяна - ага. Она как знала, не торопится.
- В том-то и дело, что не знала и не торопится. Если она и сегодня еще не приедет, мать с ума
сойдет. Она и так-то надоела нам со своей Таньчорой: то во сне ее увидит, то еще как. Ты не
живешь тут, не знаешь.
- Приедет. Получить такую телеграмму и не приехать, я не знаю, как это называется.
- Ну, если приедет, выпьем. Встретить надо как полагается. Сестра.
- Выпьем - ага, куда денемся?
- А и не приедет, все равно выпьем, - нашелся Михаил.- Все равно выпьем, Илья. У нас с
тобой положение безвыходное.
- А что теперь делать? - с задумчивой веселостью поддержал его Илья. - Выливать теперь не
будешь.
- А кто нам с тобой позволит ее выливать? Это дело государственное. Это дело такое.
- Теперь, хочешь не хочешь, надо пить.
- Как ты интересно говоришь, Илья. "Не хочешь". Так вопрос ставить тоже нельзя. Выпьем -
почему же не хочешь? Раз надо - выпьем, - настаивал Михаил. - Можем мы взять на себя такое
обязательство? Мы с тобой не каждый день видимся.
- Можем. Почему не можем?
- Это дело другое.
И разговор повернулся опять близкой обоим, согласной и заманчивой стороной. Он, конечно,
раззадорил мужиков. Потребовалось снова выпить - тем более что водка была рядом, хоть залейся, и
за нее наперед заплатили. Под тем предлогом, что ему надо обуться, Михаил взялся сделать новую
вылазку в кладовку. Он ушел, сверкая голыми пятками, а Илья тем временем скатал постель, на
которой он, не поднимаясь, елозил все утро, промялся до двора.
До сапог до своих Михаил в этот раз так и не добрался. Сначала он зашел в кладовку. Зашел -
и в глазах потемнело: почти половина ящика была бессовестно разграблена, До сапог ли тут было?
Михаил подхватил полегчавший ящик и кинулся обратно: пока оставалось что спасать, надо было
спасать, через минуту могло не остаться и этого.
В бане он долго отводил душу - матерился. Ясно как день, что бутылки перепрятали свои, но от
этого не легче было вызволить их обратно. Не тот сейчас выходил случай, чтобы можно было
пристать с ножом к горлу: отдавайте, и все. Водку вчера брали по другой причине и брали на общие
деньги. Конечно, у мужиков на нее прав больше, на то они и мужики, но это ведь только у трезвых
есть права, а у пьяных они, как известно, вечно под сомнением. Так что приходилось делать вид,
будто ничего не произошло, все на своих местах, и оглядеться, выждать удобный момент.
Они только распочали новую бутылку, как явилась заплаканная Нинка и с порога заявила:
- Мамка нехорошая.
- Твою мамку повесить мало, - отозвался еще не остывший от злости Михаил.
- Давай, папка, повесим ее и поглядим.
- У меня-то бы не заржавело, да сильно много чести ей будет,
- А что она тебе сделала? - спросил у Нинки Илья.
- Да-а. Она говорит, что это я хлеб украла. Сама ниче не видала, а сама говорит, что видала.
- Это она тебя на понт берет. Не соглашайся,- предупредил Михаил.
- Я и так. Я говорю: спроси хоть у папки, хоть у дяди Ильи.
- А вот это ты зря. На нас не надо было показывать. Понимать должна, что у нас там сейчас
никакого авторитету. Без пользы. Тут ты не сообразила.
- Она нехорошая, - набычилась Нинка.
- Ну так что говорить. У меня к ней претензии, может, побольше твоих.
- Они про вас говорят, что вы загуляли. И говорят, что теперь надолго, - докладывала Нинка. - А
про тебя, папка, говорят, что ты пьянчужка, больше никто, и что это ты во всем виноват.
- Ишь что при девчонке болтают, - с горькой укоризной покачал головой Михаил. - Никакого
понятия: можно, нельзя... А ты не слушай, - потребовал он от Нинки. - Они там наговорят. Кому ты
веришь: нам или им?
- Вам.
- То-то. Нас держись, с нами не пропадешь. А их не слушай.
Мужики снова принялись за бутылку. Нинка, приободренная отцом, терлась тут же, брала у него
стакан с водкой, нюхала и фыркала, потом нюхала пустой стакан и тоже фыркала, как ровня лезла в
разговоры и зорко следила за тем, как убывает в бутылке, подбивая мужиков наливать побольше.
Михаил жалел ее, не гнал от себя. И, как вышло, правильно делал.
Нинка спросила:
- Папка, а невылитые бутылки в магазине принимают, нет? - Ей пришлось задавать этот вопрос
раза три или четыре, потому что Михаил разговаривал с Ильей и ему было не до Нинкиных глупостей.
- Это какие такие невылитые? - оторвался наконец он.
- Ну, которые не выливаются. Я их выливала, а они не выливаются.
- Что ты из них, интересно, выливала? - Михаил говорил еще туда и сюда.
- А вино.
- Какое вино?
- Пускай не говорит на меня, что это я хлеб украла. Не видала и пускай не говорит.
- А какое вино ты выливала? - Михаил нагнулся над Нинкой и держал ее в руках, но держал
осторожно, ласково, чтобы не вспугнуть.
- Какое, какое! Такое. В бутылках. Только бутылки никак не открываются.
- Где ты их взяла? - спрашивал Михаил и переглядывался с Ильей.
Нинка и не собиралась ничего скрывать, к отцу у нее было сегодня полное расположение.
- Ты мне сам дал, - рассказывала она. - А у нее я сама взяла. Не будет говорить на меня. Не
видала и не говори.
- Так. А где сейчас эти бутылки, которые ты у нее взяла?
- А в муке.
- Где?
- В муке. Они в кладовке спрятанные стояли. Это она их спрятала. Она думала, я не найду, а
я вперед ее нашла. Там такая клетка есть, они в клетке стояли. Там еще есть.
- Понятно, - крякнул Михаил. - Все теперь понятно. Не выливаются, говоришь? А ведь вылила
бы, - простонал он. - Ты куда их выливала-то? На пол, что ли? - Он спрашивал и жмурился от
боли, представляя, как водка, будто какое-нибудь пойло, выплеснутая на пол, впитывается в дерево.
- Нет. Я в муку хотела. Чтоб она мокро не увидала.
Больше Михаил не в силах был играть в жмурки. Грозя Нинке подрагивающим пальцем, он
потребовал:
- Чтоб об этих бутылках ни одна душа не узнала. Поняла?
- Поняла.
- Чтоб ни одна душа не узнала,- застряло у Михаила.- Поняла?
- Поняла.
- А то смотри. Скажешь - ой, плохо будет.
- Их невылитые все равно не принимают, - попытался смягчить Михайлову суровость Илья.
- Их и вылитые не принимают. Их выпитые принимают. Поняла?
- Поняла.
- Как это ты быстро все понимаешь? Просто завидки берут - до чего толковая девка. А теперь
иди. Иди-иди,- выпроваживал Нинку отец. - Гуляй. Нечего тебе тут с мужиками сидеть. И на носу
заруби, что я тебе сказал. Чтоб ни одна душа. Бутылочница нашлась. В куклы играй, а не в бутылки.
Он закрыл за Нинкой дверь и отдышался:
- А ведь она, холера, и правда понесла бы их сдавать. Умишко-то детский. Невылитые - ишь
ты! А там за милу душу приня
...Закладка в соц.сетях
