Жанр: Драма
Деньги для Матрены
... на болты, и только бумажку с
объявлением, что магазин закрыт на учет, с дверей так и не сняли; люди,
завидев бумажку, шли к ней, поднимались ради нее на высокое крыльцо и
подолгу читали. Надо бы сорвать бумажку, но ее не срывали - опасались
навредить Марии: пусть уж, пока Кузьма ищет деньги, считается, что учет не
кончился, чтобы обмануть этим Мариину судьбу.
Магазин был как проклятый - уже сколько народу пострадало из-за него!
Еще надо благодарить бога, что до войны был живой Илья Иннокентьевич, он
проработал в магазине без малого десять лет, и ничего. Но Илью
Иннокентьевича не надо было учить, как торговать: у его отца раньше была
своя лавка, которая потом перешла к нему, и он за прилавком привык стоять с
малолетства.
А после Ильи Иннокентьевича началось. Первой, сразу после войны,
пострадала переселенка Маруся, над которой деревня подсмеивалась за ее
хохлацкий выговор, но которую любила и жалела за ее бедовость, за то, что
видела своими глазами войну и кое-как спаслась от нее с двумя ребятишками.
Маруся лучше многих деревенских понимала в грамоте и все же не убереглась.
Сейчас уж никто не помнит, какая у нее была недостача. Марусе дали пять лет,
ребятишек ее отправили в детдом, и что со всеми с ними сталось, больше в
деревне не слыхали.
Остатки получились у однорукого Федора, но он оказался удачливей других
и выкрутился, сказав, что держал свои деньги вместе с магазинскими. Сначала
ему не поверили и даже увезли его в район, но он стоял на своем, и его в
конце концов отпустили, хотя в магазине работать не позволили. Но он бы туда
и сам ни за какие пряники больше не пошел, с тех пор он говорит об этом при
каждом удобном случае.
До Марии продавщицей была Роза, молоденькая, совсем девчонка, которую
выгнали за что-то из раймага и направили сюда. Роза работала не по часам, а
по охоте: захочет - откроет магазин, не захочет - не откроет. На выходные и
на праздники она уезжала к себе в район и не показывалась по три дня, а
потом привезет с собой какую-нибудь мелочишку и говорит, что получала товар
- попробуй докажи, что она гуляла. В деревне ее не любили, но и она тоже не
скрывала, что этот магазин и эта деревня ей нужны, как собаке пятая нога, и
не один раз собиралась уезжать, но ее не отпускали, потому что работать было
некому. Из Александровского, из училища механизации, к ней часто
наведывались ребята, и тогда начиналась гулянка; ребята-то, наверно, и
помогли Розе схлопотать три года за недостачу.
После Розы магазин не работал четыре месяца - в продавцы больше никто
не шел. Людям даже за солью, за спичками приходилось ехать за двадцать верст
в Александровское, а туда приедешь - когда открыто, а когда и закрыто. Что
уж там говорить - деревня намаялась всласть: свой магазин под боком, десяти
минут хватит, чтобы обернуться туда-обратно, - нет, надо терять день, а то и
два.
Сельсовет названивал в райпотребсоюз, оттуда отвечали: ищите продавца
на месте, а люди говорили: хватит нам план на тюрьму выполнять. Каждый
боялся. Своими глазами видели, чем кончается это продавцовство, а деньги,
чтобы позариться на них, платили тут не такие уж и большие.
Но весной как будто засветилось: Надя Воронцова, беременная третьим,
дала согласие - но только после того, как родит. Ей оставалось ходить еще
месяца два, после родов тоже за прилавок ее сразу не поставишь - значит, и
там месяца два, не меньше, ей надо дать. На это время и стали искать
продавца. Вызывали,, кого можно было, в сельсовет и там уговаривали. Вызвали
и Марию.
У Марии тогда, как нарочно, все одно к одному сходилось. Ее последний
парнишка рос слабым, болезненным, и за ним нужен был уход да уход. Это бы
еще полбеды, но Марии и самой по-доброму надо было оберегаться, потому что
она лечилась и врачи не велели ей делать тяжелую работу, да ведь это только
сказать легко, а где в колхозе найдешь ее, легкую работу? Даже заикаться о
ней не удобно - вот и ворочала все подряд, себя не жалела. Пока сходило, но
Мария все же опасалась, что так ее ненадолго хватит, а ребятишки еще
маленькие. Пусть бы подросли.
В то время они жили еще в старом доме, который стоял рядом с магазином
- тоже удобно: ребятишки на глазах, чуть выдалась свободная минута, можно
покопаться в огороде, а если кому надо в магазин - крикнет, и она уже здесь.
Прямо лучше не придумаешь. И для семьи было бы хорошее подспорье: после
ссуды, которую Кузьма взял на новый дом, деньги им теперь надолго были
заказаны.
И все же, когда Марию вызвали в сельсовет и заговорили о магазине, она
наотрез отказалась.
- Тут и не такие головы летели, куда уж мне, - отговорилась она и ушла.
На другой день, высмотрев, что Кузьма дома, председатель сельсовета
пришел к ним сам. Он знал, чем их пронять, и стал говорить о том, что надо
же кому-то до Нади Воронцовой выручать деревню, которая уже измаялась без
магазина, и Мария для этого самый подходящий человек.
Кузьма сказал:
- Смотри сама, Мария. - И отшутился: - Если что - корову вон можно
отдать, а то уж надоело каждое лето сено косить.
Мария понимала, что деревню и правда надо кому-то выручать, и, сложив
на коленях руки, уже не качала головой, как в начале разговора, а только
молча, со страдальческим выражением слушала председателя; она страдала
оттого, что и отказываться дальше казалось нехорошо, и согласиться было
страшно.
- Не знаю, как и быть, - повторяла она.
В конце концов председатель добился того, что она согласилась. Через
неделю магазин открыла, а через четыре месяца, когда наступило время
выходить Наде Воронцовой, Надя сказала, что она передумала. Мария, до смерти
перепуганная, закрыла магазин и потребовала, чтобы у нее сделали учет. Да
ведь не зря говорят: от судьбы не уйдешь. Все сошлось, разница получилась
так себе, всего в несколько рублей.
Мария после ревизии успокоилась и стала работать.
Вот так оно все и вышло.
Работа, если сравнивать ее с колхозной, была нетрудной - конечно,
опасной, но нетрудной, а когда надо было перенести из склада что-нибудь
тяжелое, то помогал Кузьма, да и любой из мужиков, если попросить, не
отказывал в помощи. Утром Мария открывала магазин в восемь часов и торговала
до двенадцати, потом до четырех был обед, а с четырех до восьми опять
полагалось торговать. Но Марии этому распорядку следовать было не
обязательно, она только открывала вовремя, а в остальные часы, когда не было
народу, могла находиться дома. На тот случай, если кто придет, она оставляла
дежурить на крыльце ребятишек, они звали ее, и она прибегала, ждать себя
подолгу не заставляла ни разу. В деревне не все бабы понимают время по
часам, а которые и понимают, да забывают, что обед, идут когда попало -
Мария и в обед, если была дома, тоже открывала: ее, Марии, от этого не
убудет, а старухе не придется из последних сил шлепать два раза с другого
края деревни. Мужики, те, наоборот, не знают время вечером - уже девять,
десять часов, совсем темно, а они являются за бутылкой. Им объясняешь:
магазин опечатан, никакой бутылки сегодня не будет - нет, не поймут, одно по
одному: дай, жалко тебе, что ли? На такие случаи Мария стала держать водку
еще и дома - ящик так и стоял под кроватью, и летом, бывало, торговала прямо
через окно; если Марии не было, мужики искали Кузьму, как-то раз три бутылки
продал даже Витька.
Но в долг водку Мария не отпускала. А то мужикам дай волю, они
позаберутся, а расплачиваться потом опять придется не кому-нибудь - бабам.
Мужику что, он когда пьяный, то только сейчас безденежный, а завтра он будет
всех богаче - вот и гуляет, не думает о том, что семья сидит без копейки.
Нет денег - не пей. Одно время по договоренности с женой Михаила Кравцова
Дарьей, которая устала умываться слезами из-за его пьянок, Мария не стала
давать ему водку совсем, даже за деньги. Михаил кричал, грозил, что будет
жаловаться, но Мария как сказала, так и держалась, тогда он привел
председателя сельсовета и пошел в наступление при нем.
- Вот ты Советская власть, - доказывал он, обращаясь к председателю, -
скажи мне: есть у нас такие законы, чтобы человек за деньги не имел права
купить что хочет? Чего она из себя корчит - законы тут свои устанавливает?
Кто ей позволил? Ты скажи ей, скажи.
- Дай ты ему, - чтобы только отвязаться, сказал председатель.
Мария решила схитрить.
- Доверенность принесет - тогда дам.
- Какую еще доверенность? - разинул рот Михаил.
- Принеси от Дарьи доверенность, что она позволяет тебе взять бутылку,
тогда дам.
Председатель махнул рукой и ушел. Михаил еще покричал, покричал и
хлопнул дверью, пообещав сжечь магазин. Потом Дарья рассказала, что он,
требуя доверенность, набрасывался на нее с кулаками, пока она не убежала. И
все же Михаила в тот вечер опять видели пьяным - видно, взял через вторые
руки. Но тут уж Мария ничего не могла поделать.
Она знала, что люди при ней с удовольствием идут в магазин. Бабы
собирались даже тогда, когда им ничего не надо было покупать. Стоят у
прилавка, выстроившись очередью, обсуждают свои дела или перемывают
кому-нибудь косточки. Старухи сидят на ящиках - несколько ящиков Мария так и
не убирала из магазина, чтобы на них можно было сидеть. Мужики зимой перед
работой заходили сюда курить, и Мария заставляла их топить печку. В старые
праздники, если магазин был открыт, вваливались компании; тогда Мария, чтобы
видеть, как пляшут, взбиралась на прилавок, ее стаскивали оттуда, заставляли
закрывать магазин и вели с собой, пока она где-нибудь по дороге не сбегала.
Ей нравилось чувствовать себя человеком, без которого деревня не может
обойтись. Если посчитать, то таких было немного: председатель сельсовета,
председатель колхоза, врач, учи- теля и специалисты. И вот она. И то - если
агроном уедет куда-нибудь на месяц, можно и не заметить, а она один раз три
дня проболела, не открывала магазин - так поизбегались: когда да когда?
Мария видела, что теперь с ней многие хотят завести дружбу, но старалась для
всех быть одинаковой. Она хорошо помнила, как еще в первый месяц работы
привезли в магазин клеенки, которых не было давным-давно; бабы, узнав про
клеенки, потянулись к ней домой, и каждая подговаривалась, чтобы Мария по
знакомству оставила ей хоть одну. Мария тогда будто бы и шуточно, чтобы
никого не обидеть, но все-таки твердо сказала так:
- Да вы что, бабы? Это в городе по знакомству достают - там у продавцов
есть знакомые, а есть и незнакомые. А вы мне тут все знакомые - как я
другим-то в глаза буду глядеть? Вот завтра пораньше приходите и берите.
Утром Кузьма вышел на двор чуть свет - на крыльце уже толклась очередь.
Мария вскочила и, даже не убираясь по хозяйству, потому что невмочь было
убираться, когда люди стоят и ждут, продала эти клеенки задолго до восьми
часов, когда надо было открывать магазин.
Чуть ли не с первого же дня Марии пришлось завести тетрадь, куда она
записывала должников. К концу эта тетрадь вся была в цифрах, к одним цифрам
прибавлялись другие, потом они зачеркивались, за ними шли новые. А что
будешь делать, если приходит Клава, с которой вместе росли и которая живет
одна с двумя ребятишками, и говорит, что ее Катьку без формы не пускают в
школу, а денег на форму сейчас нет? Дорогие вещи Мария редко давала в долг,
все больше по мелочи. Когда долг становился большим, Мария заставляла
сначала расплатиться, а потом уж снова разрешала брать по записи. Но в
последнее время, ожидая ревизию, она собрала со всех: только Чижовы остались
должны четыре рубля восемьдесят копеек.
Ревизию она начала просить еще с лета и всякий раз, приезжая за
товарами, шла в контору и спрашивала, когда к ней пришлют ревизора.
Требовать она не научилась, ей обещали, и она уезжала. Работать так,
вслепую, не зная, что у тебя за спиной, стало невмоготу. Когда ревизор
наконец приехал, она не то чтобы испугалась, но как-то вся замерла,
затаилась в ожидании того, что будет, и, если он спрашивал ее о чем-нибудь,
она вздрагивала и отвечала не сразу. Но даже в самых худших своих опасениях
Мария не ждала того, что получилось. Когда закончили все подсчеты и ревизор
показал ей, она будто подавилась и весь этот вечер и почти весь следующий
день не могла как следует продохнуть.
Она плакала, жалея и проклиная себя, и, плача, хотела себе смерти.
Когда она думала о смерти, становилось легче, она словно проваливалась
куда-то в потустороннее и уже оттуда смотрела на ребятишек, на Кузьму,
представляла, как они будут жить без нее, и забывалась в жалости к себе. Но
это продолжалось недолго, недостача, как палач, который дал ей немножко
передохнуть, доставала ее затем отовсюду, где она хотела умереть своей
смертью, и снова принималась казнить - было больно и страшно, о чем бы она
ни подумала, как бы ни повернулась, все равно было больно и страшно, и она
лежала без движения.
Потом пришел Кузьма и сказал, что председатель колхоза обещает ссуду.
Сначала она не поняла, что это может значить, но затем вдруг спасение
представилось ей так близко и ярко, что она испугалась, как бы Кузьма не
упустил его, и, обхватив Кузьму за шею, повалив его, стала умолять, чтобы он
спас ее, - с ней как бы сделался припадок. Кузьма прикрикнул на нее, потом
лег рядом и приласкал, и она, измученная, всю ночь не сомкнувшая глаз,
уснула - даже не уснула, а забылась, не страдая, - так пусто и хорошо стало
на душе.
Ее разбудила Комариха, и Мария обрадовалась ей, сама попросила
сворожить. Карты показали хорошее; Мария про себя подумала, что, даст бог,
еще и обойдется, если Кузьма успеет собрать сколько надо... в ней снова
шевельнулась надежда, и Мария решила, что надо и ей тоже выйти в деревню и
попробовать поискать деньги.
Из школы прибежал Витькка и принес четыре рубля и восемьдесят копеек:
Чижовы подкараулили его где-то по дороге и велели передать матери.
После обеда Мария пошла к Клаве, с которой дружила с детства. Клава
молча усадила Марию на кровать, села рядом и, обняв ее, прижавшись к ней
вплотную, заголосила сильным и чистым, как на запевках, голосом. Марии опять
стало страшно, и она заплакала. Клава, услышав ее плач, заголосила еще
сильнее. Но и плача, Мария чувствовала, что она делает не то, что надо, и
скоро, вытирая слезы, к огорчению Клавы, поднялась и ушла.
У заулка к реке Марию остановила Надя Воронцова и стала говорить, что
она, Мария, видно, с ума сошла, что приняла тогда этот магазин, что она сама
себя решила в тюрьму посадить - не иначе. Ведь сразу же было видно, что до
добра он ее не доведет.
Мария, не дослушав, повернулась и пошла домой. Больше она в деревню не
выходила.
Больше она не верила, что у Кузьмы что-нибудь выйдет с деньгами.
В купе, куда перебрался Кузьма, поменявшись местами с преферансистом,
едут старик и старуха с одинаково седыми до полной белизны волосами и
одинаково белыми, тоже как поседевшими, крупными лицами. На одной из верхних
полок смята постель, значит, третий пассажир тоже есть, но, видно, куда-то
вышел.
Кузьма опять снимает сапоги и уже собирается взобраться на свою полку,
но в купе вваливается пьяный парень. Некоторое время он удивленно смотрит на
Кузьму, не спуская с него глаз, присаживается рядом со старухой, сразу же
поднимается, вдруг веселеет и протягивает Кузьме руку:
- Будем знакомы.
Кузьма называет себя. Парень веселеет еще больше, но тут же делает
серьезное лицо.
- Понятно, - говорит он. - Кузьма, значит. Будем знать. А это дедушка.
- Он выбрасывает одну руку влево. - Это бабушка. - Вторая рука опускается
вправо. - А это я. - Он складывает руки у себя на груди и хохочет.
- Эк красиво! Эк красиво! - качает головой старуха. - Незнакомый
человек, ты его не знаешь, а позволяешь себе. Не обращайте на него внимания,
располагайтесь, - говорит она Кузьме. - Он у нас опять в ресторан ходил.
- А что я такого сказал? - гремит парень. - Разве я его обидел? Кузьма,
я обидел тебя?
- Пока ничего обидного не было, - осторожно отвечает Кузьма.
- Во! Слышала, бабуся! Кузьма не обиделся. Ну, бабуся, опять ты на меня
тянешь!
Он подсаживается к старухе и, подмигивая Кузьме, обнимает ее.
- Уйди! - сердится старуха. - Скорей бы приехать. Надоел, честное
слово!
- Ну-у? Неужели надоел? Со стариком всю жизнь живешь - не надоел, а я
раз обнял - и надоел! Дед! - кричит он. - Отбить у тебя старуху?
- А это как сумеешь, - неторопливо отзывается старик.
Парень умолкает. С пьяной задумчивостью он смотрит на старика, потом на
старуху и устало декламирует:
-
- Эк красиво! Эк красиво!
- .
Парень оживляется.
- Дед, а ты когда был помоложе, бил свою старуху или нет?
- Я ее за всю жизнь пальцем не тронул, - с достоинством отвечает
старик.
- Ни разу, ни разу?
- Ни разу.
- Теперь таких мужиков и нет, как мой старик, - говорит старуха.
- Куда уж там!
Парень ждет, что ему будут возражать, но все молчат. Он смотрит на
каждого из них по очереди, просто так, ни от чего морщится и из последних
сил спрашивает Кузьму:
- Так ты, Кузьма, с нами, что ли, поедешь?
- С вами.
- Давай.
Он опускает глаза и долго смотрит себе под ноги. Вагон мягко и мерно
покачивает. Парень опускает руки, голову, закрывает глаза. Мимо проносится
встречный поезд, но парень не слышит.
Кузьма забирается на свою полку. Старуха внизу тормошит парня:
- Ложись, так тебе неудобно. Вот хоть на мою приляг.
- А что - у меня своей нету?
Он поднимается, долго и тяжело лезет наверх и уже со своей полки что-то
непонятно бормочет.
Кузьма оборачивается к нему - парень лежит с закрытыми глазами, и на
его лице нет ничего, кроме сна.
Кузьма тоже закрывает глаза. Но засыпает он не сразу. Стук колес то
отодвигается от него, то с грохотом надвигается - тогда Кузьма, пугаясь,
открывает глаза и прислушивается. Он смотрит в окно - там все еще ветер.
Кузьма устраивается поудобнее и в который раз пытается уснуть. В конце
концов он засыпает.
Ему снится странный сон. Будто идет общее колхозное собрание, на
котором обсуждается вопрос о деньгах для Марии. Народу собралось столько,
что в клубе, где проводят лишь отчетные собрания, на этот раз тесно. Многие
пришли со своими табуретками, многие стоят в проходах, а люди все идут и
идут.
- Товарищи колхозники! - поднимается председатель. - Есть предложение
закрыть двери. Все желающие сюда все равно не войдут.
Двери закрывают.
- Для ведения собрания нам надо избрать рабочий президиум, - говорит
председатель. - Со стороны правления мы предлагаем избрать в президиум
следующих товарищей: Марию и Кузьму. Ребятишек ихних выдвигать в президиум
не будем по причине несовершеннолетия. Кто - прошу голосовать.
Все . Кузьма и Мария под аплодисменты зала поднимаются на сцену и
садятся за стол президиума. Кузьма всматривается в зал и почему-то не видит
ни одного знакомого лица. . - . Кузьма всматривается в зал внимательней
и теперь, когда
аплодисменты стихли, видит, что люди и в самом деле свои, деревенские.
- Товарищи колхозники! - говорит председатель. - Есть предложение
помочь Марии.
Снова звучат аплодисменты.
- Мы тут между собой обсуждали этот вопрос, - продолжает председатель,
- и решили так: надо сейчас всех пересчитать, выяснить, сколько тут нас
есть, а потом, зная, сколько Марии требуется денег и сколько нас здесь
присутствует, мы будем иметь понятие, по скольку рублей сбрасываться. Есть
другие предложения?
- Нет.
- Тогда прошу считать по рядам. Но предупреждаю: за попытку выдавать
одного человека за двоих будем выводить из зала.
Пока считают, Кузьма за столом президиума от радости щекочет Марию в
бок. Она дергается и смеется. . Он затихает.
- Двести двадцать пять человек, - кричат из зала.
- Тысячу рублей разделить на двести двадцать пять человек, -
подсчитывает председатель за трибуной, - на каждого выходит по четыре рубля
и сорок копеек.
- Чего там - по пять рублей на брата, - округляют сразу несколько
голосов.
И вот стол, за которым сидят Кузьма и Мария, - уже не стол, а ларь, и в
него со всех сторон, из многих-многих рук падают деньги. Через пять минут
ларь полон. Мария не выдерживает и плачет, и слезы, как горошины, падают на
деньги и со звоном скатываются внутрь.
- Все отдали? - спрашивает председатель. - В таком случае счетную
комиссию прошу приступить к своим обязанностям.
Несколько человек выходят из зала и начинают считать деньги. Они
собирают их в пачки - пятерки, тройки и рубли отдельно, сверху, совсем как в
банке, надписывают сумму и складывают пачки аккуратной стопкой.
- Одна тысяча сто двадцать пять рублей, - наконец объявляют они.
Председатель с неудовольствием качает головой.
- Сто двадцать пять рублей излишку. Что будем делать?
- Пускай забирают все, - советуют ему.
- Нет, так нельзя, - не соглашается он. - Сто двадцать пять рублей
большие деньги. У меня есть вот какое предложение: давайте все деньги унесем
в музыкальную комнату, и по одному каждый из нас войдет туда. У кого
недостаток в деньгах, тот пускай возьмет рубль или два обратно. Прошу не
шуметь и не возмущаться: мы не миллионеры. Кто не хочет брать - не надо, но,
чтобы непонятно было, кто взял и кто не брал, войти туда обязан каждый. Есть
другие предложения?
- Нет.
Деньги уносят. Люди по одному поднимаются, заходят в музыкальную
комнату и сразу же возвращаются на свои места. Последней идет Комариха.
Кузьма видит, как она вскакивает, оглядываясь, прикрывает за собой дверь. И
вдруг еще там, в музыкальной комнате, раздается ее крик.
Комариха выбегает, обводит зал обезумевшими глазами и кричит:
- Там их нету! Нету ни копейки! Я хотела взять только рубль.
Зал взрывается от смеха. Люди хватаются за животы, визжат и стонут,
показывают друг другу на Комариху пальцами. Комариха стоит посреди зала с
открытым ртом и вдруг, не выдержав, тоже начинает смеяться. Кузьма смотрит
на зал с удивлением и ужасом; ничего не понимая, он оглядывается на Марию:
присев, она корчится от смеха.
Кузьма просыпается и слышит, как старуха говорит старику:
- Сережа, давай грелку, пойду горячей воды налью.
Прижав грелку к груди, она уходит. Тихо. Только постукивает по рельсам
поезд, но звука этого, если к нему не прислушиваться, не слыхать. В окно
падает серый, измученный ветром свет, в мягко покачивающемся вагоне он
успокаивается, становится по-сумеречному уютным. Парень спит, подперев
огромным кулачищем подбородок.
Старуха возвращается, побулькивая водой в грелке, сует ее старику под
одеяло. В зеркало внизу Кузьме видно, как старик вытягивает ноги и замирает.
- Сегодня не болит? - спрашивает его старуха.
- Нет, сегодня спокойно.
- Ну и хорошо.
Они переговариваются тихими, заботливыми голосами, и голоса эти
незаметны, они не вырываются из тишины, будто совсем не звучат, а только
угадываются. Кузьма чувствует, что ему больше не уснуть, но - признаться
себе в этом не хочет; тогда придется о чем-то думать или что-то делать. И он
лежит с закрытыми глазами. Больше всего он боится думать о том, что мог бы
значить этот сон с деньгами. Приснится же такое! Ничего он, конечно, не
значит, просто думаешь все время об одном и там же, надумано уже столько,
что теперь лезет обратно. А все же на душе нехорошо. Одно к одному: ветер,
история с билетом и вот теперь этот сон. Неужели ничего у него не получится?
Неужели все зря?
- Сережа, - доносится до Кузьмы голос старухи, и Кузьма рад, что он
может к чему-то прислушаться и отвлечься от своих страхов. - Сережа, уж
теперь телеграмма наша, наверное, пришла, правда?
- Теперь конечно, получили, - отвечает старик.
- Ждут.
Старуха ласково, с откровенной радостью улыбается, и щеки на ее
широком, крупном лице расползаются еще шире. На несколько минут лицо ее так
и застывает с этой улыбкой, потом, устав, улыбка тихонько сходит с лица.
В тот же день, когда Кузьма был у Евгения Николаевича, от директора
школы прибежал, мальчишка.
- Евгений Николаевич сказал, что он завтра в район не может ехать и что
теперь он поедет послезавтра и все сделает, как договорились.
- Ладно, ладно, - согласился Кузьма.
У него как раз, поджав под себя по-турецки ноги, сидел на полу возле
печки дед Гордей. Когда мальчишка убежал, дед Гордей спросил:
- Много он тебе посулил?
- Сто рублей.
- Мог бы побольше дать, у него деньги есть.
- Говорит, нету больше.
- Слушай ты его! - хмыкнул дед. - Нету - как же! Грамотный, холера;
сильно? Не столь грамотный, сколь хитрый вот как я тебе скажу. Наш браг
хитрить не мастак, он схитрил, его сразу видать, а Евгений Николаевич
схитрит, и тебе же перед ним неловко, будто это ты схитрил, а не он.
Грамотный, о-о!
Кузьма промолчал.
Дед Гордей сидел у него уже часа полтора. Кузьме надо бы куда-нибудь
идти и что-то делать, а он вместо этого слушал болтовню деда. Сказать, что
ты, дед, мешаешь, тоже нехорошо - еще обидится. И Кузьма отмалчивался,
надеясь, что деду одному говорить надоест и он уйдет.
Деду Гордею было за семьдесят, но старел он плохо. Правда, за последний
год он почему-то покосился на один бок, и за это в деревне его успели
прозвать лейтенантом Шмидтом в честь парохода , который
шлепал по реке уже лет тридцать, но после войны от старости или от чего-то
еще стал заваливаться на правый бо
...Закладка в соц.сетях
