Жанр: Драма
Дворец и лачуга
...оты в
купальнях, утонуло несколько человек, и ощущалась такая нехватка в сельтерской,
что самые заядлые любители ее принялись даже за Гунияди и магнезиевый лимонад.
Термометр доходил до тридцати градусов по Цельсию, в воздухе невыносимо
парило.
Вольский вошел в гостиную и растерянно остановился среди комнаты. С самого
утра на него гнетуще действовало состояние атмосферы. Сюда он пришел, чтобы
стряхнуть с себя апатию, и вот... никого не застал!
А между тем его, видимо, ждали.
Кто-то положил его папку и карандаши на обычном месте, поставил перед
мольбертом стул, а напротив него кресло. Но художник пришел, а модели не было.
В эти мгновения Густав почувствовал, что внутри его существа возникла
словно какая-то точка, бесконечно малая и бесконечно болезненная. Когда он
пытался внимательней прислушаться к себе, ощущение исчезло, когда же начинал
удивляться, что это ему привиделось такое, оно выступало вновь. Были минуты,
когда ему казалось, что эта неуловимая точка - вся его душа, внезапно пораженная
каким-то страшным и таинственным недугом.
Вольский осмотрелся кругом.
Канарейка на окне, в который уж раз пополоскавшись в воде, нахохлившись
сидела в своей клетке. Под фортепьяно, вытянув ноги и разинув пасть, лежал, едва
дыша, жирный Азорка.
Дверь в комнату Вандзи была открыта. Густав хотел было войти туда, но не
мог сделать ни шагу. Лишь теперь он понял, что значит быть брошенным в жертву
двум борющимся между собой силам, одна из которых в известные часы жизни грубо
толкает нас вперед, а другая безжалостно приковывает к месту.
Идя сюда, он воображал, что застанет их (ибо об одной Вандзе он и мечтать
не смел), воображал, что эти два симпатичные существа рассеют тучи, которые
неведомо почему омрачили его душу, - и вот не застал их.
Демон печали торжествовал.
Густав вынул часы; с того времени, как он вошел в гостиную, прошло едва
десять минут.
- Скоро вернутся! - шепнул он и одновременно подумал: "Как ужасно было бы
никогда уже не увидеть Вандзю! "
Никогда! .. Никогда! ..
И в этот миг им овладела неопределенная грусть, беспредметный страх,
беспричинное отчаяние, которые - увы! - так хорошо знакомы людям с больными
нервами, но которые ужаснули никогда прежде не болевшего Густава.
- Это все из-за жары! - шепнул он снова и вдруг страшно удивился, что по
сей день еще никогда не думал о своем будущем. Не думал - он, возлюбленное дитя
богача, он, которым восхищались все его товарищи художники, он, юноша, полный
сил и здоровья!
А кто же имеет больше прав возможно долее пользоваться веселым пиром
жизни, ежели не такие, как он и подобные ему?
В этот миг ему показалось, что глазами души он видит вдруг выросшую
непреодолимую стену, у которой кончаются пути всего сущего.
- Это из-за жары!
Он подошел к столу, где лежали его рисунки. Взял один листок... Лицо
Вандзи... Он отодвинул листок, взял другой. Несколько серн среди мрачного
леса... Другой листок... Множество голов, мужских, женских, евреев, клоунов,
ксендзов, уличных мальчишек; множество лиц, смеющихся, скорбных, насмешливых...
Он дал им эту мертвенную жизнь, он воззвал их к этому неполному существованию,
он создал эти формы бездушные и настойчиво домогающиеся души, он их так жестоко
обидел! ..
- А разве моя жизнь не такая же иллюзия? - убеждал он себя и перевернул
страничку.
На этот раз он наткнулся на какой-то сентиментальный могильный памятник:
сломанная колонна, торчащая среди плюща, роз и кипарисов.
- Все это из-за жары! - вздохнул он, откладывая папку, и отошел к окну.
Стрелка барометра указывала на проливной дождь.
- Все еще не возвращаются! - шепнул Густав.
Он взглянул на улицу: она была пуста. Ни ветерка. Ни один листок не
шевелился на дереве. Птицы молчали, прячась от зноя, а быть может, чувствуя
надвигающуюся грозу.
Вольский взглянул на небо... На западе клубились тяжелые черные тучи с
белесыми краями.
Напротив виднелась лачуга Гоффа. В одном из открытых окон оранжевого
домика висела простыня, по участку ходило несколько человек.
Вольский видел их, но расстояние не позволяло ему их узнать. Ему пришло в
голову, что Гофф беден (а может, и болен? ), что эти люди измеряют участок, что
на его глазах свершается преступление, которого он не понимал, но которое
чувствовал.
- Что мне до этих людей? - шепнул он, глядя на меряющих землю людей, хотя
чувствовал, что это его касается.
Он многое дал бы за бинокль в этот миг, ибо какой-то мощный внутренний
голос повелевал ему идти туда и взглянуть в глаза людям, которые мерили
одичавший участок.
И тут, впервые в жизни, он испытал приступ сердцебиения. Он отскочил от
окна и хотел было бежать в лачугу Гоффа, но опомнился.
- Это все из-за жары! - сказал он. - Завтра на сессии я, безусловно,
изложу дело Гоффа или, наконец, возьму на себя заботы о нем... Завтра! ..
И, сказав слово: завтра! - он почувствовал, как волосы у него на голове
поднимаются дыбом.
Сверкнула молния, и протяжный гром раздался на западе. Вольский прикрыл
окно и, невыразимо утомленный, упал в кресло - то самое, которое вчера занимала
Вандзя.
Голова его горела, в жилах молотом стучала кровь, наконец им овладел
болезненный сон наяву.
Ему казалось (вот ведь забавная история), что он - это Зенон, который
вызвал на дуэль нотариуса, и стоит со своим противником у барьера.
Вокруг он видел деревья и улыбающихся свидетелей, которые шептались между
собой, что дело кончится ничем и что противники стреляются только для формы.
Потом ему мерещилось, что нотариус тоже улыбается и целит куда-то в
сторону, а потом... раздался удар грома, и с величайшим удивлением он обнаружил,
что небо и ветви деревьев простираются прямо против его лица, а секунданты,
которые стояли рядом, теперь стоят над ним...
"Я упал! .. - подумал он. - Неужто я ранен? "
Он видел, как секунданты наклоняются над ним, но вместе с тем чувствовал,
что расстояние все увеличивается. Он увидел полное ужаса лицо Вандзи и подумал,
что девочка в этот миг заглядывает в невероятно глубокий колодец, в который сам
он быстро погружается.
"Что же это значит? "
Постепенно видение Ванды растаяло во мгле, а вместо этого ему почудился
отчаянный крик его дяди:
- Убит... Мой Густав убит! ..
Именно в этот миг он почувствовал, что вот-вот ему откроется тайна этого
странного состояния. Но это был последний проблеск сознания, после которого им
овладели беспамятство и тьма.
Очнулся он с каплями холодного пота на лице.
- Гренадерский сон, не видать мне царствия небесного, прямо-таки
гренадерский сон! - восклицал стоящий перед ним пан Клеменс. - Дождь льет как из
ведра, гром гремит так, что дом содрогается, а он как ни в чем не бывало
покоится в объятиях Морфея!
- Давно вернулись? - спросил Вольский, забывая о всех мрачных видениях.
- Вот только что! Как с неба упали, вместе с дождем. Вандзя еще не
переоделась. Мы были у крестной матери, да и компаньонку уже нашли, - тараторил
веселый дедушка.
Густав вдруг что-то вспомнил.
- Как дело Зенона с нотариусом? - спросил он.
- Уже помирились. Завтра оба будут на заседании, нотариус с проектом
ссудной кассы, а Зенон со своим меморандумом о пауперизме.
Тут Вольскому вспомнились его галлюцинации и тревоги, и он чуть не
прыснул, но в эту минуту вошла Вандзя, и он только... покраснел.
Между тем на дворе наступила ночь, разыгралась гроза, а в лачуге...
Но войдем туда.
В каморке Гоффа, среди клубов табачного дыма и испарений дрянной водки, мы
видим четыре мужские фигуры.
Самая важная из них в этом собрании - уже известный нам ростовщик
Лаврентий, как всегда замаскированный очками, как всегда застегнутый до самого
горла и деревянно спокойный. Он медленно прохаживается по тесной комнате и
грызет ногти.
Вторым был Гофф. Он сгорбился на своей постели, упершись руками в колени и
уставившись неведомо куда и на что. Казалось, что громы и молнии уже не
существуют для этой засыпающей души.
Два их товарища были просто оборванцы, каких ежедневно можно встретить во
всех кабаках, участках и в сенях судов. Они принадлежали к прослойке, которая
дает обществу в лучшем случае подпольных адвокатов, мелких посредников и
шарманщиков, в худшем - воров, и во всяком случае лишенных и тени совести пьяниц
и дармоедов.
Этих людей привел пан Лаврентий, чтобы они подписались под купчей на
жалкую резиденцию Гоффа.
В другой комнате, покрытая дырявым одеялом, исхудавшая, как скелет, и
желтая, как воск, лежала за ширмой Констанция. Возле нее, завернутая в лохмотья,
спала больная Элюня, а в ногах у нее на поломанном стуле сидела старая нищенка с
трясущейся головой и шептала молитвы.
Обернутая льняным лоскутом погребальная свеча и черное распятие на столе -
все это вместе создавало картину, при виде которой, казалось, должны бы
заплакать и мертвые стены.
Между тем общество в соседней комнате развлекалось.
- Эх, наше холостяцкое! - восклицал, поднимая стакан, господин, которого
называли Гжибовичем, обращаясь к другому, именующемуся Радзишеком.
- Такой ты холостяк, как твоя жена девственница! - ответил другой,
опрокидывая стакан в глотку.
- По правде сказать, - изрек, подумав немного, Гжибович, - надо бы сперва
выпить за здоровье нашего хозяина... Разрешите? - прибавил он с оттенком
робости.
- Кончайте скорей! - отвечал ростовщик и отвернулся к столу, на котором
лежала бумага и другие письменные принадлежности.
- Ну что, куриные твои мозги, осадил тебя хозяин? А не лезь в другой раз,
- сказал своему товарищу Радзишек.
- Эх, водка как водка, обыкновенная сивуха - только и всего! .. Но вот
колбаса до черта хороша!
- Высший сорт! - объяснил Радзишек.
- Правда ли, сударь, - спросил Гжибович Лаврентия, - что некоторые колбасы
делаются из свиней, откормленных трупами?
- Кончайте, - буркнул ростовщик.
- Спрашивает, а сам не знает, что уже раза три отведал своей материпокойницы,
- ответил Раздишек.
- И-и-их! Посмотрите на этого барина! Будто его не видели на свалке, как
он на черепках валялся, подошвой прикрывался! - вознегодовал Гжибович.
- Молчи, дубина, а не то скажу слово, и так в тебя гром ударит, что сразу
с копыт долой!
- Не кощунствуй! - вмешался Лаврентий.
- Он еще будет громы призывать, не слышит, холера, что на дворе творится!
- дополнил Гжибович, указывая на окно, за которым непрестанно сверкали молнии.
В дверях появилось морщинистое лицо нищей.
- Сударь, - шепнула она Лаврентию, - больная требует духовника.
- Сейчас некогда, после!
- А ну как помрет?
- Пусть читает символы веры, надежды и любви с надлежащей скорбью о
грехах, это будет для нее все равно что исповедь! - ответил Лаврентий.
Казалось, молния, пронзившая в этот момент черный свод туч, разразит
негодяя, но она миновала его и ударила в сухое дерево. Гром небесный,
предназначенный для его головы, еще дремал во всемогущей деснице.
- Молния ударила в дерево! - шепнул бледный Гжибович. - Закрой окно, ты,
дубина!
- Черта с два его закроешь, когда его все перекосило, - ответил с гневом
Радзишек. - Не бойся! - прибавил он. - Уж чему быть, того не миновать, хоть тебя
на все запоры в Павяке{199} запри...
- Садитесь и пишите! - приказал Лаврентий. - А вы, господин Гофф, слушайте
внимательно.
Гофф молчал, застыв в прежней позе.
- Господин Гофф! - повторил ростовщик.
Старик не шелохнулся.
- Сударь, эй, сударь! .. - заорал ему на ухо Радзишек, дернув его за руку.
- Вернитесь-ка в свой номер, договор писать будем! ..
- Слушаю! - ответил Гофф и вновь впал в задумчивость.
Два оборванца уселись за стол и взяли в руки перья.
- Что это там так стучит! - шепнул Гжибович, прислушиваясь к грохоту,
доносившемуся с другой стороны дома.
- Наверно, ставни пооткрывало, вот они и стучат от ветра! - ответил
невозмутимый Радзишек.
Снаружи на мгновение утихло, и вдруг снова ударил гром, да так близко, что
задрожал весь дом, а в трубе посыпался щебень.
- Вот еще наказанье божье с этой грозой! - ворчал испуганный Гжибович,
придерживая бумагу, которая вырывалась из-под его руки.
- Ишь какой стал нежный, точно баба... поглядите только на него! - гневно
крикнул Радзишек. - Ты думай о том, как бы кусок хлеба спроворить, а не о громах
и молниях, да хоть бы в тебя и ударило...
- Пишите! - прервал ростовщик.
- "Составлено в доме гражданина Фридерика Гоффа, номер..." Ну, вы уж сами
знаете, как это пишется, - диктовал Лаврентий.
Нищенка вторично появилась в дверях.
- Сударь, - сказала она Лаврентию, - видно, она кончается...
- Зажги свечу, дай ей в руки и читай молитвы... Я занят! .. - ответил
ростовщик.
Старуха ушла. Два оборванца, написав заголовок, ждали продолжения.
- "Между господином Фридериком Гоффом, гражданином, с одной стороны, и
господином Лаврентием... капиталистом, с другой, заключен следующий договор", -
диктовал Лаврентий.
- "Когда глаза мои будут затуманены приходом смерти, Иисусе милосердный,
смилуйся надо мной! .." - говорила в соседней комнате повышенным дрожащим
голосом нищенка.
- Смилуйся надо мной! .. - повторила Констанция.
Звенели оконные стекла, дом дрожал, из его нежилой половины доносились
какие-то взвизги, неясные звуки, а ростовщик все диктовал:
- "Параграф первый. Господин Фридерик Гофф, владелец недвижимости за
номером... по улице... состоящей из участка, насчитывающего три тысячи
квадратных локтя поверхности, жилого дома, заборов и пруда, передает оную
недвижимость господину Лаврентию... капиталисту, за сумму в тысячу рублей
серебром, добровольно назначенную..."
- "Когда бледный и холодеющий лик мой будет пронизывать сердце зрящих его
жалостью и страхом, Иисусе милосердный, смилуйся надо мной! .." - говорила
нищенка.
- Смилуйся надо мной! - едва слышным голосом повторила Констанция.
Из всех видимых точек горизонта извергались ручьи ослепительного света;
казалось, что земля колеблется, что обрушивается небесный свод, но ростовщик не
обращал на это внимания. Спокойным, мерным голосом он диктовал:
- "Параграф третий. Господину Лаврентию причитается получить с оного
господина Фридерика Гоффа, на основании частных расписок, собственноручно
подписанных вышепоименованным Фридериком Гоффом, девятьсот восемьдесят рублей
серебром, каковая сумма будет зачтена в счет уплаты, при одновременном возврате
расписок. Остальную же сумму, то есть двадцать рублей серебром, господин
Лаврентий обязуется уплатить наличными".
- "Когда мысль моя, потрясенная страшным видением смерти, повергнется в
ужас и обессилеет в борьбе с властителем ада, который будет тщиться лишить меня
веры в твое, господи, милосердие и повергнуть меня в отчаяние, - Иисусе
милосердный, смилуйся надо мной! " - говорила старуха.
Голос Констанции уже умолк.
- "Параграф четвертый. Покупатель вступает в фактическое и законное
владение с момента подписания настоящего договора", - продолжал пан Лаврентий.
- Сударь! - шепнула с порога женщина. - Она кончилась! .. Может, вы
поднесли бы мне за труды? ..
- Одну минуточку! - ответил Лаврентий и стал быстро диктовать окончание.
Когда его помощники кончили писать, он подошел к Гоффу, крепко сжал его
руку и, подведя к столу, сказал:
- Подписывайте!
Гофф подписал.
- А теперь здесь...
Гофф подписал еще раз.
- Теперь свидетели: пан Радзишек, пан Гжибович!
Свидетели украсили оба листа своими уважаемыми именами.
Один из листов ростовщик быстро просмотрел, промокнул и, тщательно сложив,
спрятал в боковой карман. Только тогда он сказал:
- Господин Гофф, наша дорогая Костуся отдала душу богу.
- Что? .. - спросил старик.
- Ваша дочь умерла! - повторил Лаврентий.
Старик спокойно вышел в другую комнату, посмотрел на неостывшее еще тело
и, взяв в руки спящую Элюню, вернулся с нею на свою кровать.
Вскоре ростовщик, его помощники и нищенка покинули дом несчастного.
Они были уже в сенях, когда из комнаты Гоффа до них донесся дрожащий, но
спокойный голос старика, который говорил:
- Пойдем тпруа, Элюня, пойдем тпруа! ..
Поздно ночью, когда гроза уже утихла и засияла луна, слегка прикрытое в
комнате Констанции окно растворилось, и в нем появился какой-то мужчина.
- Костка! Костка! Костуся! .. - приглушенным голосом говорил пришелец.
Молчание.
- Ну-ну! Будет прикидываться, дуреха. Гони монету, хоть сколько-нибудь, а
то я уже два дня не евши.
Молчание.
Человек переступил через подоконник и приблизился к покойнице.
- Глядите, люди добрые! - воскликнул он мгновение спустя. - Да она не на
шутку пары отдала! .. Фью! Фью! .. Холодная, что твоя льдина... Покажи-ка пульс!
Ишь, верная женка, до гробовой доски мое обручальное кольцо сохранила... Дай-ка
его сюда, сиротинка! Тебе оно уже не нужно, второй раз мужика получить не
удастся! ..
С этими словами он снял с руки трупа обручальное кольцо и медленно,
спотыкаясь, вошел в комнату Гоффа.
Старик неподвижно сидел на своей постели и держал на коленях беспокойно
дышащую Элюню.
- Дед, а дед! - заговорил преступник. - Что это? Моя-то и в самом деле
ноги протянула? ..
- Пойдем тпруа, Элюня! .. Пойдем тпруа! .. - прошептал старик.
- Фью! Фью! - свистнул негодяй. - Он уж, видно, вовсе спятил! Надо
утекать! ..
И он вылез в то же окно. В лачуге остались лишь труп да помешанный,
нянчивший на руках больное дитя.
Чаша гнева божия была полна до краев.
* Глава одиннадцатая
Дядюшка и племянник
Пан Гвоздицкий, дядюшка Густава, был финансистом и ипохондриком.
Он никому не делал визитов, никого не принимал, и можно было даже
полагать, что старался заводить как можно меньше знакомств и возбуждать как
можно меньше толков.
Из семи комнат своей элегантной квартиры он выбрал маленький, с отдельным
выходом кабинет, расположенный окнами во двор, и там проводил целые дни, когда
бывал дома.
Тем не менее кабинет этот редко видел его в своих стенах, что отнюдь не
удивляло и не смущало прислугу, которая вовремя получала свое довольно высокое
жалованье и знала, что у хозяина множество дел.
Неохотно показывался Гвоздицкий и на улице, если же обстоятельства
вынуждали его к этому, то не ходил пешком, а ездил в закрытом экипаже. Если к
этому прибавить, что в театрах он не бывал, Саксонский сад знал весьма
поверхностно, а Ботанический лишь понаслышке, то мы будем иметь ясное
представление о том образе жизни, который вел этот человек, вращающийся
исключительно в кругу финансовых интересов.
Никто, однако, не может укрыться от глаз ближнего, не укрылся от них и
Гвоздицкий. Торговые сферы знали его прекрасно, может быть даже лучше, чем он
того желал, и, правду сказать, уважали чудака.
Было известно, что еще двадцать лет назад этот человек был беден и что
лишь благодаря неусыпным трудам, настойчивости, а быть может, и своему гению он
добился миллионного состояния.
Известно было далее, что он был чрезвычайно последователен и верен своему
слову, хотя наряду с этим пускался иногда в азартные спекуляции, которые всегда
заканчивались благополучно. И, наконец, все знали - и это, по-видимому, было
важнее всего, - что, когда у него спрашивали совета, он или вовсе не давал его,
или уж давал хороший, а кроме того, что в случаях нужды помогал негласно, но
существенно.
Короче говоря, с Гвоздицким никто не дружил, однако все его ценили, а
многие и опасались: ходили глухие слухи, что этот человек был величайшим
мастером в искусстве преследования своих врагов.
Старый лакей финансиста утверждал, что его барин создан был для
монашеского ордена камедулов{204} и если не вступил в него, то лишь потому, что
у него есть племянник Густав, которого он любит до безумия.
Если Гвоздицкий, несмотря на свои преклонные годы, покупал и продавал
имения, дома, хлеб, лес и тысячи других вещей, то делал это лишь затем, чтобы
оставить Густаву как можно большее состояние.
Если, несмотря на врожденное влечение к простому образу жизни, он снимал
роскошную квартиру, держал многочисленную прислугу, то делал это в предвидении
того, что Густав вот-вот бросит обучаться искусству и приедет домой.
Но юноша работал с увлечением и не думал о возвращении, дядюшка же
тосковал, но молчал, посылая ему деньги и заклиная именем покойней матери и
родственной любовью жить как можно шире, брать у него сколько угодно денег, но
избегать долгов.
Наконец Густав вернулся и, едва переступив порог, первым делом должен был
привести в чувство дядюшку, который при виде его упал в обморок. Придя в
сознание, финансист поцеловал юношу в голову, спросил, не нуждается ли он в
деньгах, и полчаса спустя уехал заканчивать одно дело, на котором опять
заработал десятка полтора тысяч.
В четверг после описанной выше бурной ночи, около одиннадцати часов утра,
Густав вошел в кабинет дядюшки, которого застал над бумагами и планами.
Гвоздицкий был не один: у дверей стоял какой-то субъект, с которого
Густаву тотчас захотелось написать портрет подпольного адвоката.
- Я не помешаю? - спросил Густав, заметив, что его приход прервал
разговор.
- Боже упаси! - ответил Гвоздицкий. - Посиди минутку, сейчас я буду к
твоим услугам.
И он снова обернулся к стоящему у порога субъекту.
- Налоги, разумеется, не уплачены?
- Само собой, сударь! - ответил субъект.
- Нужно узнать сумму и тотчас заплатить, - говорил финансист. - Надо также
нанять людей для разборки дома и нивеллировки участка... А это - на похороны! ..
И он подал незнакомцу тридцать рублей.
- Слушаю, сударь. А как же будет с ним? - спросил субъект, делая ударение
на последнем слове.
- Ну, как? .. Это же совершенная руина, надо подумать о помещении его в
богадельню. А пока накормить, приодеть немного, а прежде всего выкупать, он,
наверно, уже с год не мылся... - ответил Гвоздицкий.
- Простите, сударь, а как с ребенком?
- Ребенка, Гжибович, ты сейчас же отдашь в приют. Он, кажется, болен, и
его ни минуты нельзя оставить в этой сырости. Вот записка!
Субъект взял записку и, отвешивая униженные поклоны, исчез за дверью.
Страшное и странное явление! У Густава, слушавшего этот разговор, снова
болезненно забилось сердце, но, не желая пугать дядюшку и вместе с тем стремясь
рассеять тяжелые мысли, он спросил.
- Что это за планы вы рассматриваете, дядюшка?
- Халупу ставим, дитя мое.
- Себе?
- Тебе.
- О дядюшка! - воскликнул художник. - Право, я не стою стольких
благодеяний! ..
Гвоздицкий зорко глянул ему в глаза, но, увидев в них слезы, отвернулся и
буркнул:
- Э, плакса ты! ..
И вышел в зал. Вольский последовал за ним.
Нескольких секунд достаточно было, чтобы успокоить этих сильных людей,
хотя у одного из них началась сердечная болезнь вчера, а у другого - уже
двадцать пять лет назад.
- У меня к тебе просьба, дорогой дядюшка, - начал Густав.
- Слушаю тебя.
- Есть тут в городе кружок честных чудаков, совещающихся о том, как бы им
осчастливить человечество. Так вот, не согласишься ли ты с ними познакомиться?
- Нет.
- А почему? - спросил Вольский, глядя ему в глаза.
- Потому что я не принадлежу к добрым чудакам и не собираюсь осчастливить
человечество.
- Ты там очень пригодился бы, дядюшка, поверь.
- Ничего не выйдет! - решительно ответил Гвоздицкий.
- Тогда ты, может быть, согласишься по крайней мере сделать визит старому
Пелуновичу?
- Я уже сказал тебе, что сделаю, но через год.
- Но почему не теперь? - настаивал Густав.
Дядюшка принялся грызть ногти, что всегда означало у него неудовольствие,
потом сказал:
- Дитя мое! Дела, которые я веду, не позволяют мне разыгрывать светского
человека, поэтому я не завожу знакомства. За какой-нибудь год я закончу дела,
изыму свои капиталы и тогда буду к твоим услугам...
Вольский понял, что этот предмет можно считать исчерпанным; он переменил
разговор и небрежно спросил:
- Скажи-ка, дядюшка, в самом ли деле велико твое состояние?
Гвоздицкий задумался и сказал:
- Говоря между нами, не знаю; но все же мне кажется, что несколько
миллионов у тебя есть.
- То есть как это понимать - у меня?
- Так и понимать, что у тебя, как мне еще это сказать?
- А у тебя, дядюшка, что?
- У меня? Ты.
В прихожей раздался звонок, и минуту спустя лакей доложил:
- Пан Домбровский.
В зал вошел молодой, красивый человек, все повадки которого обличали
помещика.
Густав бросился ему навстречу и, представив его дядюшке как своего старого
друга, сказал:
- Разрешите мне, господа, принимая во внимание, что у дядюшки как у
человека делового никогда нет времени, сразу приступить к делу.
- Просим! - сказал Гвоздицкий.
Вновь прибывший смутился.
- Дорогой дядюшка! - продолжал Густав. - У Домбровского сгорела усадьба, и
он нуждается в деньгах...
- Гуцек! - укоризненно воскликнул гость.
- Сколько? - спросил дядюшка.
- Около пятидесяти тысяч...
- Ты меня ставишь в неловкое положение, - шептал гость.
- Когда? - снова спросил дядюшка.
- Да хоть сейчас, - ответил, смеясь, Вольский.
- В два часа буду готов к вашим услугам, - сказал гостю Гвоздицкий и
встал, намереваясь выйти.
- Сударь! - воскликнул растроганный гость. - Я вам чрезвычайно обязан...
но... на каких же условиях...
- Ты что, собираешься нам проценты платить? - весело спросил Густав.
- Но, Гуцек, не могу же я...
- Что это, Густав! - не менее весело сказал Гвоздицкий. - Неужели ты
хочешь сделать своему другу подарок, которого он не сможет принять?
И, обращаясь к Домбровскому, он прибавил:
- Срок возвращения и обеспечение зависят от вас, проценты - от нас; так
вот мы требуем шесть процентов в год.
И, не слушая ответа растроганного шляхтича, он пожал ему руку.
Целый час провел Домбровский у художника, то и дело набрасываясь на него с
поцелуями, восхищаясь дядюшкой и описывая радость своей матери и всей семьи.
Наконец он покинул дом благословенного финансиста, а Вольский отправился к
дядюшке.
Он застал его прогуливающимся по кабинету и бросился ему на шею.
- Добрый! Благородный! .. Бесценный дядюшка! .. - с увлечением восклицал
художник. - Ты выручил человека из страшной беды! ..
- Ах, ты все еще об этом займе? .. Что ж ты хочешь, я должен был ему
помочь, во-первых, потому, что ты этого хотел, во-вторых, этот юноша до сих пор
не влезал в долги.
- Откуда ты это знаешь, дядюшка?
- О, я знаю
...Закладка в соц.сетях
