Жанр: Драма
Грехи детства
...!
И она уходила мыть посуду.
Тогда, словно из-под земли, откуда-то вылезал дворовый пес и усаживался
против мальчика. Сначала он лязгал зубами, отгоняя мух, зевал и облизывался.
Потом, понюхав борщ раз и другой, осторожно опускал язык в миску. Валек его -
хлоп! - ложкой по башке. Пес пятился, снова зевал и снова разика два ухитрялся
лакнуть, уже посмелее. Потом мальчик мог хлопать его ложкой сколько угодно, -
пес, войдя во вкус, ни за какие сокровища не оторвался бы от миски. Но тут и
Валек смекал, что выгадает тот, кто первый приналяжет, и ел так, что за ушами
трещало, с одного края, а пес как ни в чем не бывало лакал с другого.
Если мать была в духе, а Валек оказывался под рукой, ему перепадало коечто
и с барского стола.
- На-ка, полакомься, - говорила судомойка, давая ему крошки от пирожного,
испачканную соусом тарелку, рыбью голову, необглоданное крылышко или стакан с
капелькой кофе на дне и остатками нерастаявшего сахара. А когда он все высасывал
из стакана или дочиста вылизывал тарелку, мать его спрашивала:
- Ну что, вкусно?
Валек подбоченивался, как то делали батраки после обеда, глубоко вздыхал
и, сдвинув набекрень свою старую шляпу, отвечал:
- Ничего покушал, слава богу! .. Ну, пора на работу...
И, оставив мать, он уходил куда-то на добрых полдня.
Игры Валека всегда зависели от того, что делали взрослые. Во время пахоты
он доставал из-за водопойной колоды кнут, вытаскивал из плетня первый попавшийся
кол или отламывал корень у поваленного дерева и часами "пахал", очень похоже
раскачиваясь на месте и понукая волов.
Если ловили рыбу, он отыскивал среди мусора рваные сети и с неистощимым
терпением погружал их в воду. А то сядет на палку и едет поить у колодца
лошадей. Однажды, найдя возле овчарни старый лапоть из липового лыка, он спустил
его на воду: это была лодка, и он на ней катался - разумеется, в воображении.
Словом, играл он отлично, но никогда не смеялся. На его детском лице
застыло выражение невозмутимой серьезности, сменявшейся только страхом. Большие
глаза его всегда смотрели с изумлением, как у людей, которые долгие годы
наблюдали нечто поразительное.
Валек умел ловко удирать из дому на целые дни, и батраки нимало не
удивлялись, найдя его утром в стогу или в лесу под деревом. Он умел также часами
неподвижно простаивать среди поля, словно серый столбик, и, разинув рот,
смотреть неведомо куда. Раз я подстерег его, когда он так стоял, и, подойдя
ближе, услышал, как он вздохнул. Не знаю сам почему, но меня ужаснуло, что эта
маленькая фигурка так вздыхает. Меня охватило негодование - неизвестно против
кого, и с этой минуты я полюбил Валека. Но, когда я двинулся к нему немножко
смелей, мальчик очнулся и убежал в кусты с непостижимым проворством.
Тогда-то и зародилась у меня в голове странная мысль, что у бога, который
все время смотрит на такого ребенка, должно быть очень грустно на душе. Я понял
также, почему на образах он всегда серьезен и почему в костеле нужно тихо
разговаривать и ходить на цыпочках.
И вот благодаря этому-то неприметному человечку я перестал прятаться за
забором и решил идти в парк, предварительно сообщив Зосе, что теперь буду играть
с ней и с Леней.
Сестра, как и следовало ожидать, пришла в восторг от моего предложения.
- Так будь в парке, - наставляла она меня, - когда мы обе отправимся на
прогулку. Поздоровайся с гувернанткой, - она всегда читает книжки в беседке, -
но долго не разговаривай с ней, потому что она не любит, когда ей мешают. А
потом увидишь, как нам будет весело!
В этот же день за обедом она шепнула мне с таинственным видом:
- Приходи в три часа; я уже сказала Лене, что ты будешь. Когда мы выйдем
из дому, я кашляну...
Сестра принялась за какую-то работу, а я, конечно, ушел, но, правда, я и
вообще не любил сидеть в комнате.
Я уже был во дворе, когда Зося меня догнала:
- Казик! Казик!
- Что такое?
- Когда я кашляну, ты ведь поймешь, что это значит? .. - напомнила она
многозначительно.
- Разумеется.
Она ушла, но из комнаты еще раз крикнула мне в окно:
- Так я кашляну... Не забудь!
И куда же я мог пойти, как не в парк, хотя до назначенного срока еще
оставалось добрых полтора часа. Я так задумался, что не заметил, пела ли в этот
день хоть одна птица в саду, обычно звеневшем от щебета.
Обежав его кругом несколько раз, я сел в лодку, привязанную у берега, и,
так как в ней нельзя было кататься, хоть покачался со скуки.
Тем временем я составил себе план возобновления знакомства с Леней. Должно
было это произойти следующим образом. Когда Зося кашлянет, я, опустив голову,
выйду из глубины сада на главную аллею. Тогда Зося скажет:
"Смотри, Леня, это мой брат, пан Казимеж Лесьневский, ученик второго
класса и друг того несчастного Юзика, о котором я столько тебе рассказывала".
Леня сделает реверанс, а я, сняв фуражку, скажу: "Давно уже я
собирался..." Нет, нехорошо! .. "Давно уже я жаждал возобновить с вами..." Ох,
нет! Лучше пусть так: "Давно уже я жаждал, сударыня, выразить вам мое почтение".
Тогда Леня спросит:
"Давно ли вы прибыли к нам? .." Нет, она скажет не так, а так: "Мне очень
приятно познакомиться с вами, я так много слышала о вас от Зоси". А потом? ..
Потом вот что: "Не скучаете ли, сударь, в наших краях? Вы ведь привыкли к
большому городу". А я отвечу: "Скучал, сударыня, пока был лишен вашего
общества".
В эту минуту, поднявшись из глубины, в воде блеснула щука чуть не в поларшина...
Перед лицом столь прекрасной действительности мечты мои сразу
рассеялись. Здесь, в пруду, такая рыба, а у меня нет удочки! ..
Я выскочил из лодки, чтобы посмотреть, есть ли дома крючки, и... едва не
толкнул Леню, которая как раз собиралась скакать через красную веревочку.
Рыба, крючки, план торжественного возобновления знакомства - все смешалось
у меня в голове. Вот она - щука! .. Я даже забыл поклониться Лене, хуже того -
забыл, что надо сказать. Но ведь какая щука! ..
Леня, прелестная шатенка с отчетливо очерченными губками, которые
поминутно изгибались по-иному, свысока посмотрела на меня и, откинув назад
пышные локоны, спросила без всяких предисловий:
- Это правда, что вы пробили дыру в нашей лодке?
- Я? ..
- Так мне сказал садовник, теперь мама не позволяет нам кататься, велела
лодку привязать, а весла убрать.
- Да ей-богу, я не пробивал в лодке никакой дыры, - оправдывался я, словно
перед инспектором.
- Но только наверное? - спросила Леня, пристально глядя мне в глаза. -
Потому что это, мальчик, очень на вас похоже.
Тон барышни мне не понравился. Какого черта! Ни один товарищ, будь он хоть
какой силач, не посмел бы со мной так разговаривать.
- Когда я говорю нет, то это наверное! .. - ответил я, напирая на
соответствующие слова.
- Значит, садовник сказал неправду, - заметила Леня, хмуря брови.
- Правильно сделал, - одобрил я, - потому что молодые барышни не умеют
править лодкой.
- А вы умеете?
- Я умею и грести и плавать; плаваю на спине и стоймя.
- А вы будете нас катать?
- Если ваша мама позволит, буду.
- Так вы посмотрите, нет ли дыры в лодке.
- Нет.
- Откуда же там вода?
- От дождя.
- От дождя?
Разговор оборвался. А я только того и достиг, что хоть не боялся смотреть
на Леню; она же, насколько я теперь понимаю, просто не обращала на меня
внимания. Не сходя с места, она скакала через веревку, в промежутках между
прыжками переговариваясь со мной:
- Почему вы не играли с нами?
- Мне было некогда.
- А что вы делаете?
- Занимаюсь.
- Но ведь на каникулах никто не занимается.
- В нашем классе нужно заниматься даже во время каникул.
Леня дважды прыгнула через веревку и сказала:
- Адась уже в четвертом классе, а в праздники не занимался. Ах, верно! ..
Вы ведь не знаете Адася...
- Кто это вам сказал, что не знаю? - спросил я гордо.
- Так вы же учились в первом классе, а он в третьем.
Снова два прыжка через веревку. Я думал, не выдержу, и сейчас произойдет
нечто невероятное.
- Со мной водились даже из четвертого класса, - возразил я с раздражением.
- Да это все равно: ведь Адась учится в Варшаве, а вы... Где это вы
учитесь? .. Где? ..
- В Седлеце, - с трудом выговорил я сдавленным голосом.
- А я тоже поеду в Варшаву, - объявила Леня и прибавила: - Может быть, вы
скажете Зосе, что я уже здесь...
И, не дожидаясь моего согласия или отказа, она вприпрыжку побежала к
беседке.
Я был ошеломлен: у меня в голове не укладывалось, как это девочка так со
мной обращается.
"Ах, отстаньте вы от меня со своими играми! - подумал я, уже по-настоящему
рассердясь. - Леня невежлива, невоспитанна, она просто сопляк! .."
Однако суждения эти отнюдь не помешали мне немедленно выполнить ее приказ.
Быстрым шагом я пошел домой, пожалуй даже чересчур быстрым, - но это, наверно,
вследствие душевного волнения.
Зося доставала зонтик, собираясь идти в сад.
- Да, знаешь, - сказал я, бросая фуражку в угол, - я познакомился с Леней.
- И что же? - с любопытством спросила сестра.
- Ничего... так себе! .. - пробормотал я, избегая ее взгляда.
- Правда, какая она добрая, какая красивая? ..
- Ах, меня это нисколько не интересует. Кстати, она просила тебя прийти.
- А ты не пойдешь?
- Нет.
- Почему? - спросила Зося и посмотрела мне в глаза.
- Оставь меня в покое! .. - огрызнулся я. - Не пойду, потому что мне не
хочется...
Видимо тон мой был очень решителен, если сестра, не задавая мне больше
вопросов, ушла. Заметив, что она пустилась чуть не бегом, я крикнул ей в окно:
- Зося, только, пожалуйста, там ничего не говори... Скажи, что... у меня
заболела голова.
- Ну-ну, не беспокойся, - ответила сестра, подбегая ко мне. - Я о тебе
дурного не скажу.
- Так помни, Зося, если ты хоть немножко меня любишь.
Тут мы, разумеется, очень нежно расцеловались.
Трудно сейчас откопать в памяти чувства, которые меня терзали после ухода
Зоси. Как это Леня посмела так со мной разговаривать? .. Правда, учителя и
особенно инспектор обращались со мной довольно фамильярно, - да, но это старые
люди. Однако среди товарищей в первом классе (теперь уже во втором) я
пользовался уважением. Да и тут, в деревне, вы бы послушали, как со мной
разговаривал отец, поглядели бы, как мне кланялись батраки; а сколько раз меня
приглашал приказчик: "Пан Казимеж, может, заглянете ко мне: посидим, покурим..."
А я ему на это: "Благодарю вас, я не хочу привыкать". А он: "Какой вы
счастливец, что у вас такая сила воли... Вы бы не поддались и гувернантке..."
Соответственно обращению старших я тоже держался очень степенно. Недаром
сам приходский ксендз говорил отцу: "Вы посмотрите, дражайший мой пан
Лесьневский, что школа делает с мальчиком. Только год тому назад Казик был
сорванцом и ветрогоном, а сейчас, дражайший мой, это дипломат, это Меттерних..."
Такого мнения были обо мне люди... И надо же было случиться, чтобы какаято
коза, которая и одного-то класса не видела, чтобы она посмела мне сказать:
"Это, мальчик, очень на вас похоже! .." Мальчик! .. Подумаешь, взрослая барышня!
Оттого, что она знакома с каким-то Адасем, так уже задирает нос. А что такое
этот Адась? Окончил третий класс. Ну, а я перешел во второй. Велика разница!
Если будет ослом, так я его догоню или даже перегоню. Да еще вдобавок ко всему
она велит мне идти за Зосей, как будто я ее лакей! Посмотрим, стану ли я тебя
слушаться в другой раз! .. Честное слово, если она еще когда-нибудь ко мне
обратится с чем-либо подобным, я просто суну руки в карманы и скажу: "Только,
пожалуйста, не забывайтесь! " Или лучше: "Милая Леня, я вижу, ты не научилась
вежливо разговаривать..." Или даже так: "Милая Леня, если ты хочешь, чтобы я с
тобой водился..."
Я чувствовал, что мне не приходит в голову подходящий ответ, и все больше
раздражался. Должно быть, я даже изменился в лице, потому что ключница наша,
старая Войцехова, дважды заходила в комнату, искоса поглядывала на меня и
наконец не утерпела:
- О, господи, что это ты какой скучный? .. Или набедокурил что, или,
может, что случилось с тобой? ..
- Ничего со мной не случилось.
- Уж я вижу, что-то есть: от меня ничего не утаишь. Если что натворил,
ступай-ка ты сразу к отцу и повинись.
- Да ничего я не сделал! Просто немножко устал - и все.
- А устал, так отдохни да поешь. Сейчас я дам тебе хлеба с медом.
Она вышла и через минуту вернулась с огромным куском хлеба, с которого мед
так и капал.
- Да не буду я есть, отстаньте от меня! ..
- Почему бы тебе не поесть? Бери-ка скорей, а то у меня мед течет по
пальцам. Вот поешь, сразу повеселеешь. Оно всегда томит, когда проголодаешься, а
поешь, сейчас в голове прояснеет. Ну, возьми-ка в руку!
Пришлось взять, потому что я испугался, что она мне закапает медом волосы
или мундир. Машинально я съел, и действительно мне стало полегче на душе. Я
подумал, что как-нибудь с Леней уладится и что не мешало бы угостить и бедного
Валека: ведь он-то, наверно, не часто ел мед; к тому же я его уже полюбил.
По моей просьбе Войцехова, видя, сколь благотворное действие оказало ее
лечение, отрезала мне еще больший ломоть хлеба, не пожалев и меду. Я осторожно
взял его и отправился искать мальчика.
Нашел я его неподалеку от кухни. С ним разговаривали, пересмеиваясь, два
батрака, привезшие из лесу дрова.
- Как еще раз побьет тебя мать, - говорил один, - собирайся и ступай куда
глаза глядят. Что? Пойдешь?
- Да я не знаю как, - ответил Валек.
- Бери сапоги на палку - и скорей в лес. Там есть на что поглядеть.
- Да у меня и сапог нету.
- Ну, бери одну палку. С палкой и без сапог дойдешь.
Увидев меня, мальчик бросился к лопухам.
- Что вы ему говорите? - спросил я батраков.
- А ничего, смеемся над ним. Чего ж не посмеяться над дурачком.
Почувствовав, что мед мне пачкает пальцы, я не стал вступать с ними в
долгие разговоры, а пошел за Валеком. Он стоял в кустах и смотрел на меня.
- Валек, на вот тебе хлеб с медом.
Он не тронулся с места.
- Да иди же. - И я двинулся к нему.
Мальчик пустился бежать.
- Ох, какой ты глупый... Ну, вот тебе хлеб, я кладу его сюда...
Положив хлеб на камень, я пошел прочь. Но лишь когда я скрылся за углом
кухни, мальчик осмелился приблизиться к камню, затем осторожно осмотрел хлеб и
наконец съел его, насколько я мог судить, с аппетитом.
Часом позже, подходя к лесу, я заметил, что на некотором расстоянии за
мной плетется Валек. Я встал, и он тоже остановился. Когда я повернул к дому, он
кинулся в сторону и скрылся в кустах. А через минутку снова бежал за мной.
В этот день я еще раз дал ему хлеба. Он взял его из рук, но еще с опаской,
и тотчас же убежал. С этого времени он стал всюду ходить за мной, но всегда на
некотором расстоянии.
С утра он кружил под нашими окнами, как птица, которой дружеская рука
посыпает зерно. Вечером он усаживался перед кухней и смотрел на наш флигель. И
только когда гас свет, он уходил спать на свою дерюжку за печкой, где над
головой его свиристели сверчки.
Через несколько дней после первой встречи с Леней я поддался уговорам Зоси
и отправился с нею в парк.
- Знаешь, - уверяла меня сестра, - Леня очень интересуется тобой.
Постоянно говорит о тебе, сердится, что ты тогда не вернулся, и спрашивает,
когда ты придешь.
И я не устоял; но можно ли этому удивляться, тем более что меня самого
тянуло к Лене. Мне казалось, что тогда лишь пройдет моя тоска, навеянная смертью
Юзика, когда я смогу ходить с Леней под руку и вести с нею серьезные разговоры.
О чем именно? Не знаю и поныне. Но я чувствовал, что хочу говорить, говорить
много, красиво, имея перед собой единственную слушательницу - Леню.
При мысли о прогулках вдвоем что-то звенело у меня в груди, как арфа, и
сверкало, как солнце в каплях росы. Однако действительность не всегда
соответствует мечтам. Когда я в сопровождении сестры снова встретился с Леней и,
намереваясь начать те самые возвышенные разговоры, спросил: "Любите ли вы ловить
рыбу? " - девочки вдруг взялись за руки, стали шушукаться, бегать по аллее и
страшно хохотать. Остолбенев, я вертел в руках удочку, из-за которой меня едва
не лягнула копытом серая лошадь, когда я у нее рвал волос из хвоста.
Оскорбленный до глубины души, я уже собирался уходить, но в эту минуту
вернулись девочки, и Зося сказала:
- Леня просит тебя называть ее по имени.
От смущения я только молча поклонился, а они снова захохотали и побежали к
пруду.
- Вы знаете, мальчик! .. - начала Леня, но тотчас поправилась: - Знаешь,
Зося, мама решительно не позволяет нам кататься на лодке. Я сказала, что нас
будет катать твой брат, но мама...
И она прошептала Зосе на ухо какую-то длинную фразу; однако я сразу
догадался, о чем шла речь. Наверное, графиня боится, что я утоплю девочек, я,
такой гребец и ученик второго класса! ..
Я был уязвлен. Леня заметила это и вдруг сказала:
- Пожалуйста, мальчик...
Она снова поправилась:
- Зося, попроси брата нарвать нам кувшинок. Они такие красивые, а я
никогда не держала их в руках.
Я воодушевился. Ну, теперь-то я покажу, на что я способен.
На пруду росло много кувшинок, но не у берега, а чуть подальше. Я отломил
ветку и вскочил в покачивающуюся на воде лодку.
У кувшинок очень упругие стебли. Подцепишь их веткой, они приближаются, но
сразу же уплывают. Я отломил прут подлиннее, с загнутым в виде крючка концом. На
этот раз пошло лучше. Крепко ухватив кувшинку, я увидел, что она подплывает
совсем близко. Протягиваю левую руку - нет, еще не достать. Присев на корточки,
я с носа перегибаюсь через борт и уже хочу сорвать цветок, как вдруг - во весь
рост шлепаюсь в воду, прут выскальзывает у меня из рук, а кувшинка снова
отплывает.
Барышни, как водится, поднимают визг... Я кричу:
- Это ничего! Ничего! Тут мелко! ..
Выплескиваю воду из фуражки, надеваю ее на голову и, шагая по пояс в воде
и по колено в грязи, срываю одну кувшинку, другую, третью, четвертую...
- Казик! Ради бога, вернись! .. - кричит, плача, сестра.
- Хватит уже, хватит! .. - вторит ей Леня.
Но я не слушаю. Рву пятую, шестую, десятую кувшинку, а потом листья.
Из пруда я вылез мокрый с головы до ног, облепленный грязью выше колен и
по локоть. На берегу Зося плачет, Леня не хочет брать цветы, а за ними прячется
позеленевший от страха Валек...
Я вижу, что у Лени тоже слезы стоят в глазах, по вдруг она как захохочет:
- Смотри, Зося, какой у него вид!
- Боже! Что скажет отец? .. - вскрикивает Зося. - Казик, милый, умой хоть
лицо, ты весь испачкался.
Я машинально трогаю нос грязной рукой. Леня от хохота валится на траву.
Зося тоже смеется, утирая слезы, и даже Валек открывает рот и издает странный
звук, похожий на блеяние.
Теперь его замечают девочки.
- Кто это? - спрашивает Зося. - Откуда он тут взялся?
- Он пришел сюда вслед за твоим братом, - ответила Леня. - Я видела, как
он крался в кустах.
- Боже! Какая у него шляпа! .. Чего он хочет от тебя, Казик? - недоумевает
сестра.
- Он ходит за мной уже несколько дней.
- Ага! Так это, должно быть, с ним Казик играл, когда бегал от нас... -
насмешливо замечает Леня. - Смотри, Зося, какой вид у них обоих: один весь
мокрый, а другой - неумытый... Ох, помру со смеху! ..
Сопоставление с Валеком мне совсем не понравилось.
- Ну, Казик, умойся же скорей и иди домой переодеться, а мы пока пойдем в
беседку, - сказала Зося, поднимая Леню, которая от чрезмерного веселья была
близка к истерике.
Они ушли. Остались только я с Валеком да забытая в траве охапка кувшинок,
которых никто не подобрал.
"Так я награжден за мою самоотверженность", - подумал я с горечью, ощущая
во рту привкус ила. Я снял фуражку. Ужас, что с ней сделалось! .. Она стала, как
тряпка, а козырек с одного края оторвался. С мундира, с жилетки, с рубашки
струйками стекает вода. Полно воды и в сапогах, а когда я двигаюсь, она хлюпает.
Я чувствую, как полотно превращается на мне в сукно, сукно - в кожу, а кожа - в
дерево. И еще вдобавок из беседки доносится смех Лени, которая рассказывает о
моем приключении гувернантке.
Через минуту они придут сюда. Я хочу умыться, но, не кончив, убегаю,
потому что они уже идут! .. Вот я вижу в аллее их платья, слышу удивленные
возгласы гувернантки. Они отрезают мне дорогу к дому, и я бросаюсь в другую
сторону, к забору.
- Где же он? - взвизгивает гувернантка.
- Вон там! .. Вот они оба убегают, - отвечает Леня.
Тогда я замечаю, что Валек, не отставая, бежит вслед за мной. Я подбегаю к
забору, он за мной. Я карабкаюсь по жердочкам - он тоже. И когда мы оба,
обернувшись лицом друг к другу, сидим верхом на заборе, из кустов показываются
Леня, Зося и гувернантка.
- Ах! И приятель здесь! .. - хохочет Леня.
Соскочив с забора, я мчусь полем к нашему флигелю, и Валек по-прежнему
сопровождает меня. Очевидно, его забавляет эта погоня; он открывает рот и издает
блеющий звук, который должен означать удовольствие.
Я вдруг остановился в бешенстве.
- Послушай-ка, любезный, ты чего от меня хочешь? Чего ты таскаешься за
мной? .. - напустился я на мальчика.
Валек оторопел.
- Отвяжись от меня, убирайся прочь! .. - кричал я, сжимая кулаки. -
Осрамил меня так, что все смеются надо мной... Если ты мне еще раз попадешься на
глаза, изобью...
Выпалив это, я ушел, а Валек остался. Отойдя на несколько шагов, я
оглянулся и увидел мальчика на том же месте. Он смотрел на меня и горько плакал.
Оборотнем влетел я к нам в кухню, и везде, куда ступала моя нога,
оставались лужицы воды. При виде меня куры всполошились, раскудахтались и,
хлопая крыльями, бросились к окнам, девушки-работницы покатились со смеху, а
Войцехова всплеснула руками.
- Господи, твоя воля! .. Да что с тобой? - закричала старуха.
- Не видите, что ли? .. Упал в пруд - вот и все! Дайте мне полотняный
костюм, башмаки и рубашку. Только скорей!
- Горе мне с этим мальчиком! - разохалась Войцехова. - Да к кителю, верно,
и пуговицы не пришиты... Каська, а ну пошевеливайся, ищи башмаки!
Она принялась расстегивать и снимать с меня мундир с помощью второй
девушки. Это кое-как удалось, но с сапогами пришлось-таки повозиться. Ни туда,
ни сюда. Наконец позвали на помощь конюха. Мне пришлось лечь на койку; Войцехова
с девушками держали меня под мышки, а конюх стаскивал сапоги. Я думал, он мне
ноги выломает. Зато через полчаса я уже был как куколка - умыт, переодет и
причесан. Прибежала Зося и пришила мне пуговицы к полотняному кителю. Войцехова
выжала мокрую одежду, вынесла на чердак - и все шито-крыто.
Однако отец, вернувшись домой, уже знал обо всем. Он насмешливо поглядел
на меня, покачал головой и сказал:
- Эх ты, осел, осел! .. Теперь иди к Лене, пусть-ка она тебе справляет
новые штаны.
Вскоре явился винокур. Он тоже посмотрел на меня и посмеялся, но я
подслушал, как он говорил отцу в конторе:
- Резвый малый! Этот за девками полезет хоть в огонь. Как и мы в молодые
годы, пан Лесьневский.
Я догадался, что вся усадьба знает о моем любезничании с Леней, и был
страшно сконфужен.
Под вечер пришла графиня с Леней и гувернанткой, и у каждой - о чудо! - на
платье была приколота... кувшинка! Я готов был провалиться сквозь землю, хотел
бежать, но меня позвали, и я предстал перед дамами.
Тотчас я заметил, что гувернантка смотрит на меня очень сочувственно.
Графиня же погладила меня по раскрасневшимся щекам и дала конфет.
- Милый мальчик, - сказала она, - очень похвально, что ты так любезен, но,
пожалуйста, никогда не катай девочек на лодке. Хорошо? ..
Я поцеловал ей руку и что-то буркнул.
- Да и сам тоже не катайся. Обещаешь мне?
- Я не буду кататься.
Тогда она обернулась к гувернантке и заговорила с ней о чем-то пофранцузски.
Я услышал, как они несколько раз повторяли слово "эро". К несчастью,
услышал его и отец и вскричал:
- Ох, ваша правда, графиня: ирод, как есть ирод! ..
Дамы улыбнулись, а после их ухода Зося пыталась растолковать отцу, что
"эро" пишется "heros" и по-французски значит не ирод, а герой.
- Герой? - повторил отец. - Уж точно герой! Промочил мундир и порвал
штаны, а я теперь выкладывай Шулиму двадцать злотых. Черт бы побрал такое
геройство, за которое платить приходится другим!
Прозаические взгляды отца были мне крайне неприятны. Однако я благодарил
бога, что дело не кончилось хуже.
С того дня я виделся с Леней не только в парке, но и у них в доме.
Несколько раз я там обедал, что приводило меня в величайшее смущение, и почти
ежедневно оставался к полднику, за которым подавали кофе, или землянику, или
малину с сахаром и со сливками.
Я часто беседовал с обеими дамами. Графиня удивлялась моей начитанности,
которой я был обязан библиотеке горбунка, а гувернантка, панна Клементина, была
просто в восторге от меня. Ее симпатии я завоевал не столько своей эрудицией,
сколько рассказами о приказчике, так как я всегда знал, где именно он
присматривает за работами и что думает о панне Клементине. В конце концов эта
просвещенная личность призналась мне, что вовсе не собирается выходить замуж за
приказчика, а жаждет лишь поднять его морально. Она заявила мне, что, по ее
понятиям, роль женщины в жизни состоит в том, чтобы возвышать мужчин, и что я
сам, когда вырасту, непременно должен найти такую женщину, которая меня
возвысит.
Беседы эти мне чрезвычайно нравились. Оттого я все усерднее передавал
панне Клементине сведения о приказчике, а ему о панне Клементине, чем и снискал
благосклонность обоих.
Насколько я сейчас помню, жизнь в господском доме протекала своеобразно. К
графине каждые два-три дня приезжал ее жених, а панна Клементина по нескольку
раз в день посещала те уголки парка, где могла увидеть приказчика или хотя бы,
как она выражалась, услышать звук его голоса, - очевидно, в то время, когда он
ругал батраков. В свою очередь, горничная лила слезы по том же приказчике,
высматривая его то из одного, то из другого окна, а остальные девушки, следуя
обычаям дома, делили свои чувства между лакеем, буфетным мальчиком, поваром,
поваренком и кучером. Даже сердце старой Салюси не было свободно. Им владели
индюки, селезни, гусаки, каплуны и петухи вместе со своими подругами, столь
различными по оперению и виду, и в э
...Закладка в соц.сетях
