Жанр: Драма
Деньги для Матрены
...несли, значит.
Евгений Николаевич забарабанил по столу костяшками пальцев.
- Неприятность какая, - сказал он.
- А?
- Неприятность, говорю, какая. Как это у нее получилось?
- Вот получилось.
Они замолчали. Стало слышно, как тикает где-то будильник; Кузьма
поискал его глазами, но не нашел. Будильник стучал, почти захлебываясь.
Евгений Николаевич вновь забарабанил по столу пальцами. Кузьма взглянул на
него - он чуть заметно морщился.
- Судить могут, - сказал Евгений Николаевич.
- Для того деньги и ищу, чтоб не судили.
- Все равно судить могут. Растрата есть растрата.
- Нет, не могут. Она оттуда не брала, я знаю.
- Что ты мне-то говоришь? - обиделся Евгений Николаевич. - Я не судья.
Ты им скажи. Я говорю к тому, что надо осторожно: а то и деньги внесешь, и
судить будут.
- Нет. - Кузьма вдруг почувствовал, что он и сам боится этого, и сказал
больше себе, чем ему. - Теперь смотрят, чтоб не зря. Мы не пользовались
этими деньгами, они нам не нужны. У ней ведь недостача эта оттого, что
малограмотная она, а не как-нибудь.
- Они этого не понимают, - махнул рукой Евгений Николаевич.
Кузьма вспомнил про ссуду и, не успев успокоиться, сказал жалобно и
просяще, так что противно стало самому:
- Я ведь ненадолго занимаю у тебя, Евгений Николаевич. Месяца на два,
на три. Мне председатель ссуду пообещал после отчетного собрания.
- А сейчас не дает?
- Сейчас нельзя. Мы еще за старую не расплатились, когда дом ставили. И
так навстречу идет, другой бы не согласился.
Снова вырвалась откуда-то частая дробь будильника, застучала тревожно и
громко, но Кузьма и на этот раз не нашел его. Будильник мог стоять или за
шторой на окне, или на книжной полке, но звук, казалось, шел откуда-то
сверку. Кузьма не вытерпел и взглянул на потолок, а потом выругал себя за
дурость.
- А ты уже к кому-нибудь ходил? - спросил Евгений Николаевич.
- Нет, к тебе первому.
- Что ж делать - дать придется! - вдруг воодушевляясь, сказал Евгений
Николаевич. - Если не дать, ты скажешь: вот Евгений Николаевич пожалел, не
дал. А люди обрадуются.
- Зачем мне про тебя говорить, Евгений Николаевич?
- А я не знаю. Я не про тебя, конечно, - вообще. Народ всякий. Только у
меня деньги на сберкнижке в районе. Я специально подальше их держу, чтоб не
вытаскивать по пустякам. Ехать туда надо. Времени вот сейчас нет. - Он опять
поморщился. - Придется съездить. Дело такое. У меня там сотня и есть -
сниму. Это правильно: мы друг другу помогать должны.
Кузьма, как-то вдруг сразу обессилев, молчал.
- На то мы и люди, чтобы быть вместе, - говорил Евгений Николаевич. -
Про меня в деревне всякое болтают, а я никому еще в помощи не отказывал. Ко
мне часто приходят: то пятерку, то десятку дай. Другой раз последние отдаю.
Правда, люблю, чтобы возвращали, за здорово живешь тоже работать неохота.
- Я отдам, - сказал Кузьма.
- Да я не про тебя, я знаю, что ты отдашь. Вообще говорю. У тебя
совесть есть, я знаю. А у некоторых нет - так живут. Да ты сам знаешь - что
тебе говорить! Народ всякий.
Евгений Николаевич все говорил и говорил, и у Кузьмы разболелась
голова. Он устал. Когда он наконец вышел на улицу последний туман, который
держался до обеда, рассеялся, светило солнце. Воздух был прозрачный и ломкий
- как всегда в последние погожие дни поздней осени. Лес за деревней казался
близким, и стоял он не сплошной стеной, а делился на деревья, уже голые и
посветлевшие.
На воздухе Кузьме стало легче. Он шел, и идти ему было приятно, но
где-то внутри, как нарыв, по-прежнему зудила боль. Он знал - это надолго.
Мария все-таки поднялась, но рядом с ней за столом сидела Комариха.
Кузьма сразу понял, в чем дело.
- Ты уж прибежала. - Он готов был выбросить Комариху за дверь. -
Почуяла. Как ворона на падаль.
- Я не к тебе пришла, и ты меня не гони, - затараторила Комариха. - Я
вот к Марии пришла, по делу.
- Знаю я, по какому ты делу пришла.
- По какому надо, по такому и пришла.
- Вот-вот.
Мария, сидевшая неподвижно, повернулась.
- Ты, Кузьма, в наши дела не лезь. Не нравится - уйди в другую комнату
или еще куда. Не бойся, Комариха, давай дальше.
- Я не боюсь. - Комариха достала откуда-то из-под юбки карты, косясь на
Кузьму, стала раскладывать. - Поди, не ворую - чего мне бояться. А на всех
если внимание обращать, нервов не хватит.
- Сейчас она тебе наворожит! - усмехнулся Кузьма.
- А как карты покажут, так и скажу, врать не стану.
- Где там - всю правду выложишь!
Мария повернула голову, с затаившейся болью сказала:
- Уйди, Кузьма!
Кузьма сдержался, умолк. Он ушел на кухню, но и здесь было слышно, как
Комариха плюет на пальцы, заставляет Марию вытягивать из колоды три карты,
бормочет:
- А казенный дом тебе, девка, слава те господи, не выпал. Врать не
стану, а нету. Вот она, карте. Будет тебе дальняя дорога, - вот она, дорога,
и бубновый интерес.
- Ага, орден в Москву вызовут получать, - не выдержал Кузьма.
- И будут у тебя хлопоты, большие хлопоты - не маленькие. Вот они,
здесь. До трех раз надо. - Видно, Комариха собрала карты. - Сними-ка, девка.
Нет, погоди, тебе снимать нельзя. Надо, чтоб был чужой человек, который не
ворожит. У тебя ребятишки дома?
- Нету.
- Ах ты, беда!
- Да давай сниму, - сказала Мария.
- Нет, нельзя, карта другая пойдет. Эй, Кузьма! - ласково запела
Комариха. - Иди-ка к нам сюда на минутку. Ты на нас, грешных, не серчай. У
тебя свое поверье, у нас свое. Сними-ка нам, дружок, шапку с колоды.
- Язви тебя! - Кузьма подошел и толкнул сверху карты.
- Вот так. У меня зять тоже не верил, партейный был - как же! - а как в
сорок восьмом под суд его отдали, в тот же вечер ко мне за молитвой
прибежал.
Она раскладывала карты вниз картинками, продолжала:
- Это ведь до поры до времени не верят, пока жизнь спокойная. А случись
беда, да не так чтоб просто беда, а беда с горем - сра-а-зу и про бога
вспоминают, и про слуг его, которым в глаза плевали.
- Мели, мели, Комариха, - устало отмахнулся Кузьма.
- А я не мелю. Говорю как знаю. Вот ты, думаешь, не веришь хоть и в эту
ворожбу? Это тебе только кажется, что не веришь. А случись завтра война,
думаешь, не интересно тебе будет сворожить, убьют тебя или не убьют?
- Да ты раскрывай карты-то, - заторопила Мария.
Комариха отступилась от Кузьмы и затянула опять про бубновые интересы и
крестовые хлопоты. Кузьма прислушался: казенный дом не выпал и на этот раз.
После Комарихи они остались дома вдвоем. Мария все так же сидела за
столом, спиной к Кузьме, и смотрела в окно. Кузьма курил.
Мария не шевелилась. Кузьма за ее спиной приподнялся и посмотрел туда,
куда смотрела она, но ничего не увидел. Он боялся заговорить с ней, боялся,
что, скажи он хоть слово, произойдет что-нибудь нехорошее, что потом не
поправить. Молчать было тоже невмоготу. У него опять разболелась голова, и
острые, тукающие удары били в висок, заставляя его ждать их и бояться.
Мария молчала. Он исподволь следил за нею, но он мог бы и не следить,
потому что, пошевелись она, он в тишине сразу услышал бы любой ее шорох. Он
ждал.
Наконец она пошевелилась, и он вздрогнул.
- Кузьма, - произнесла она, по-прежнему глядя в окно.
Он увидел, что она смотрит в окно, и опустил глаза.
Вдруг она засмеялась. Он смотрел в пол и не поверил, что это смеется
она.
Она засмеялась во второй раз, но теперь ее смех был где-то далеко. Он
поднял глаза - ее не было. Он испугался. Оглядываясь, он поднялся и
осторожно подошел к двери, ведущей в спальню. Она лежала на кровати.
- Иди сюда, - позвала она, не глядя на него.
Он подошел.
- Ляг, полежи со мной.
Он осторожно лег рядом с ней и почувствовал, что она дрожит.
Через полчаса она рассказала.
Ты поди, решил, что я сошла с ума. Я и правда ненормальная. То плачу,
то вдруг стала смеяться. Я вспомнила, кто-то рассказывал, что бабы там, в
тюрьмах этих, вытворяют друг над другом. Срам какой. Мне стало нехорошо. А
потом думаю да ведь я еще не там, я еще здесь.
Она прижалась к Кузьме и заплакала.
- Ну вот и опять плачу, - всхлипывала она. - Не отдавай ты им меня, не
отдавай, хороший ты мой. Не хочу...
Поезд подходит медленно, уже остановившись, в последний раз со
скрежетом дергается и замирает. Кузьма замерз, но в вагон поднимается не
сразу. Стоит, смотрит. Несколько пассажиров с поезда мечутся по перрону,
перебегая от одного киоска к другому, - со стороны кажется. что их кружит
ветер. Откуда-то из-за туч пробивается легкое и тонкое, как высохший лист,
солнечное пятно, хотя самого солнца не видно; подрагивая, оно чуть держится
на платформе, на крышах вагонов, но ветер быстро срывает его и уносит.
Кузьма ездит редко и всякий раз чувствует себя в дороге неспокойно,
будто он потерял все, что у него в жизни было, и теперь ищет другое, но
неизвестно еще, найдет или нет. В этот раз особенно он знает, что надо
ехать, и все-таки ехать боится. А тут еще ветер. Конечно, ветер не мажет
иметь никакого отношения ни к истории с Марией, ни к поездке в город, он
дует сам по себе, как дул, наверно, и в прошлом и в позапрошлом году, когда
у Кузьмы с Марией было все хорошо, и тем не менее Кузьма не может отделаться
от чувства, что одно с другим связано и ветер дует не зря. И то, что не было
билетов в общее вагоны, тоже, наверно, не так просто, что-нибудь вроде
предупреждения мол, если не дурак, то поймешь и никуда не поедешь.
По радио объявляют, что до отхода поезда остаюсь две минуты, и Кузьма,
заторопившись, идет к своему вагону, но перед тем как подняться,
оборачиваешься к вокзалу и думает: с чем же я приеду обратно? Как ни
удивительно, это помогает ему, будто он прочитал молитву и доверил свою
судьбу кому-то другому, а сам теперь может ничего не делать. Он стоит у окна
и смотрит, как за поездом сходятся друг с другом станционные постройки, и
ему странно думать, что еще утром он был дома. Кажется, это было
давным-давно. Он вздыхает. Скоро его мучения с деньгами кончатся - плохо ли,
хорошо ли, но кончатся: через два дня приедет ревизор, и тогда все решится.
Два дня - это немного. Он чувствует усталость, страшную усталость, которая
тем и страшна, что она не физическая - к физической он привык.
- Билет ваш покажите! - раздается за его спиной голос.
Кузьма оборачивается - подола проводница, уже немолодая, уставшая от
поездок. Она вертит в руках билет и несколько раз переводит взгляд с него на
Кузьму и обратно, будто Кузьма этот билет украл или подделал; в этот момент
она, пожалуй, искренне жалеет, что на билеты не наклеивают фотографии
пассажиров, а без фотографии доказать ничего нельзя.
Проводница смотрит на сапоги, и Кузьма тоже опускает глаза - на ярком,
до стеклянности чистом ковре его поношенные, изрядно запылившиеся в дороге
кирзовые сапоги сорок второго размера выглядят гусеницами трактора, на
котором заехали в цветник. Кузьма хочет оправдаться и виновато говорит.
- В другие вагоны билетов не было.
- А вы и рады, - зло бросает она и, не имея возможности выгнать его, но
и не желая с ним больше разговаривать, делает знак, чтобы он шел за ней.
Она стучит в одну из узких, будто игрушечных, синих дверок, потом
отодвигает ее в сторону и, став у входа сбоку, так что Кузьму хорошо видно
вместе с его сапогами, фуфайкой и армейской сумкой, говорит виновато, совсем
как Кузьма перед этим говорил ей самой.
- Извините, пожалуйста, тут вот пассажир... - она делает паузу и
оправдываясь, заканчивает: - С билетом.
- Неужели с билетом? - щуря один глаз, удивленно спрашивает военный;
потом Кузьма разглядит, что он полковник.
- Не может быть! - сидящий рядом с полковником человек в белой майке с
выгибающимся брюшком испуганно повторяет, - Не может быть!
Проводница натянуто улыбается. Потом произносит:
- С билетом...
- Неужели нельзя было подсадить к нам кого-нибудь без билета?! -
полковник недовольно качает головой и даже цокает языком. - Ведь мы же вас
просили.
Человек в белой майке, не сдержавшись, смеется легким, без всякого
напряжения смехом, с частыми звуками, совсем как мотор мотоцикла, работающий
на средних оборотах, и полковник, выданный этим смехом, теперь тоже
улыбается.
- Вы все шутите, - с явным облегчением говорит проводница, по-прежнему
выглядывая из за двери. - Мне, правда, больше его некуда девать, все занято.
- Уходя, она уже и сама пытается шутить. - Но ом с билетом...
- Заходи, заходи, - кивает полковник Кузьме.
Кузьма переступает в купе и у дверей останавливается.
- Полка твоя вон там, - полковник показывает наверх. Опускай ее и, если
хочешь, устраивайся. Не робей, тут все свои.
- Да я не робею.
- Воевал?
- Довелось.
- Ну, тем более. Тогда ничего не страшно.
- Относительно того, что все занято, она, мягко говоря, несколько
присочинила, - подает вдруг голос человек, лежащий на второй нижней полке. -
Рядом с нами, в девятом, тоже трое. Туда она, однако же, не пошла.
- Ну-у, - понимающе отвечает ему человек в белой майке. - К ним она так
просто не пойдет.
- А к нам, выходит, можно?
- Она, Геннадий Иванович, привыкла разбираться, кто из нас чего стоит.
Ей удостоверения личности не нужны. И тебя она в первую же минуту
рассмотрела, что ты всего-навсего какой-то там директор радиостанции, -
человек в белой майке подмигивает полковнику.
- Не директор радиостанции, а председатель областного комитета по
радиовещанию и телевидению, - сухо поправляет Геннадий Иванович.
- Поверьте, для нее это не имеет разницы.
- Не понимаю... - Геннадий Иванович поджимает губы, так и не договорив,
чего он не понимает. Он лежит в пижаме, пижамные брюки заправлены в носки,
роста он маленького, с красивым немужским лицом, на котором прежде всего
обращают на себя внимание большие, холодно глядящие глаза. Голову с гладко
зачесанными длинными волосами Геннадий Иванович поворачивает медленно, с
достоинством, а повернув, поправляет ее так, чтобы она сидела красиво.
Кузьма все еще стоит; хотел снять с себя фуфайку, но посмотрел - обе
вешалки с той стороны, где его полка, заняты, а повесить ее поверх дорогого
коричневого пальто не решился - не замарать бы пальто. Фуфайка вообще-то
чистая, но мало ли что - все-таки надеванная. Сумку он пристроил на
свободное местечко на полу у дверей - так что с сумкой все в порядке.
Опустить бы полку, может, там и для фуфайки найдется место где-нибудь в
ногах, но Кузьма не знает, как она опускается; на всякий случай он дергает
ее вниз и, обернувшись, встречает насмешливые глаза Геннадия Ивановича.
- Подожди, подожди, - полковник поднимается и снимает задвижку, которая
держала полку. - Вот так. Техника, брат. А то ты мужик здоровый, чего
доброго, вагон перевернешь.
- Из деревни? - спрашивает Кузьму человек в белой майке.
- Из деревни.
- Постель должна быть где-то там, - полковник показывает на нишу над
дверью, похожую на деревенские полати. Туда, в эту нишу, и заталкивает
Кузьма фуфайку, потому что его полка обтянута белым и положить на нее
фуфайку нельзя. Но, слава богу, место нашлось. Он чувствует, что стало
легче, теперь осталось пристроить куда-нибудь самого себя.
- Как ты думаешь, Геннадий Иванович, почему я догадался, что товарищ из
деревни? - спрашивает человек в белой майке.
- По духу.
- Нет, по лицу. Обрати внимание: у деревенских, почти у всех, без
исключения, черные, загорелые лица. Они всегда на воздухе.
- А я думал, по духу, - насмешливо повторяет Геннадий Иванович.
Полковник, освобождая для Кузьмы место, отодвигается, и Кузьма садится
- сначала на краешек, потом, поняв, что Геннадий Иванович заметил это,
устраивается удобней. Он сидит у двери, у окна сидит человек в белой майке,
между ними полковник. На другой полке - с подогнутыми в коленях ногами лежит
на спине Геннадий Иванович. Кузьма поднимает на него глаза и сразу отводит
их: Геннадий Иванович внимательно рассматривает его. Потом Кузьме кажется,
что Геннадий Иванович смотрит на него не переставая, но он размышляет, что
смотреть не переставая тот не может, а значит, это ему только кажется -
такие у него глаза. Видно, он уже давно начальник, думает Кузьма, а сам по
себе человек не сильно добрый. Голос у него слабый, голосом он взять не
может, вот и научился брать глазами, чтобы люди его глаз боялись.
- Как вы там в деревне, дорогой товарищ? От-страдовались? - человек в
белой майке с трудом произносит непривычное для себя слово.
- Отстрадовались, - отвечает Кузьма.
- И как урожай?
- В этом году ничего. В нашей местности вообще-то больших урожаев не
бывает, но в этом году по двенадцать центнеров пшеницы на круг взяли.
- В этом году урожай везде хороший, - говорит полков- ник. - Так что
деревня живет.
- А она всегда живет, - с нажимом, как бы вдавливая слова, говорит
Геннадий Иванович. - Когда нет своего, берет ссуду у государства, когда надо
расплачиваться, снова берет ссуду. И так до тех пор, пока государству ничего
не остается, как плюнуть на эти долги и аннулировать их.
- Это было не от хорошей жизни, - заглядывая в окно, возражает человек
в белой майке. - Сами знаете.
Геннадий Иванович хмыкает.
- Сколько рабочих ваш завод теряет каждую осень, когда в деревне
начинается уборка? - спрашивает он.
- Что же поделаешь? Видно, иначе нельзя. Деревне одной не под силу.
- А, бросьте. Но давайте даже допустим, что это так. Почему же в таком
случае, когда у вас горит план в конце года, а деревне в это время делать
почти нечего - почему она не посылает своих людей, чтобы помочь вам, как вы
помогали ей? На равноправных началах, как хорошие соседи.
- На заводе нужна квалификация.
- У вас сколько угодно работы, где можно обойтись без квалификации.
- Геннадий Иванович, ты говоришь так, будто знаешь завод лучше меня.
- Конечно, я завод знаю хуже тебя, но деревню, думаю, не хуже, -
говорит Геннадий Иванович. - Дело не в этом. Как-то раз один туберкулезный
больной сделал мне очень интересное признание. Я, говорит, если бы захотел,
давно бы вылечился, но мне нет интереса быть здоровым. Не понимаете? Я тоже
сначала не понял. Он объяснил: четыре, пять месяцев в году он находится в
больнице, на полном государственном обеспечении, или в санатории, где они
ловят рыбку, гуляют по роще, а государство выплачивает ему все сто процентов
заработка. Лечат его бесплатно, питание, конечно, самое лучшее, квартиру в
первую очередь - все блага, все привилегии как больному. А он возвращается
из санатория и с полным сознанием того, что делает, начинает пить, курит, -
особенно если наблюдается улучшение, - лишь бы не лишиться этих привилегий.
Он уже привык к ним, не может без них.
- Ну и что? - спрашивает человек в белой майке.
- Ничего. - Геннадий Иванович улыбается ему снисходительной улыбкой. -
Но не станете же вы отрицать, что деревня у нас находится на несколько
привилегированном положении. Машины мы ей продаем по заниженным ценам, хлеб
покупаем по повышенным, и она со своей деревенской хитростью и
расчетливостью уже давно поняла, что решать все свои проблемы своими силами
ей невыгодно. Хотя, очевидно, могла бы. Она отлично знает, что на уборку из
города пришлют машины, людей, надо будет - государство опять даст деньги.
, - думает Кузьма, но молчит.
- Хлеб мы все едим, - говорит человек в белой майке.
- Машины, выпускаемые вашим заводом, тоже, очевидно, на заводе не
остаются, - отвечает ему Геннадий Иванович, и человек в белой майке,
соглашаясь, неохотно кивает. - Правильно вы говорите: хлеб мы все едим, но с
каждого надо спрашивать за тот участок, за который ему поручено отвечать, по
всей строгости. С нас тоже спрашивают. А с деревней мы почему-то позволяем
себе заигрывать, будто она в другом государстве. Торгуемся с ней.
- Что это вы сегодня на нее ополчились? - спокойно спрашивает
полковник, но в его спокойном голосе слышно - нет, не приказание - а всего
только вежливое и тем не менее настоятельное желание, чтобы этот надоевший
ему спор заканчивали.
- Почему ополчился? Нисколько. Как видите, я пытаюсь разобраться в
причинах ее отставания, - не сразу сдается Геннадий Иванович. - Я считаю,
что мы сами в этом виноваты. Сейчас это положение начинают понимать. В
некоторых местах отказались от посылки горожан в деревню, и выяснилось, что
она прекрасно обходится своими силами.
- Честное слово, Геннадий Иванович, разберутся и без нас - что мы будем
себе зря голову ломать? - добродушно щурясь, но по-прежнему твердо говорит
полковник. - Давайте найдем себе дело по силам. К примеру, преферанс.
Человек в белой майке моментально оживляется:
- Правильно. Действительно, пора начинать, а то спорим черт знает о
чем. Пассажиры мы или Совет Министров? - Он окликает Кузьму:
- Эй, дорогой товарищ, ты в преферанс играешь?
- В преферанс? - Кузьма не знает, что это такое.
- Он в играет, - подсказывает Геннадий Иванович.
- В , ага, играю, - простодушно признается Кузьма.
Раздается смех - смеются полковник и человек в белой майке, а на лице
Геннадия Ивановича сияет довольная улыбка; громкий и легкий, похожий на звук
мотоциклетного мотора, смех человека в белой майке разносится по всему
вагону. Полковник, отсмеявшись, хлопает Кузьму по плечу:
- тоже хорошая игра, но нам нужен преферансист. В
сыграем в следующий раз... Придется вам опять идти за своим товарищем, -
говорит полковник человеку в белой майке. Тот, вскакивая, козыряет:
- Есть!
Они возбуждены, говорят громко, и в купе становится тесно. Только
Геннадий Иванович спокойно лежит на своем месте. Человек в белой майке
надевает пиджак, стягивает его на животе пуговицей и, дурачась, начинает
чесать нос, а сам поглядывает на Геннадия Ивановича:
- Геннадий Иванович, сколько мы вчера на вас записали?
- Не очень много.
- Неужели не хватит?
- Хватит-то хватит. - Геннадий Иванович смотрит на часы. Но там сейчас
перерыв.
- Это можно устроить.
Человек в белой. майке, насвистывая что-то веселенькое, вы- ходит, и из
коридора доносится его голос:
- Девушка, хорошая, загляните в наше купе, пожалуйста.
Через минуту в дверях появляется проводница, уставшими глазами смотрит
на полковника. Полковник показывает ей на Геннадия Ивановича. Геннадий
Иванович совсем не просящим, твердым голосом говорит:
- Услуга за услугу, девушка. Вашего пассажира с билетом мы устроили,
теперь хотим вас попросить об одолжении. - Он протягивает ей деньги. -
Бутылочку коньяку, если вы ничего не имеете против. Вы там человек свой, вам
дадут.
- Ну ладно, - привычно соглашается она.
Кузьма размышляет, что делать - взобраться на свою полку или выйти в
коридор, но, ничего не решив, снова принимается ругать себя за то, что взял
билет в мягкий вагон.
Если идти в коридор, все равно надо снимать сапоги, а то увидит опять
проводница, и начнется. Корчит из себя барыню, а сама такого же
роду-племени, как и он, ничем не лучше. Только работа другая. Вот что -
работа делает с человеком.
Кузьма стягивает с ног сапоги, разматывает портянки и чувствует, что
Геннадий Иванович наблюдает за ним. Кузьме опять становится не по себе, в
нем поднимается не то злость, не то робость. , -
думает он. Рядом стоят блестящие хромовые сапоги полковника, и Кузьма скорей
заталкивает свои под скамью и в носках выходит в коридор. .
Он стоит у окна и слышит за спиной голос проводницы, принесшей коньяк,
потом голосов сразу становится много - это человек в белой майке привел
преферансиста. Они смеются, называют какие-то цифры, затем в наступившей
тишине до Кузьмы доносится знакомое побулькивание, и кто-то от души крякает.
Ветер на улице не стал меньше. Небо серое, с грязными потеками, по
воздуху, как по реке в половодье, несет мусор. Маленькие поселки в
пять-шесть домиков вдоль дороги отстоят друг от друга недалеко, будто это
ветром разнесло какую-то большую станцию. Даже из вагона видно, как сильно
раскачиваются провода, и, кажется, слышно, как они гудят, - натужно, из
последних сил, мечтая оторваться и замолчать.
- Эй, товарищ! - слышит Кузьма голос человека в белой майке и
оборачивается. - Послушай, а что, если мы тебе предложим обменяться вагонами
вот с товарищем? - Человек в белой майке показывает на преферансиста. - Он
вот тут рядом едет, в купейном, а у нас, видишь ли, выявились общие
интересы, хотелось бы вместе.
- Если вы согласитесь, я думаю, вам будет там даже лучше, - говорит
преферансист.
- Мне все равно, - безразлично отвечает Кузьма.
Полковник внимательно смотрит на него:
- Если ты не хочешь, то и не надо, это совсем не обязательно. Это нам
так, блажь в голову пришла, думаем, может, засидимся, а тебе отдыхать надо
будет.
- Мне все равно, - повторяет Кузьма.
- Вот и замечательно, - радуется человек в белой майке. - Я же говорил,
что согласится. Теперь осталось только договориться с девушками. А к нам,
если хочешь, будешь в гости приходить, - говорит он Кузьме. - Это вот рядом,
в соседнем вагоне. Сейчас мы все устроим.
Кузьма, постояв, наматывает портянки, натягивает сапоги. Подпрыгнув, он
хватается за рукав фуфайки и стягивает ее вниз. Потом поднимает с пола
сумку. Вот он и готов. Обмен так обмен - ему действительно все равно. Лишь
бы ехать. Если бы еще обменяться на общий вагон, было бы совсем хорошо. Кто
знает - может, там и предложат.
Преферансист ждет его.
- До свиданья, - оборачиваясь, говорит Кузьма.
- Будь здоров, - отвечает ему полковник.
Магазин опечатали, ставни замкнули
...Закладка в соц.сетях
