Жанр: Драма
Грехи детства
...том пестром обществе ключница проводила
целые дни.
Естественно, что в кругу таких занятых людей нам, детям, жилось очень
привольно. С утра до вечера мы играли и старших видели тогда лишь, когда нас
звали обедать, полдничать или спать.
Вследствие этой свободы у меня сложились довольно оригинальные отношения с
Леней. Она уже через несколько дней звала меня Казик, обращалась ко мне на "ты",
распоряжалась мной и даже кричала на меня, а я по-прежнему называл ее на "вы",
все реже говорил, но все чаще слушал. Порой во мне пробуждалась гордость
человека, которому через год предстояло перейти в третий класс. Тогда я
проклинал ту минуту, когда впервые повиновался Лене, отправившись по ее
приказанию за сестрой. Я говорил себе:
"Уж не думает ли она, что я у нее нахожусь в услужении, как мой отец у ее
матери? .."
Так я разжигал себя и решал, что это должно измениться. Но при виде Лени
мужество покидало меня, а если мне и удавалось сохранить хоть какие-нибудь
остатки его, Леня снова давала мне приказания с такой нетерпеливой
настойчивостью и так при этом топала ножкой, что я не мог ослушаться. А когда я
однажды поймал воробья и не сразу отдал его Лене, она закричала:
- Не хочешь, не надо! .. Обойдусь и без твоего воробья! ..
Но она сгорала от любопытства и была так обижена, что я бросился к ней,
заклиная взять воробья. Она - нет и нет! .. Насилу я ее умолил, конечно с
помощью Зоси, но, несмотря на это, в течение нескольких дней мне пришлось
выслушивать упреки:
- Я никогда в жизни не сделала бы тебе такой неприятности. Теперь я знаю,
чего стоит твое постоянство! В первый день ты бросился в воду, чтобы нарвать мне
кувшинок, а вчера ты мне даже не дал немножко поиграть с птичкой. О, я уже все
знаю... Ни один мальчик не поступил бы так со мной.
А когда после всевозможных объяснений я наконец стал ее просить, чтоб она
хоть не сердилась на меня, Леня ответила:
- Да разве я сержусь? .. Ты отлично знаешь, что я на тебя не сержусь. Мне
просто было неприятно. Но как мне было неприятно, этого даже вообразить
нельзя... Вот пусть Зося тебе скажет, как мне было неприятно.
Тогда Зося с торжественным видом заявила мне, что Лене было ужасно, просто
ужасно неприятно.
- Впрочем, пусть Леня сама тебе скажет, как ей было неприятно, - закончила
моя дорогая сестричка.
Так я метался между Анной и Кайафой, которые отсылали меня друг к другу,
дабы точно определить степень этой неприятности, пока я окончательно не потерял
голову.
Я стал машиной, с которой девочки делали все, что им вздумается, потому
что малейшая моя попытка проявить самостоятельность причиняла неприятность или
Лене, или Зосе, а переживали ее обе барышни вместе.
Если бы бедный Юзик встал из гроба, он не узнал бы своего друга в этом
тихом, покорном, забитом мальчике, который вечно куда-то ходил, что-то приносил,
что-то искал, чего-то не знал, в чем-то не разбирался и то и дело получал
выговоры. А если бы это видели мои товарищи! ..
Однажды панна Клементина была занята больше обычного. Объяснялось это тем,
что приказчик в этот день следил за какими-то работами в конюшне, расположенной
неподалеку от ее излюбленной беседки. Пользуясь этим, мы втроем потихоньку
убежали из парка в лесок, где росла ежевика.
Ужас, сколько ее там было! Что ни шаг - куст, а на каждом - множество
черных ягод, крупных, как слива. Сначала мы собирали их вместе, поминутно
вскрикивая от удивления и восторга. Вскоре, однако, мы замолкли и разбрелись в
разные стороны. Не знаю, как девочки, а я, утопая в густых зарослях, забыл обо
всем на свете. Но что это была за ежевика! Сейчас даже ананасы и то хуже.
Устав стоять, я сел, устав сидеть, я лег на кустарник, как на пружинный
диван. Мне было так тепло, так мягко и такое тут было изобилие, что не знаю,
откуда у меня явилась мысль: "Вот так, наверно, чувствовал себя Адам в раю.
Господи! Господи! Почему не я был Адамом? Поныне на проклятом дереве росли бы
яблоки, ибо я поленился бы даже руку протянуть, чтобы сорвать их..."
Я растянулся на упругом кустарнике, как уж на солнцепеке, и ощущал
неописуемое блаженство - главным образом оттого, что мог ни о чем не думать.
Время от времени я поворачивался навзничь, и тогда голова моя приходилась ниже
всего тела. Колеблемые ветром листья ласково касались моего лица, а я смотрел в
огромное небо и с неизъяснимым наслаждением воображал, что меня нет. Леня, Зося,
парк, обед, наконец школа и инспектор казались мне сном, как будто все это
когда-то было, но давно-давно, может быть, сто лет тому назад, а может быть,
тысячу. Покойный Юзик в небесах, вероятно, все время испытывает это чувство.
Какой счастливец! ..
Наконец мне уже расхотелось ежевики. Я ощущал легкое покачивание
кустарника, на котором лежал, видел каждое облачко, скользившее по лазури,
слышал шелест каждого листика, но не думал ни о чем.
Вдруг словно что-то ударило меня. Я вскочил, не понимая, что происходит.
Вокруг было тихо по-прежнему, но в ту же минуту я услышал плач и крик Лени:
- Зося! .. Панна Клементина! .. Помогите!
Есть что-то страшное в крике ребенка: "Помогите! " В голове у меня
пронеслось: "Змея! " Колючие кусты цеплялись за одежду, опутывали ноги, рвали,
толкали - нет! .. они боролись со мной, как живое чудовище, а тем временем Леня
кричала: "Помогите! .. Боже мой, боже! .." - и я понимал одно, но это было для
меня ясно, как солнце: я должен ей помочь или сам погибнуть.
Измученный, исцарапанный, а главное - потрясенный, я наконец продрался к
тому месту, откуда слышался плач Лени.
Она сидела под кустом, дрожа и ломая руки.
- Леня! .. Что с тобой? - вскрикнул я, впервые назвав ее по имени.
- Оса! .. Оса! ..
- Оса? .. - повторил я, бросаясь к ней. - Ужалила тебя? ..
- Еще нет, но...
- Так что же?
- Она ходит по мне...
- Где? ..
Из глаз ее лились слезы. Она очень сконфузилась, но страх превозмог
смущение.
- Залезла мне в чулочек... Боже мой, боже... Зося! ..
Я опустился перед ней наземь, но еще не осмеливался искать осу.
- Так вынь ее, - сказал я.
- Да я же боюсь. Ах, боже! ..
Бедняжка дрожала, как в лихорадке. Тогда я проявил верх мужества.
- Где она?
- Теперь ползет по коленке...
- Нет ее ни там, ни тут.
- Она уже выше... Ах! Зося, Зося!
- Но ее нет и здесь...
Леня закрыла лицо руками.
- Наверно, где-нибудь в платье... - едва выговорила она, плача навзрыд.
- Поймал! - вскричал я. - Это муха.
- Где? .. Муха? - спросила Леня. - И правда, муха! Ох, какая большая... А
ведь я была уверена, что оса. Думала, я умру... Боже! Какая я глупая! ..
Она утерла слезы и сразу начала смеяться.
- Убить ее или отпустить? - спросил я, показывая Лене злосчастное
насекомое.
- Как хочешь, - ответила она уже совершенно спокойно.
Я решил было убить, но у меня не хватило духу. И сама муха, и особенно
крылышки ее были сильно помяты, и я осторожно положил ее на листик.
Между тем Леня смотрела на меня как-то очень пристально.
- Что с тобой? - вдруг спросила она.
- Ничего, - ответил я, пытаясь улыбнуться.
Силы вдруг покинули меня. Сердце билось, как колокол, в глазах потемнело,
холодный пот выступил на лбу, и, стоя на коленях, я пошатнулся.
- Да что с тобой, Казик?
- Ничего... просто я думал, что с тобой случилось какое-нибудь
несчастье...
Если бы Леня не подхватила меня и не положила мою голову к себе на колени,
я бы расквасил нос.
Теплая волна ударила мне в голову, я услышал шум в ушах и снова голос
Лени:
- Казик! .. Казик, дорогой... что с тобой? .. Зося! .. Ах, боже, он в
обмороке... Что я буду делать, несчастная...
Она обхватила мою голову руками и стала целовать. Я чувствовал, что все
лицо у меня мокрое от Лениных слез. Мне стало так ее жалко, что я собрал остатки
сил и с трудом приподнялся.
- Ничего, ничего! .. Ты не беспокойся! - вырвалось у меня из глубины души.
Действительно, дурнота моя прошла так же быстро и неожиданно, как и
наступила. В ушах перестало шуметь, вокруг посветлело, я поднял голову с колен
Лени и, глядя ей в глаза, засмеялся.
Тогда и она расхохоталась.
- Ах ты негодник! Ах ты злючка! .. - говорила она. - Ведь надо же было
задать мне такого страху. И как это ты мог упасть в обморок из-за подобного
пустяка? .. Ну, если бы даже это была оса, так она ведь не съела бы меня... А
что я бы тут делала с тобой? .. Ни воды, ни людей, Зося куда-то ушла, и мне
пришлось бы одной спасать такого большого мальчика. Стыдись!
Конечно, мне было стыдно. Ну можно ли было так ее пугать?
- Что? Как тебе? - спрашивала Леня. - Видно, лучше, ты уже не такой
бледный. А раньше был белый как полотно. Но хороша я буду, - снова заговорила
она, - если об этом узнает мама! Ах, боже! Я даже боюсь теперь идти домой...
- О чем узнает мама? - спросил я.
- Обо всем, а главное - об этой осе...
- А ты никому не говори.
- Что толку, если я не скажу... - вздохнула она, отвернувшись.
- Может, ты думаешь, я скажу? - успокаивал я Леню. - Ей-богу, никому ни
словечка.
- А Зосе? .. Она ведь умеет держать секреты.
- Даже Зосе. Никому.
- Все равно все узнают. Ты весь исцарапался, ободрался... Постой-ка... -
прибавила она, помолчав, и утерла мне лицо платочком. - Ах, боже! Знаешь, ведь я
со страху даже поцеловала тебя, но я уже не знала, что делать. А вдруг ктонибудь
об этом узнает? Я просто сгорю со стыда! Правда, окажись это оса, тоже
было бы очень неприятно. Ох! Сколько у меня огорчений из-за тебя...
- Но тебе нечего беспокоиться, - пытался я ее утешить.
- Ну да, нечего! Все откроется, потому что у тебя в голове полно листьев.
Впрочем, погоди, я тебя причешу. Лишь бы из-за какого-нибудь куста за нами не
подсматривала Зося. Она умеет держать секреты, но все-таки...
Леня вынула из волос полукруглый гребень и принялась меня причесывать.
- И всегда ты ходишь растрепанный, - говорила она. - Ты должен
причесываться, как все мужчины. Вот так! .. Пробор нужно делать с правой
стороны, а не с левой. Будь у тебя черные волосы, ты был бы такой же красавец,
как жених моей мамы. Но ты ведь блондин, так я причешу тебя иначе. Теперь ты
похож на того ангелочка, который - знаешь? - под божьей матерью... Как жалко,
что у меня нет зеркальца.
- Казик! .. Леня! .. - донесся в эту минуту голос Зоси из парка.
Мы оба вскочили, Леня была по-настоящему испугана.
- Все откроется! - прошептала она. - Ох, эта оса! .. А хуже всего, что ты
упал в обморок...
- Ничего не откроется! - заявил я решительно. - Я ведь ничего не скажу.
- Я тоже. И ты даже не скажешь, что упал в обморок?
- Конечно.
- Ну-у! .. - удивилась Леня. - А я, если бы упала в обморок, ни за что бы
не утерпела...
- Казик! Леня! .. - звала нас сестра где-то совсем близко.
- Казик! - шепнула Леня и приложила палец к губам.
- Да ты не беспокойся!
В кустах послышался шорох, и показалась Зося в фартучке.
- Где ты была, Зося? - спросили мы оба.
- Ходила за фартуками для себя и для тебя. Возьми, Леня, а то испачкаешься
ежевикой.
- Что, пора возвращаться домой?
- Незачем, - ответила Зося. - К маме приехал этот господин, а панна
Клементина и не думает уходить из беседки. Мы можем тут сидеть хоть до вечера.
Ну, я принимаюсь за ежевику, вы ведь больше съели, чем я.
Леня тоже стала рвать ягоды, да и у меня снова явилась охота полакомиться.
Заметив, что я удаляюсь, Леня крикнула мне вслед:
- Казик! Ты знаешь, о чем я думаю! .. - и погрозила мне пальцем.
В эту минуту - не знаю уже, в который раз! - я дал себе клятву ни при ком
даже звука не проронить ни о моем обмороке, ни об этой мухе. Но не успел я
отойти на несколько шагов, как услышал голос Лени:
- Если бы ты знала, Зося, что тут творилось! .. Нет, нет, я не могу тебе
сказать ни одного словечка. Хотя если ты мне обещаешь не выдать секрет...
Я убежал подальше в чащу, так мне было стыдно. Правда, Зося...
Эту злосчастную ежевику мы собирали еще добрый час. Когда мы возвращались
домой, я заметил, что положение резко изменилось. Зося смотрела на меня с ужасом
и любопытством, Леня совсем не смотрела, а я был в таком смятении, словно
совершил убийство.
Прощаясь с нами, Леня крепко поцеловала Зосю, а мне - кивнула головой. Я
снял перед ней фуражку, чувствуя себя величайшим негодяем.
После ухода Лени Зося взяла меня в оборот.
- Хорошие же вещи я узнала, - сказала она важно.
- А что я сделал? - спросил я, порядком струхнув.
- Как это - что? Прежде всего, ты упал в обморок (ах, господи, и меня при
этом не было! ..), ну, а потом - эта оса или муха... Ужасно... Бедная Леня! Я бы
умерла со стыда.
- Но чем же я виноват? - осмелился я спросить.
- Дорогой Казик, передо мной тебе незачем оправдываться, раз я тебя ни в
чем не упрекаю. Но все-таки...
"Но все-таки..." - вот уж ответ! .. Из этого "но все-таки" следовало, что
во всем виноват я один. Муха - это ничего. Леня, которая орала благим матом, -
тоже ничего, плох только я, оттого что прибежал на помощь.
Все это верно, но почему я упал в обморок? ..
Я был безутешен. На другой день я вовсе не ходил в парк, лишь бы не
показываться Лене, а на третий - она велела мне прийти. Когда же я пришел, она
издали кивнула мне головой, но разговаривала только с Зосей, время от времени
окидывая меня презрительным и грустным взглядом, словно преступника.
Минутами мне казалось, что все же тут есть какая-то несправедливость по
отношению ко мне. Но я тотчас подавлял подобные сомнения, внушая себе, что я
действительно совершил нечто ужасное. В ту пору я еще не знал, что этот метод
является характерной чертой женской логики.
Между тем девочки, о чем-то перешептываясь, степенно прохаживались по саду
и не думали прыгать через веревочку. Вдруг Леня остановилась и сказала жалобным
голоском:
- Знаешь, Зося, мне до того захотелось черники... Я даже слышу ее запах...
- Так я сейчас принесу, - поспешно предложил я свои услуги. - Я знаю в
лесу одно местечко, где ее очень много.
- Стоит ли тебе утруждать себя? - проговорила Леня, бросая на меня томный
взгляд.
- Что тут такого? - вмешалась Зося. - Пускай идет, если хочет.
Я поспешил уйти, тем более что мне уже становилось душно в саду из-за
этого кривляния. Обогнув кухню, я услышал, как барышни смеются, а заглянув
ненароком через забор, заметил, что они как ни в чем не бывало прыгают через
веревку. Очевидно, только при мне они напускали на себя такую важность.
В кухне стоял адский шум. Мать Валека плакала и кляла всех и все, а старая
Салюся бранила ее за то, что Валек разбил тарелку.
- Дала я ему, - причитала судомойка, - прохвосту этакому, тарелку, чтоб он
ее вылизал, а он, подлец, бух ее на пол да еще удрал. Ох, если я сегодня его не
убью, так, верно, у меня руки-ноги отсохнут... - А потом крикнула. - Валек! ..
Живо поди сюда, паршивец! Сейчас же иди, не то я всю шкуру тебе исполосую!
Мне стало жаль мальчика, и я хотел было вмешаться. Однако рассудил, что
могу это сделать, вернувшись из лесу, так как до ночи Валек, наверное, не
покажется на кухне, - и я пошел своей дорогой.
До леса от усадьбы было примерно полчаса ходьбы, а может, и больше. Росли
у нас в лесу дуб, сосна и орешник, а земляники и черники было такое множество,
что, сколько ни собирай, на всех хватало. На опушке ягод было поменьше: их здесь
пообщипали пастухи, зато в глубине леса они сплошь покрывали целые поляны
величиной с наш двор.
Разыскав эти места, я набрал полную фуражку да еще насыпал в платок, но
сам почти не ел, так как торопился к Лене. И все же лишь через час, если не
больше, я, нагруженный добычей, отправился в обратный путь. Пошел я не прямо, а
немножко в обход, потому что мне хотелось прогуляться по лесу.
Когда входишь в чащу, деревья явственно расступаются, словно дают тебе
дорогу. Но попробуй-ка, углубившись в лес, оглянуться назад! Они протягивают
друг другу ветви, точно руки, стволы сдвигаются, а потом даже сталкиваются - и
внезапно за тобой вырастает разноцветная, плотная, непроницаемая стена...
Тогда ничего не стоит заблудиться. Куда ни двинешься, всюду все одинаково,
всюду деревья разбегаются перед тобой и смыкаются за тобой. Бросаешься бежать -
они тоже бегут тебе вслед, отрезая дорогу назад. Остановишься - и они станут,
устало обмахиваясь ветвями, как веером. Оглядываешься направо-налево, пытаясь
найти дорогу, и вдруг замечаешь, что многие деревья прячутся за другими, как бы
желая тебя уверить, что их тут меньше, чем ты думаешь.
О, лес - это опасное место! Тут каждая птица выслеживает, куда ты идешь,
каждая былинка старается опутать тебе ноги, а если не может, так хоть шелестом
доносит другим о твоем появлении. Видно, сильно тоскует лес по человеку, если,
увидев его, пускается на любые уловки, чтобы оставить у себя навсегда.
Солнце уже клонилось к западу, когда я выбрался из лесу. Навстречу мне
попался Валек. Он быстро шел, опираясь на длинную палку.
- Куда ты идешь? - спросил я мальчика.
Валек не побежал от меня. Он остановился и, показывая желтой ручонкой на
лес, тихо ответил:
- Вон туда! ..
- Скоро ночь, возвращайся домой.
- Да мама сулила меня до смерти избить.
- Идем со мной, тогда она тебя не побьет.
- Ох, побьет! ..
- Ну пойдем. Вот увидишь, ничего она тебе не сделает, - сказал я,
подвигаясь к нему.
Мальчик шарахнулся, но не убежал; казалось, он колебался.
- Ну идем же! ..
- Да боюсь я...
Снова я подвинулся к нему, и снова он шарахнулся. Наконец эти колебания и
шарахания маленького оборванца вывели меня из себя. Там Леня дожидается ягод, а
он тут торгуется со мной, не желая возвращаться...
Нет у меня на это времени.
Я быстро зашагал к усадьбе. Примерно на половине дороги я обернулся и
увидел Валека на пригорке у опушки леса. Он стоял со своей палкой в руке и
смотрел на меня. Ветер развевал серую рубашонку, а дырявая шляпа в лучах
заходящего солнца сверкала на голове его, как огненный венец.
У меня сжалось сердце. Я вспомнил, как батраки подбивали его взять палку и
идти куда глаза глядят. Неужели? .. Ну нет! Не настолько же он глуп. Да и
некогда мне возвращаться к нему, еще ягоды помнутся, а там Леня ждет...
Я опрометью помчался домой, чтобы пересыпать ягоды в корзинку. На пороге
меня встретила Зося горькими слезами.
- Что случилось?
- Беда, - прошептала сестра. - Все открылось. Графиня уволила отца...
Ягоды посыпались у меня из фуражки и платка. Я схватил сестру за руку.
- Что ты говоришь, Зося? .. Что с тобой? ..
- Да, да. Отец остался без места. Леня по секрету рассказала об этой осе
гувернантке, а гувернантка графине... Когда отец пришел, графиня велела ему
сейчас же отвезти тебя в Седлец. Но отец сказал, что раз так, то мы уедем всей
семьей.
Зося разрыдалась.
В эту минуту я увидел во дворе отца. Я бросился к нему и, задыхаясь,
повалился ему в ноги.
- Отец, дорогой, что я наделал... - лепетал я, обнимая его колени.
Отец поднял меня, покачал головой и строго сказал:
- Глуп ты еще; ну, иди домой.
А потом прибавил словно про себя:
- Тут кое-кто другой орудует, он-то и гонит нас отсюда. Почуял, что старый
уполномоченный не дал бы ему проиграть имение сиротки. И не ошибся!
Я догадался, что речь идет о женихе помещицы. Мне стало полегче на душе.
Поцеловав шершавую руку отца, я заговорил немного смелее:
- Понимаете, отец, мы ходили за ежевикой... И Леню ужалила оса.
- Сам ты глуп, как оса. Не братайся с барчуками, вот и не будешь охотиться
на ос да штаны портить в пруду. Теперь ступай и не смей вылезать из дому, пока
все не уедут отсюда.
- Они уезжают? - едва прошептал я.
- На днях уезжают в Варшаву, а когда вернутся, нас уже здесь не будет.
Тоскливо тянулся этот вечер. К ужину были прекрасные клецки с молоком, но
никто их не ел. Зося утирала покрасневшие глаза, а я составлял всевозможные
планы - один отчаяннее другого.
Перед сном я тихонько зашел в комнатку к сестре.
- Зося, - заявил я решительным тоном, - я... я должен жениться на Лене! ..
Сестра посмотрела на меня в ужасе.
- Когда? - только спросила она.
- Все равно.
- Но сейчас ксендз не станет вас венчать, а потом - она будет в Варшаве, а
ты в Седлеце... И, наконец, - что скажут отец и графиня? ..
- Ну, я вижу, ты не хочешь мне помочь, - ответил я сестре и, не поцеловав
ее на прощание, ушел к себе.
С этой минуты я уже не помню ничего. Проходили дни и ночи, а я все лежал в
постели, и у моего изголовья сидели то сестра, то Войцехова, а иногда и
фельдшер. Не знаю, говорил ли кто-нибудь у нас или мне почудилось в жару, что
Леня уехала и что пропал Валек. Однажды мне даже примерещилось заплаканное лицо
судомойки; склонившись надо мной, она спрашивала сквозь слезы:
- Панич, а где вы видели Валека?
- Я? .. Валека? .. - Я ничего не понимал. Но потом в бреду я собирал ягоды
в лесу, и из-за каждого дерева на меня смотрел Валек. Я зову его - он убегает,
бегу за ним, но не могу догнать. Колючие кусты то хватают меня, то отталкивают,
ежевика опутывает ноги, деревья кружатся, а между стволами, поросшими мхом,
мелькает серая рубашонка мальчика.
Порой мне казалось, что я-то и есть Валек или что Валек, Леня и я - это
одно лицо. При этом я всегда видел лес или густой кустарник, и всегда кто-то
звал меня на помощь, а я не мог двинуться с места.
Страшно вспомнить, как я тогда страдал...
Когда я поднялся с постели, каникулы кончились и пора было ехать в школу.
Несколько дней еще я просидел дома и лишь накануне отъезда, под вечер, вышел во
двор.
В господском доме окна были завешены шторами. Значит, они на самом деле
уехали? .. Я поплелся к кухне, надеясь увидеть Валека. Валека не было. Я спросил
про него у какой-то девушки.
- Ох, панич, - ответила она, - нет уже Валека...
Я боялся продолжать расспросы. Меня потянуло в парк.
Боже, как тут было грустно! .. В унынии я бродил по дорожкам, мокрым от
недавнего дождя. Трава пожелтела, пруд совсем зарос, лодка была полна воды. В
главной аллее стояли большие лужи, и в них отражались густые сумерки. Земля
почернела, стволы почернели, ветви обвисли, увяли листья. Тоска терзала меня, а
из глубины души поднималась одна за другой чья-нибудь тень. То Юзика, то Лени,
то Валека...
Вдруг подул ветер, зашелестели верхушки деревьев, и с колышущихся ветвей
стали падать крупные капли, словно слезы. Видит бог, что деревья плакали. Не
знаю, надо мной или над моими друзьями, но только - вместе со мной...
Уже совсем стемнело, когда я ушел из парка. В кухне ужинали батраки. За
кухней, в поле я увидел женскую фигуру. В неверном свете, струившемся из алой
полоски облаков, я разглядел судомойку. Обернувшись к лесу, она бормотала:
- Валек! .. Валек! .. Да иди же домой... Ох, горе мое, что ж ты наделал со
мной! Негодник ты, негодник...
Я бросился бежать домой, чувствуя, что у меня разрывается сердце.
* ПРИМЕЧАНИЯ
ГРЕХИ ДЕТСТВА
Повесть впервые опубликована в 1883 году в газете "Курьер варшавски".
Книжное издание - 1885 год (в сборнике "Эскизы и картинки").
Стр. 26. Корец - старинная мера веса, приблизительно 129 килограммов.
Книга: Б.Прус. Сочинения в семи томах. Том 2
Перевод с польского Е.Рифтиной. Примечания E.Цыбенко
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1962
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 октября 2002 года
"* "
Закладка в соц.сетях
