Жанр: Драма
Последний срок
...то мне семьдесят пять годов стукнуло. Нет, старуня, пиши, не
пиши... И грамота у нас с тобой одинакая. А они, видно, хорошо живут, раз не едут, не пишут. Плохо жили
бы, написали бы.
- Написали бы.
- То-то и оно.
Мирониха переступила с ноги на ногу, ей уже не стоялось на месте.
- Ну, сиди, старуня, побегу я. Сиди и ниче не выдумывай. А как возвернусь, опеть к тебе. Посидим
ишо, побормочем.
- Не упади там.
Прощаясь, старуха подала ей руку, и Мирониха вдруг дернулась, неловко клюнула головой и прижала
старухину руку к своей щеке. У старухи из глаз брызнули слезы. Она хотела подняться, но Мирониха
удержала ее и повернула к воротам. Она-то, наверно, считала, что идет ходко, не идет, а бежит, а на самом
деле вся вытягивалась, когда переставляла ноги, видно было, с каким трудом дается ей каждый шаг.
Вытирая слезы, старуха подумала, что, быть может, оттого она и не умерла ночью, что не простилась с
Миронихой, со своей единственной во всю жизнь подружкой, что не было у нее того, что есть теперь, -
чувства полной, ясной и светлой законченности и убранности этой давней и верной дружбы.
Старуха знала: больше они не увидятся.
Приходилось жить еще день - лишний, ненужный.
11
Обратно в избу старуху привела Надя - не привела, а, можно сказать, принесла на руках: ноги под
старухой не держали совсем. Опять она лежала в постели, поглядывая перед собой печальными,
виноватыми глазами и осторожно прислушиваясь к тому, что творилось вокруг; ей казалось, что ни на что
на свете она не имеет больше права - ни смотреть, ни говорить, ни дышать - все было как ворованное. С
утра, когда поднялись и Надя рассказала, что старуха самостоятельно выходила на улицу, над ней поохали,
поахали, радуясь и удивляясь тому, что она поправляется не по дням, а по часам, потом постепенно
разошлись, и старуха осталась одна. Заглядывали, правда, часто - то Люся, то Илья, то Надя, но
только заглядывали и сразу обратно. Илья сказал, что теперь надо ждать, когда старуха пустится в
пляс, чтобы похлопать ей в ладоши, и шутка эта понравилась, ей улыбнулась даже Люся, а Варвара
понесла ее в деревню вместе с последними сообщениями о том, что мать встала на ноги. Илья к тому
времени успел подогреть себя, голова его розово, жарко светилась, распространяя вокруг сияние, глаза
вспыхивали внезапной, отчаянной веселостью. Ему не терпелось что-нибудь делать, в чем-нибудь
участвовать, а делать совсем было нечего, поэтому он снова и снова шел к матери и повторял:
- Лежишь, мать? Ну, полежи, полежи, отдохни. А плясать вздумаешь, обязательно крикни нас.
Посмотрим - ага. Мы знаем, мать, знаем, что ты собираешься плясать, - не отказывайся.
Старуха отвечала ему испуганным, умоляющим взглядом.
Позже всех к ней зашел Михаил, старуха была одна. Он сел на то же самое место у стола, что и
вчера перед скандалом, и закурил, делая быстрые, жадные затяжки. Лицо у него против обычного
налилось нездоровой, горячей чернотой, глаза припухли. Он курил и, вздыхая, отдыхиваясь от
наваливающейся тяжести, все время посматривал на мать, чего-то ждал, на что-то надеялся. До
старухи достал дым, и она, хватаясь руками за грудь, мучительно закашлялась: сухие, натуженные
звуки, казалось, раздирали ее горло. Михаил торопливо загасил папироску и вышел. Они так и не
сказали друг другу ни слова.
Но после, когда кашель утих и к старухе пришла Нинка, старуха сразу отозвалась ей. Подняв руку,
она стала гладить девчонку по плечу, согреваясь от этого приятного прикосновения к родному
детскому телу душевным теплом - будто гладили ее. Она даже закрыла глаза - как в минуты
особенного удовольствия.
Нинка вдруг ни с того ни с сего сказала:
- Твоя тетя Люся обещалкина, больше никто.
- Пошто так? - очнулась старуха.
- Ага. Она обещала мне конфет купить? Обещала. Все слыхали. А сама не купила. Вот и
обещалкина.
- Дак ты ей скажи, чтоб купила.
- Ага. Я ее боюсь. Ты сама скажи.
- Че ее бояться? Она, подимте, не зверь, не укусит.
- Не укусит, а все равно. Она как посмотрит, так я сразу боюсь. Пускай она не смотрит, я не буду
бояться.
- Не присбирывай, че не следно.
- Давай я ее позову, а ты ей скажешь, - добивалась Нинка.
- Не надо. Куды тебе ишо конфетки? Ты и так, однако что, вчерась весь рот спалила, с утра до
вечера сосала.
Нинка обиженно дернулась, вырвалась от старухи.
- Ты сама ее боишься, - поддразнила она. - Если бы не боялась, сказала бы. Бояка ты, больше
никто.
Старуха хотела улыбнуться, но улыбка не вышла, только чуть дрогнули без всякого выражения
губы.
Видно, она все-таки задремала, потому что не слышала, когда появилась Люся. Открыла глаза
- Люся стоит, смотрит на нее, что-то в ней ищет. Встретившись взглядом с матерью, спросила:
- Как ты себя, мама, чувствуешь?
- Дан ниче,- сказала старуха. Она не знала, что отвечать; ей казалось, что она уже вышла за
те пределы, когда чувствуют себя хорошо или плохо, да и раньше, при жизни, мало разбиралась в
этом, различая больше здоровье и нездоровье, усталость и силу, мочь и немочь.
- Лучше, чем вчера? - допытывалась Люся.
- Ты, Люся, помирись с Михаилом, - вдруг попросила старуха. - Помирись. Не надо вам меж
собой ругаться. Это я виноватая: накинулась на него. А он не стерпел, его обида взяла. Он тепери
сам переживает.
- Его, видите ли, обида взяла, а меня нет, - хмыкнула Люся. - Очень интересно. Он наговорил
всем нам гадостей, а я теперь должна за это перед ним извиняться. Что ты выдумываешь, мама? И,
пожалуйста, не защищай его, мне сейчас совсем не хочется обсуждать этот вопрос. У меня тоже
есть чувства, которые я уважаю и хочу, чтобы их уважали и другие.
Старуха растерялась.
- Я об ем ниче не говорю, - стала объяснять она.- Я его не оправдываю - не. Он один
человек, ты другой. А че тепери делать? Какой ни есть, а все равно он твой брат. Я какая ни есть, а
все равно ваша мать - и твоя и его. Мне охота, чтоб вы ладили, а не так. Помирись, Люся, пожалей
меня. От меж собой помиритесь, и я ослобонюсь. Меня тепери только это и держит.
- Не надоело тебе об этом, мама? Уже почти здоровый, нормальный человек, даже ходишь, а
все о том же. Неужели больше ни о чем нельзя говорить?
Опять принесло Нинку - совсем некстати.
- Иди погуляй, погуляй покуда,- стала отправлять ее старуха, подталкивая от себя. - Иди,
потом придешь, я тебя ждать буду.
- Твоя тетя Люся обещалкина, больше никто, - упираясь, выпалила Нинка и скосила глаза на
Люсю.
Старухе ничего не оставалось делать, как спросить: - Пошто так?
- Ага. Она обещала мне конфет купить? Обещала. Все слыхали. А сама не купила, обманула.
- Это еще что такое?! - удивилась Люся. - Ты почему со мной так разговариваешь?
- Я не с тобой разговариваю, я с бабой, и ты не подслушивай.
- А кто это, интересно, тебе дал право называть меня на "ты"? Я тебе подружка, что ли? Ты
разве не знаешь, что старших надо называть на "вы"? Никто тебе не объяснил?
- Покайся, - шепнула Нинке старуха.
- Ага, - сказала Нинка и захлюпала носом, готовясь зареветь.
- Не вздумай только плакать, - опередила ее Люся.- Никто в твои слезы не поверит. Какая,
оказывается, невоспитанная девочка. Я не люблю невоспитанных. Я не люблю, когда со мной так
разговаривают. Смотрите-ка, до чего уж дошло.
- Она боле не будет, - осторожно сказала старуха.
- Подожди, мама. Вот так вы ее и воспитали: боле не будет, и все. А почему она так поступает
- пусть ответит. Она вам скоро еще не то покажет - вот увидите. - Люся повернулась к Нинке. -
Если они тебе очень нужны, я, конечно, куплю конфет, - сказала она, - но только это будет уже не
подарок, а вымогательство. Ты знаешь, что такое вымогательство?
Нинка торопливо кивнула, она своего добилась: купит.
Когда Люся вышла, Нинка выпорхнула следом. Наверно, решила караулить ее у ворот, а то
побежала за ней в магазин, чтобы там, на людях, в самый удобный момент вынырнув из толпы,
ткнуть пальцем в витрину:
- Тетя Люся, мне вот этих, я эти люблю.
Она нигде не пропадет, ни в мать, ни в отца - в лихого молодца.
Опять старуха забылась, растерялась сама с собой, а когда очнулась, полкомнаты было залито
солнцем. Она стала следить за ним, боясь и хотя, чтобы оно скорей подобралось к кровати. Ей
казалось, что сегодня, в этот день, в который она не имела права заступать, ей может открыться то,
чего не знают при жизни; старуха во все глаза смотрела на солнце на полу, на его широкое горящее
пятно, надеясь увидеть в нем рисунок или услышать голос, которые бы ей что-то разъяснили. Пока
ничего не было, но солнце все ближе и ближе подступало к старухе, наползая на кровать справа, где
оно выпрямлялось в окне. В его молчаливом пронзительном свете чудилась с трудом сдерживаемая
веселая тугая сила, и старухе вдруг пришло в голову, что солнце может растопить ее, как какуюнибудь
рыхлую, прикрытую тряпьем снежную фигуру. Она пригреется от него, приласкается, а сама,
не замечая того, начнет все убывать, убывать и убывать, пока не исчезнет совсем. Придут люди, а в
кровати никого нет. Они решат, что она опять полезла на улицу. Старуха так и подумала: люди, не
делая разницы для своих и чужих.
Солнце наконец поднялось в кровать, и старуха подставила под него руку, набирая тепло для
всего тела. Ей показалось, что вместе с теплом в нее натекает слабость, но старуху она не испугала:
слабость была мягкой, приятной. Старухе только не хотелось бы уснуть, пускай все происходит на
памяти.
Где-то неподалеку заговорила с кем-то Варвара, и старухе вдруг пало на ум еще одно, что она
совсем забыла. Выдавливая из себя голос, старуха позвала Варвару, но никто ей не ответил: голос был
слишком тихим и ушел недалеко. Старуха крикнула еще, на этот раз сильнее. Варвара услыхала,
пришла.
- Че тебе, матушка?
- Сядь. - Старуха глазами показала на кровать возле себя. Варвара села.
- Че, матушка?
- Погоди. - Старуха собралась со словами. - Помру я...
- Не говори так, матушка.
- Помру я,- повторила старуха и сказала: - Обвыть меня надо.
- Че надо?
- Обвыть. Оне не будут. Тепери ни ребенка ко сну укачать, ни человека в могилу проводить -
ниче не умеют. Одна надежа на тебя. Я тебя научу как. Плакать ты и сама можешь. Надо с
причитаньем плакать.
Похоже, Варвара поняла, на лице ее выступил страх.
- От слушай. Я ишо мамку свою тем провожала, и ты меня проводи, не постыдись. Оне не будут.
- Старуха вздохнула и прикрыла глаза, приводя в порядок давние, полузабытые слова, которыми
теперь не пользуются, потом тонким, протяжным голосом начала: - Ты, лебедушка моя, родима
матушка...
- Матушка-а-а! - качая головой, словно отказываясь участвовать в этой затее, взвыла Варвара.
- Да не реви ты, - остановила ее старуха. - Ты слушай покуль, учись. Не надо сичас реветь. Я
ишо тут. Слезы на потом оставь, на завтрева. А то кто-нить придет и перебьет нас. Давай потихоньку.
Она подождала, пока Варвара немножко утихнет, и начала снова:
- Ты, лебедушка моя, родима матушка...
- Ты, лебедушка моя, родима матушка, - сквозь рыдания повторила за ней Варвара.
- Куда же ты снарядилася, куда же ты сподобилася?
- Куда же ты снарядилася, куда же ты сподобилася?
Старуха села в кровати и, успокаивая, обняла Варвару за плечи. Голос ее стал настойчивей,
сильней.
Во котору дальнюю сторонушку?
По дороженьке проежжей,
По дубравушке зеленой,
К матушке божей церквы,
Ко звону колокольному,
Ко читаньицу духовному,
А из матушки божжей церкве
В матушку сырую землю,
Ко своему роду-племеню.
День продолжался и продолжался солнечно, тепло, свободно, в воздухе стоял тот особый, с
горчинкой зной, который бывает в начале ясной осени. Небо, по-прежнему синее, светло-синее сверху,
только у самого края за рекой, где вечером заходить солнцу, чуть подернулось дымчатой,
безобидной с виду пленкой, выше и левее, выплывая в небо, висела одинокая прозрачная тучка,
слишком игрушечная, чтобы вызывать тревогу, словно нарочно выпущенная, чтобы ею можно было
любоваться. Весь остальной простор над головой оставался чистым, глубоким и выражал
бесконечный покой, под которым, заливаемая солнцем, легко и послушно лежала земля.
Михаил давно уж томился на предамбарнике, подперев ладонью лицо, глушил одну за другой
папиросы. К нему подсел Илья, поинтересовался:
- Не опохмелялся сегодня?
Михаил покачал головой.
- А я немножко принял. Так, для настроения. Слыхал, мать-то у нас уж на ноги встала?
- Слыхал.
- Плясать скоро будет - ага. Вот и возьми ее. - Он засмеялся и предложил: - Может, выпьем
помаленьку. Тут рядом, далеко ходить не надо.
- Нет, - отказался Михаил. - Хватит. Почудили вчера, и хватит.
- Да, ты вчера здорово перебрал. Набрасываться стал на всех на нас. С матерью ругался.
- Я с ней не ругался.
- Она-то на тебя здорово рассердилась - ага. Особенно за Таньчору. Готова была отлупить тебя.
Это точно. - Он опять засмеялся и вдруг спросил: - Слушай, а когда это ты отбил Таньчоре
телеграмму, чтоб не приезжала? Я же с тобой все эти дни был, никуда от тебя. Когда ты успел?
Михаил щелчком стрельнул от себя окурок, к которому кинулись курицы, и посмотрел брату в
глаза.
- А я не отбивал ей никакой телеграммы, - сказал он.
- Как не отбивал?
- Вот так.
- Ты же говорил, что отбивал? Вчера из-за этого весь сыр-бор и разгорелся. Не помнишь, что
ли?
- Почему не помню? Помню. А если бы не говорил, ты знаешь, что бы с матерью было? Лучше
уже обмануть, чтоб она не ждала.
- Но... Но где же тогда Таньчора?
- Откуда я знаю?
- Вот это да! Вот это фокус так фокус!
- Ты только не выдавай им меня, пусть думают, что отбивал,- торопливо сказал Михаил, потому что
от ворот к ним шла Люся. Он опустил голову: сейчас начнется. Припомнит вчерашнее и позавчерашнее,
все, что было и не было. Стыдить его сейчас бесполезно, он потом пристыдит себя сам, и это будет куда
полезней, а выслушивать ее выговоры тошно - ну их! И без того хоть сбегай куда-нибудь.
- Илья! - начала Люся еще на ходу. Вид у нее был решительный и взволнованный, будто что-то
случилось. Она сказала совсем не то, чего боялся Михаил. - Илья, ты знаешь, что сегодня пароход?
Скоро уж. А следующий будет только через три дня.
Илья растерянно поднялся:
- И что нам теперь делать?
- Смотри сам. А мне надо ехать. Мне больше оставаться здесь никак нельзя.
- Ехать надо, - кивнул Илья и посмотрел на Михаила. - Мать вроде поправилась.
- Подождали бы, - несмело сказал Михаил.
Ему никто не ответил.
Они вошли в избу все вместе и в старухиной комнате вдруг застыли. Их не заметили. Варвара, склонясь
над матерью, почти упав ей на грудь, всхлипывала, а старуха с закрытыми глазами тянула на себя какойто
жуткий, заунывный мотив. Лицо при этом у нее было высветленным, почти торжественным. Они
прислушались и различили слова - ласковые, безнадежные и в то же время как бы вывернутые наизнанку
слова, имеющие обратный и единственный смысл:
Отходила ты у нас полы дубовые,
Отсидела лавочки брусчатые,
Отсмотрела окошечки стекольчаты,
Ты, лебедушка моя, родима матушка.
- Что это у вас тут происходит? - громко и насмешливо спросила Люся. - Что за концерт?
Варвара и старуха враз смолкли. Варвара вскочила, показала на мать:
- Вот, матушка...
- Видим, что не батюшка, - хохотнул Илья.
- Помру я, - жалобно, пытаясь что-то объяснить, пролепетала старуха.
- Мама, мне уже надоели эти разговоры о смерти. Честное слово. Одно и то же, одно и то же.
Ты думаешь, нам это приятно? Всему должна быть мера. Ты ни о чем больше не можешь говорить.
Тебе еще жить да жить, а ты все что-то выдумываешь. Так же нельзя.
- До ста лет, мать, чтоб обязательно - ага,- подхватил Илья.
Старуха, уставившись куда-то в стену, молчала.
- Ты же сама понимаешь, мама, что ты почти полностью выздоровела. Ну и живи, радуйся
жизни. Будь как все и не хорони себя без смерти. Ты живой, нормальный человек - вот им и будь. -
Люся выдержала небольшую паузу и тем же ласковым голосом сказала: - А нам сегодня надо ехать.
Так получается, мама.
- Да вы че это?! - вскрикнула Варвара.
Старуха, не веря, оторопело покачала головой.
- Надо, мама, - мягко, но настойчиво повторила Люся и улыбнулась. - Сегодня пароход. А
следующий будет только через три дня. Так долго ждать мы не можем.
- Не, не, - простонала старуха.
- Нельзя седни от матушки уезжать, нельзя,- волновалась Варвара. - Вы прямо как неродные.
Сами подумайте. Нельзя.
- Еще хоть день-то подождали бы, - поддержал ее Михаил.
- Мы ведь, мама, не вольные люди: что хочу, то и делаю,- не отвечая им, говорила матери
Люся. - Мы на работе. Я бы с удовольствием прожила здесь хоть неделю, но тогда меня могут
попросить с работы. Мы ведь не в отпуске. Пойми, пожалуйста. И не обижайся на нас. Так надо.
Старуха заплакала, поворачивая лицо то к Люсе, то к Илье, повторяла:
- Помру я, помру. От увидите. Седни же. Погодите чутельку, погодите. Мне ниче боле не надо.
Люся! И ты, Илья! Погодите. Я говорю вам, что помру, и помру.
- Опять ты, мама, о том же. Мы тебе о жизни, ты нам о смерти. Не умрешь ты и не говори,
пожалуйста, об этом. Ты у нас будешь жить еще очень долго. Я рада была повидать тебя, но теперь
надо ехать. А летом мы опять приедем. Обязательно приедем, обещаем тебе. И тогда уж не наспех,
как сейчас, а надолго.
- Что летом! - вмешался Илья. - Не летом, а раньше увидимся. Мать вот как следует на ноги
встанет, и можно к нам в гости приехать. Приезжай, мать. В цирк сходим. Я рядом с цирком живу.
Клоуны там. Обхохочешься.
- Одним днем раньше, одним позже, - пытался понять Михаил. - Какая разница.
Люся вспылила:
- Я не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос. Наверное, я лучше знаю, есть разница или нет.
Или ты по-прежнему считаешь, что мы должны везти маму с собой и для этого обязаны подождать ее?
- Нет, не считаю.
- И на том спасибо.
Они стали собираться. Сборы были торопливые, неловкие. Старуха больше не плакала, она,
казалось, оцепенела, лицо ее было безжизненно и покорно. Ей что-то говорили, она не отвечала.
Только глаза забыто, потерянно следили за суматохой.
Прибежала Надя, хотела на прощанье накрыть на стол, но ее удержали. Всем было не до еды. Илья
шепнул Михаилу:
- Может, на дороженьку выпьем? Посошок - ага.
- Нет, - отказался Михаил. - Не хочу.
Варвара все-таки не забыла, вслух сказала Люсе:
- А платье-то?
- Что?
- Платье, которое ты здесь шила. Ты говорила, что отдашь.
Люся достала из сумки уже уложенное платье, брезгливо кинула его Варваре в руки.
В самый последний момент Варвара вдруг заявила:
- Я, однако, тоже поеду. Раз все, то и я. Вместе-то веселей.
- Варвара! - чуть слышно простонала старуха.
- Я матушка, боюсь, как бы там ребяты без меня избу не спалили. Их одних оставлять никак нельзя.
Того и гляди, че-нибудь натворят.
- Езжай, - махнул рукой Михаил. - Езжайте все.
Стали прощаться. Люся чмокнула мать в щеку, Илья пожал ей руку. Варвара заплакала.
- Выздоравливай, мама. И не думай ни о какой смерти.
- Мать у нас молодец.
- Я, матушка, скоро приеду. Может, на той неделе.
Михаил пошел их проводить. Старуха слышала, как прозвучали за окном шаги, как что-то сказал и
засмеялся Илья. Потом все стихло, и старуха закрыла глаза.
Ее растолкала Нинка.
- Возьми, баба. - Нинка протягивала ей конфету. Старуха отвела ее руку.
- Они нехорошие, - жалея старуху, сказала Нинка об отъезжающих.
Губы у старухи шевельнулись - то ли в улыбке, то ли в усмешке.
Потом вернулся Михаил и подсел к ней на кровать.
- Ничего, мать, - после долгого молчания сказал он и вздохнул. - Ничего. Переживем. Как
жили, так и жить будем. Ты не сердись на меня. Я, конечно, дурак. Ой, какой я дурак, -
простонал он и поднялся. - Лежи, мать, лежи и ни о чем не думай. Не сердись на меня сильно. Дурак
я.
Старуха слушала не отвечая и уже не знала, могла она ответить или нет. Ей хотелось спать.
Глаза у нее смыкались. До вечера, до темноты, она их еще несколько раз открывала, но ненадолго,
только чтобы вспомнить, где она была.
Ночью старуха умерла.
Закладка в соц.сетях
