Жанр: Драма
Дворец и лачуга
Болеслав Прус
Дворец и лачуга
Перевод с польского Е.Усиевич. Примечания E.Цыбенко
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
* Глава первая,
в которой читатель знакомится с большой трубкой в не слишком больших палатах
Есть острова средь моря, есть оазисы средь пустынь, и есть тихие районы
средь шумного города.
Такие безлюдья иногда расположены рядом с главными улицами, иногда
составляют как бы их продолжение. Чтобы найти их, достаточно свернуть с какойнибудь
главной артерии движения и грохота - направо или налево. И уже через
несколько минут гладкий асфальтовый тротуар становится неровной мостовой,
мостовая превращается в пыльную дорогу, городской водосток в тропинку или
придорожный ров.
Многоэтажные дома уступают место желтым, розовым, оранжевым и темным
домикам, крытым обветшавшей дранкой, или заборам из старых досок. Еще дальше
можно увидеть пошатнувшиеся от старости голубятни, колодцы с журавлями,
доисторические масляные фонари, грядки капустных головок и деревья, силящиеся
покрыться листвой и давать плоды.
В таких районах толстяк, едущий на обшарпанном извозчике, держится
миллионером, осматривающим продающиеся земельные участки, а фельдшерский ученик
в зеленом галстуке и отглаженной шляпе норовит сойти за банковского служащего.
Здесь молодые женщины не улыбаются мимолетно на ходу, так как некому восхищаться
их белыми зубами; мужчины тащатся как черепахи, ежеминутно готовые остановиться
и глазеть даже на худую клячу с острой спиной, которая, прикрыв глаза,
меланхолически щиплет чахоточную травку.
Вокруг этой пустыни возвышаются высокие фабричные трубы, черные или
вишнево-красные крыши и острые башни костелов; вокруг кипит жизнь, слышен гомон
людских голосов, грохот телег, колокольный звон или свист паровозов. Но здесь
тишина. Сюда редко заглядывает точильщик со своим издающим пронзительный визг
станком и еще реже шарманщик со своим астматическим инструментом. Ни один
баритон не ревет здесь: "Каменного угля! " - и ни один дискант не верещит: "Угля
самоварного! " - и лишь время от времени оборванный еврей из Поцеева бормочет
себе под нос: "Хандель, хандель! " - поскорей удирая в более цивилизованные
места.
Люди добрые живут здесь без церемоний. В будние дни, укрывшись за
заборами, доят своих коров, скликают поросят или выделывают на пользу ближним
гробы и бочки; в воскресенье же в цветных жилетках и ночных кофточках
усаживаются на лавках, поставленных вдоль домов, и переговариваются через садики
с соседями. Их дети между тем играют посреди улицы в палочки, обливают друг
друга водой или швыряют в редких прохожих камнями, в зависимости от
обстоятельств и настроения.
Вот в такой-то части города, среди разноцветных лачужек, покосившихся
сараев, неряшливо содержимых огородов и покрытых мусором площадей, возвышалось
бледно-зеленое трехэтажное здание, именуемое состоятельным хозяином и бедными
соседями - дворцом. Однако интересы истины заставляют нас признаться, что этот
дворец был самым обыкновенным каменным особняком с небольшим огородом и насосом
во дворе, с садом позади двора, шестью трубами и двумя громоотводами на крыше, с
двумя огромными камнями по сторонам ворот и гипсовым изображением бараньей
головы над воротами.
Вот и все, что можно сказать о "дворце", где сквозь два открытые в
бельэтаже окна прохожий мог наблюдать такую сцену:
- Вандзя! Вандзюня! .. Вандочка! .. - с перерывами звал басистый голос,
выдающий сильную усталость.
Одновременно в комнате мелькнула лысина, затем желтые нанковые панталоны,
за ними пара цветных носков и раздался глухой грохот, словно от падения.
- Вандзюня-а-а! - повторил голос с такой странной интонацией, будто на
издающем его горле пробовали крепость веревок.
- Слушаю, дедушка! - ответил из глубины квартиры девичий голосок.
Лысина, нанковые панталоны и цветные носки снова несколько раз мелькнули в
окне, после чего снова раздался грохот.
- Дай-ка мне, котик, четверг! - простонало лицо, именуемое дедушкой.
- А табак у вас, дедушка, есть?
На этот раз нанковые панталоны и носки образовали в окне фигуру, похожую
на вилы, после чего последовало падение, более тяжелое, чем раньше.
- А... здорово! Янек, Янек! .. налей-ка воды в душ! .. А, чтоб тебе, какая
ты рассеянная, Вандочка!
- Почему, дедушка? - спросила девочка.
- Как же почему? Я велел четверг, а ты принесла пятницу. Четверг же
вишневый с заостренным янтарем! Как не стыдно! О-о-о! Здорово!
- Да, да, вам, дедушка, кажется, что здорово, а я вечно боюсь, как бы чего
худого не случилось... Такой толстый, а так кувыркаетесь!
- Толстый, говоришь? Ну, раз я такой толстый, так берись же ты, тонкая, за
кольца и валяй! ..
- Ну, дедушка! ..
- Валяй, говорю! ..
- Но, дедушка... мое платье!
- Валяй, ты тоненькая, валяй! ..
После этих слов в окне мелькнули золотистые локоны, за ними башмачки,
раздались два взрыва смеха - басом и сопрано, затем беготня и... тишина. Лишь
несколько минут спустя в окне показалась огромная пенковая трубка, водруженная
на невероятно длинный чубук, а за ними узорчатый шлафрок, шапочка с золотой
кистью и лицо, цветом и очертаниями напоминающее редиску небывалых размеров. Еще
мгновение, и все эти детали, принадлежащие, по-видимому, одному владельцу,
исчезли в густом тумане благовонного дыма.
- Вандзя! .. Вандочка! .. - начал снова румяный старичок.
- Слушаю, дедушка!
Легкое дуновение разорвало клубы дыма, среди которых, как в облаке,
появилось белое и румяное личико, большие сапфировые глаза и золотистые кольца
волос пятнадцатилетней девочки.
Одновременно из-за заборов вышел на улицу высокий, согбенный старик в
длинном сюртуке и в большой теплой шапке и, опираясь на палку с загнутым концом,
медленно пошел по той стороне дороги, что примыкала к особняку.
- А, шалунья, а, негодница! .. - говорил сидящий в окне обладатель
пенковой трубки, - так ты дедушку толстяком обзываешь, а? Проси сейчас прощения!
- Ну, прошу прощения, дедушка, пожалуйста, прости, только... дедушка даст
канарейке семени?
- Дам, только поцелуй...
Раздался звук поцелуя.
- А гороху голубкам дедушка даст?
- Дам, только поцелуй.
Раздался второй и третий поцелуй, и оба столь громкие, что старый прохожий
даже приостановился, прислушиваясь, под самым окном.
- А гречневой крупы моим курочкам дедушка даст? Даст?
- Отчего не дать? Только поцелуй...
- Курам, - шепнул старик на улице. - У Костуси были куры, но подохли! ..
- А сливок Азорке дедушка позволит дать?
- О! Это уж прихоти! .. - возмутился дедушка. - Вот уж этого не дам, не
дам!
- Дай, дедушка, сливок Азорке, - просила девочка, обнимая руками его шею.
- Моя Элюня, мое дитятко, уже так давно не пила сливок! - прошептал старик
под окном.
- Дай, дедушка, Азорке... он так плохо выглядит! - кричала девочка, все
крепче обнимая и все крепче целуя дедушку, который отбивался, размахивал чубуком
и вообще притворялся страшно возмущенным.
- Моя Элюня... такая маленькая... так плохо выглядит и кашляет, -
пробормотал старик на улице.
И в тот же момент почувствовал, как что-то упало ему на голову: он поднял
руку и обнаружил на своей шапке огромную, еще горячую пенковую трубку.
- Спасите! - закричал дедушка из бельэтажа, - пропала моя трубка!
И высунулся из окна столь энергично, словно намерен был вместе с вишневым
чубуком, узорчатым шлафроком и вышитой шапочкой разбиться о ту же мостовую, на
которую низринулась его любимая вещь.
- Здесь трубка, здесь! - отозвался старик снизу, показывая неповрежденную
трубку.
- Моя трубка цела! .. Вандзя! .. Смотри, жива и здорова... упала и не
разбилась! Этот господин так любезен; Вандзя, пригласи господина, приведи
господина с моей трубкой, - говорил с лихорадочной поспешностью проворный
старичок.
Девочка быстро сбежала вниз и, сопровождая каждое слово книксенами,
пригласила незнакомца наверх.
- Это пустяки! .. Пустяки... - шептал смущенный старик. - Очень приятно...
Не за что!
- Вандзюлька! Вандочка! Не пускай господина, зови к нам; а если сам не
пойдет, принеси его! - командовал из окна порывистый дедушка.
Трудно было сопротивляться столь решительно сформулированному приглашению;
не удивительно, что бедный старик и миленькая девочка, обменявшись еще
несколькими поклонами, вошли наконец в ворота.
Убедившись, что его желание исполнено, дедушка отступил от окна и вошел в
зал, чтобы принять там гостя с надлежащими почестями.
В первый момент он сел в кресло, однако оно ему, видимо, показалось
неудобным, ибо он тотчас перебрался на диван, с него на стул, а посидев на нем
секунды три - снова вернулся в комнату, где были открыты окна.
Глядя на эти эволюции, самый незоркий наблюдатель мог бы без труда
обнаружить, что у круглого, румяного и непоседливого старичка весьма короткие
ноги и что заостренный янтарь вишневого чубука гораздо дальше отстоит от земли,
чем лысая голова и вышитая шапочка подвижного курильщика.
Дверь зала скрипнула, и в ней показался гость в сопровождении Вандзи,
которая перебрасывала с ладошки на ладошку еще горячую трубку и дула на нее,
строя забавные гримаски. Пришедший старик приостановился в дверях, застенчиво
оглянул квартиру и, увидев в боковых дверях край узорчатого шлафрока и изрядный
кусок вишневого чубука, неловко поклонился.
- Просим, просим! Спаситель, благодетель! - кричал пузатенький хозяин,
семеня навстречу гостю. - Моя почтеннейшая четверговая и погаснуть не успела! -
прибавил он, принимая из рук внучки огромную трубку и водружая ее на чубук,
который тотчас же принялся сосать.
Пришедший бедняк смущался все больше.
- Ах, правда, имею честь представиться. Это вот я, старый Клеменс
Пелунович, а это моя внучка, Ванда Цецилия Пелунович, - говорил дедушка, особо
подчеркивая фамилию девочки.
- А я Гофф, Фридерик Гофф, - ответил гость.
- Очень приятно! - говорил хозяин. - Прошу вас присесть. Вандзюня, посади
гостя в кресло.
И это поручение, с непрерывными приседаниями, было выполнено.
- Гей! Янек! Налей-ка там воды в душ. Вандзюлька, займи гостя. Чистая
совесть, любезный мой господин Гофф, душ и гимнастика - вот первейшие условия
счастья на земле. Простите, но я принужден на минуту выйти, так как слишком
взволнован: моя трубка упала вниз и даже не погасла! .. Янек! Воды!
Сказав это, старичок убежал в свою комнату и запер за собой дверь.
Одновременно с другой стороны туда вошел кто-то еще, вероятно Янек с требуемой
водой. В зале остались Вандзя и гость, беспокойно ерзающий в кресле.
- Вы, наверно, не из наших краев? - начала разговор девочка.
- Отчего же, я здешний, - ответил Гофф.
- Что? Что? - спрашивал дедушка из другой комнаты, откуда доносились
отзвуки гидравлических процедур.
- Этот господин говорит, что он из наших краев, - ответила девочка, на
полтона повышая голос. - И далеко вы, сударь, живете? - прибавила она.
- А вон там, по другую сторону улицы. Вон тот участок, что отсюда виден, а
на нем домик... это мои.
- Вон тот оранжевый?
- Да-да.
- Дедушка! Этот господин живет в том оранжевом домике, что виден из окна.
- Подумать только! - удивлялся в другой комнате дедушка.
- А пруд рядом тоже ваш?
- Мой.
- И рыбки там есть?
- Вот уж, право, не знаю! - ответил смущенный гость.
- Что? Что? Вандзюлька? - спросил дедушка.
- Этот господин говорит, дедушка, что не знает, есть ли рыбки в пруде.
- Смотри-ка! - воскликнул дедушка, продолжая свои водные упражнения.
Гость сидел как на иголках.
- Вам у нас скучно!
- Мне, собственно, некогда... то есть...
- Дедушка, господин хочет уйти!
- А ты не позволяй, не позволяй, дитя! Я сию минуту к вашим услугам. Вот и
я!
Одновременно таинственная дверь распахнулась, и на пороге появился
дедушка, еще более оживленный, чем раньше.
- Неужели вы, сударь, в самом деле хотите бежать?
- Я принужден... то есть... - ответил гость, поднимаясь с кресла.
- Быть того не может, чтобы вы ушли, не познакомившись с талантами моей
Вандзи. Вандзюня, берись за кольца и кувыркайся!
- Но, дедушка!
Лишь теперь Гофф заметил, что в соседней комнате прикреплены к потолку два
толстые шнура с большими кольцами, к которым дедушка насильно подвел внучку.
- Ну, Вандзюня... раз! два! .. Кувырк вперед!
Покраснев, как вишня, девчурка кувыркнулась вперед и хотела убежать, но
дед задержал ее новой командой:
- Кувырк назад! .. раз! два!
- Ах, бог мой! - улыбнулся Гофф, которого оригинальное семейство начинало
интересовать.
- А теперь я! - сказал дедушка, быстро сбрасывая шапочку и шлафрок и
хватаясь руками за кольца. - Вот как надо кувыркаться, вот как надо кувыркаться!
Раз! Два! Раз! Два!
- Боже мой, боже мой! .. - восклицал развеселившийся гость, глядя на
нового знакомого, который, кувыркаясь, становился похож на клубок разноцветных
ниток.
- О! Здорово! - вздохнул дедушка, тяжело становясь на пол и отирая пот со
лба. - Кровь, господин Гофф, следует разогревать и разгонять по всему телу, не
то... она свернется. Вандзюлька! Сыграй теперь гостю на рояле. Раз, два! Все,
что умеешь.
Доброе дитя, не медля ни минуты, принялось играть, а дедушка между тем
допрашивал гостя:
- Этот оранжевый домик, он ваш?
- Да, мой.
- А гимнастика у вас есть?
- Нет.
- У... это жаль! А душ у вас есть?
- Нет, нету.
- Жаль! Душ - это совершеннейшая машина под солнцем.
Гость вдруг выпрямился, глаза его сверкнули, на лице появилась краска.
- Самой совершенной машины еще нет, но она будет. Да, будет! Я двадцать
лет работаю над ней...
- Над душем? - спросил изумленный хозяин.
- Над машиной, которая заменит локомотивы, мельницы и... все... все! ..
Говоря это, он весь дрожал.
- Какая же это машина? - спросил дедушка, попятившись.
- Простая, почтеннейший, самая простая! Несколько колес и несколько
винтов... Чем крепче завинтить, тем быстрей она пойдет, тем больше сработает -
без воды, без угля... Это сокровище, почтеннейший... Это спасение человечества!
- И вы изобрели эту машину?
- Я... да, я! Ах... сколько я выстрадал, сколько я наработался, прежде чем
изобрел последнее колесо без оси. Но теперь уже изобрел.
- И машина работает?
- Еще нет, потому что части неточно пригнаны и недостает последнего
колеса. Но скоро... Еще несколько дней - и я отдам людям мое изобретение. Пусть
пользуются!
- Сударь! - сказал дедушка, снимая шапку. - Благодарю господа, что он
привел вас ко мне. Это огромное удовольствие думать, что человек, который спас
мою трубку, такой знаменитый изобретатель и работает ради общего блага.
- Я как раз хочу идти за колесиком! - прервал Гофф.
- Идите, сударь! Идите... и разрешите приветствовать вас в этом доме. Быть
может, я и мои друзья поможем вам в осуществлении ваших намерений.
Бедный гость был глубоко тронут и, взяв доброго дедушку за руку, со
слезами ответил:
- Да благословит вас бог за обещание. Сейчас мне ничего не надо, кроме
доброго слова. Люди называют меня сумасшедшим... так вот... Но когда я закончу
мою машину, окажите мне протекцию, господа... Ведь это не ради меня, я уже одной
ногой стою в могиле!
И, сильно потрясши руку хозяина, прибавил:
- Я должен идти за колесиком.
- Вандзюлька! - закричал дедушка играющей внучке. - Довольно! Попрощайся с
господином Гоффом. Господин Гофф великий изобретатель. Он идет за колесиком! ..
С этими словами и со всяческими знаками благоговейного уважения он
проводил до дверей своего гостя, который покинул его квартиру с лихорадочной
поспешностью, не оглядываясь и не отвечая на поклоны.
Но простодушный дедушка не обращал внимания на подобные мелочи, ибо в этот
момент его обычный энтузиазм достиг вершины.
- Сокровище! Чтобы мне так спасения души дождаться, я нашел сокровище!
Изобретатель удивительной машины, благодетель человечества в моем доме! Ну и
задам же я им на сессии перцу!
Майн либер Аугустин,
Без трубки мы грустим...
Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!
Распевая, старичок подобрал полы шлафрока и стал танцевать по залу, то
один, то вместе с внучкой, которая, привыкнув к таким взрывам, веселым
серебряным голоском вторила деду:
Майн либер Аугустин,
Без трубки мы грустим!
Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!
Дуэт вскоре превратился в трио и квартет, так как в это мгновение
канарейка, словно позавидовав пению девочки, принялась свистать во весь голос, и
одновременно в зал вбежала, правда, молодая еще, но очень жирная собачонка,
которая усилила общее веселье визгливым лаем и неуклюжими прыжками.
* Глава вторая,
предназначенная для развлечения дам, скучающих от безделья
Когда тридцать лет тому назад Фридерик Гофф привел в свой дом молодую
жену, там все было по-иному. Правда, как и теперь, на улице весной была грязь, а
летом пыль, но в огороде зеленели деревья и овощи, в коровнике мычали коровы, на
пруду плавали утки и гуси, а в одной половине нового дома с восхода и до захода
солнца раздавался стук молотков, скрежетание пил и столярных инструментов.
Теперь пруд высох, обратившись в болото; от веселого, опрятного огорода
остался лишь пустырь, а среди него несколько высохших деревьев. Хозяйственные
строения исчезли, в мастерской уже много лет не открывали трухлявых дверей и
рам, а дом покосился и врос в землю, которая поглощает не только людей.
У каждой раны на этом памятнике минувшего счастья была своя история.
Печную трубу два года назад разбило молнией, верхушка крыши прогнулась под
тяжестью последнего снега, а скат сломался под ногами скверного мальчишки,
который ловил здесь воробьев. Из полусорванных, трухлявых рам неизвестный
злоумышленник повытаскивал шпингалеты; штукатурку посередине стены пробил
головой какой-то пьяница, и он же, обидевшись на это, поразбивал затем и стекла
в окнах, замененные сейчас дощечками. И, наконец, так как почва со стороны сада
была мягче, дом весь накренился назад, раскорячился и выглядел так, словно
намерен был вот-вот перескочить на другую сторону немощеной улицы.
Более разрушенная и поэтому запертая половина дома похожа была на
мертвецкую, от которой жилые комнаты были отделены сквозными сенями.
Этих комнат было две, одна за другой и в каждой по два окна - с улицы и со
двора. В первой стояла печь, старый шкаф, кровать за ширмой, несколько стульев,
скамья и швейная машина; кроме того, у входных дверей висела кропильница с
распятием. Во второй комнате стоял топчан с постелью, сундук, хромоногий стол с
табуреткой, всякая металлическая и деревянная рухлядь загадочных очертаний,
токарный станок, на котором Гофф вот уже двадцать лет заканчивал свою машину, и,
наконец, старые стенные часы, медленно отбивающие свое: так-так-так-так...
В день, когда начинается наше повествование, около шести часов вечера три
человека сидели в первой комнате описанного нами дома: Гофф, его дочь Констанция
и ее девочка лет двух-трех, Элюня.
Разительно похожи были друг на друга девочка и мать. Те же светлые волосы,
те же большие серые впалые глаза, истощенные болезненные лица, наконец
одинаковое платье, изношенное и черное, которое мать носила уже несколько лет, а
дитя бессменно.
Больная женщина шила что-то на руках, больное дитя, сидя у открытого окна,
играло выброшенным колесиком машины, а старик монотонным голосом читал библию:
- "Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен,
справедлив и богобоязнен и удалялся от зла".
Старик умолк и глянул в окно. Зеленый тростник колыхался на болотце, от
дуновения ветра вздрагивали сухие ветки мертвых деревьев, а по небу медленно
ползли продолговатые белые облака.
Гофф продолжал:
- "И родились у него семь сыновей и три дочери".
На пустой участок опустилось несколько воробьев, которые искали между
камешками зерен и кричали: чирик! чирик! - на что лягушки из болота отвечали им:
ква-ква-ква! К этим звукам присоединилось доносящееся издали кудахтанье курицы,
сзывающей цыплят.
- "Сыновья его сходились, делая пиры, каждый в своем доме в свой день и
посылали и приглашали трех сестер своих есть и пить с ними".
Гофф отодвинул книгу, оперся головой на руку и пробормотал:
- У меня уже нет сыновей, а моя дочь...
- Отец! - шепнула бледная женщина, с тревогой глядя в лицо отца.
- Дочь и дитя, обе больные, голодные. Да, но где же мне взять? Ах! Беда!
- Бедя! - повторила играющая крошка.
"Так-так-так-так! " - бездумно поддакивали часы из другой комнаты.
Женщина опустила руки.
- Лучше всего быть воробьем, - бормотал старик. - Воробей улетает прочь от
пустых закромов, но человеку никуда не деться от своего несчастья... о нет!
Воробьята щебечут по целым дням, а мои дети кашляют... Нет, не справиться мне...
- Батюшка! Родной мой батюшка! Не говорите же так! Зачем себя мучить? -
умоляла дочь.
Старик махнул рукой.
- Что делать, когда дурные мысли сами лезут в голову?
- Батюшка, думайте о чем-нибудь другом. Такой хороший день, солнце
пригревает.
- Но наша печка уже давно холодна. Да и на завтра нет ничего.
- Есть еще рубль, батюшка. Поиграйте немного с Элей...
- Элюня больна, о боже! - вздохнул Гофф.
- О, ляля! О, ляля! - закричал ребенок, протягивая ручки за окно.
- Что она болтает? - воскликнул, смеясь, Гофф. - Вот так ляля... Ну-ну!
- Это не ляля, Элюня, это коза, - сказала мать.
- Козя, - повторила девочка.
Лицо старика прояснилось; он пересел со стула на скамью и взял ребенка на
руки, говоря:
- Зови ее, Элюня, зови так: козя, козя, бе-е!
- Козя, - повторило дитя, хлопая в ладошки.
- Козя... бе-бе! - кричал старик.
- Бе! - отвечала коза.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Гофф и снова заблеял.
Коза опять ответила.
- Скажи спасибо, Элюня, козе, что она отвечает, - вмешалась мать.
- Сибо, козя, сибо! - благодарила Элюня, подпрыгивая на руках восхищенного
деда.
- Попроси, Элюня, козю, чтобы она привела тебе козленка!
- Изленка, - повторило дитя.
Коза тряхнула хвостом, мотнула несколько раз бородой и ушла, а на ее место
прилетела стайка воробьев.
- А кысь! - крикнула Элюня.
- А кышь! - вторил дед.
- Скажи, Элюня: воробьи, - учила мать.
- Бобоби! - повторил ребенок.
Дед прямо-таки трясся от смеха; грусть на его лице и в его сердце
рассеялась.
- Ну, зови, Элюня: воробей! - говорил старик.
- Болебей!
- Что за ребенок! Что за ребенок! - восхищался дед.
- Попроси, Элюня, деда, чтоб отдал маме челнок, - вставила мать.
- Тельнот! - ответила Элюня.
- Какой челнок? - спросил старик.
- От моей машины, что вы, батюшка, собирались починить.
- Починить? Ну, значит, и починю.
- Батюшка, милый, пусть ее лучше слесарь починит, - умоляла дочь.
Старик помрачнел.
- Думаешь, я не сумею?
- Но...
- Ты думаешь, - продолжал он, все более сердясь, - что старый сумасшедший
уже ничего не может, кроме как возиться со своей глупой, как вы ее называете,
машиной?
- Разве я когда-нибудь так говорила?
- Бубу! - крикнула девочка.
Лицо старика снова прояснилось; увидев это, мать сказала:
- Проси, Элюня, деду, проси: дай, деда, дай...
- Дяй, деда, дяй! - повторила Элюня.
- Ха-ха-ха! - смеялся старик, отирая выступившие на глазах слезы, - так и
быть, отдам уж вам, отдам, раз "дяй"!
В глазах бедной женщины блеснула радость. Быть может, ей подумалось, что
починенная машина вернет здоровье ее ребенку и даст хлеб всем им.
- Где же челнок, батюшка?
- Сейчас принесу, - ответил Гофф и, посадив ребенка на скамью, вышел в
другую комнату.
- Сегодня господь бог к нам милостив, - шепнула женщина.
Минуту спустя старик вернулся и, отдавая челнок, сказал:
- Ты права, Костуся, это не моя работа. Уж лучше я примусь за свою машину,
а когда кончу ее...
На лице дочери появилось выражение тревожного ожидания. Старик заметил это
и продолжал:
- Ты опять думаешь, что я брежу? Но не бойся, теперь меня это уже не
раздражает, даже не задевает. Достаточно одного доброго слова, чтобы
вознаградить за все, а доброе слово мне сказали вон там, видишь, во дворце.
Теперь можете болтать, что вам угодно.
Он стал ходить по комнате.
- Обещал, что придет ко мне и окажет мне протекцию, пусть только я кончу!
А я кончу, о, кончу!
- Хоть бы пришел, - шепнула дочь.
- Кончу, - продолжал Гофф, - и скажу ему так: "Сударь, - скажу я, - я
должен вам кое-что сообщить. Мы, как вы видите, очень бедны... - Говоря это, он
поклонился. - Злые люди хотят отнять у нас этот участок и дом. Я спасал его,
пока у меня хватало сил, потому что это же приданое Элюни... Но теперь вы должны
мне помочь! "
Он говорил это с трудом, прерывающимся голосом, сильно жестикулируя. Глаза
его дико сверкали.
- "Господа! Я отдаю вам мою машину, спасение человечества, миллионы! Вы же
дайте мне за это... так, пустяки... Только не давайте моим сиротам умереть с
голоду".
Он обернулся к оробевшей дочери:
- Может, ты думаешь, что меня не выслушают? А? Ты это думаешь? .. Так ты
глупо думаешь! Говорю тебе, что нас золотом засыплют... У нас опять будут дом,
огород, коровы... Что? Не веришь?
- Верю, - тихим голосом ответила дочь.
- Дом, сад, коровы... Коровы и ежедневно молоко для тебя и для Элюни...
Может, ты не веришь?
- Верю, - опять ответила дочь.
- Дом, сад, покой и уважение от людей... О, покой! ..
"Так-так-так-так! " - флегматично поддакивали часы.
В это мгновение солнце заглянуло прямо в окно, и потоки света залили
убогую комнатку; одновременно с отдаленной костельной башни донесся колокольный
звон.
Старик очнулся.
- Что это?
Похоже было, что этот человек задумался над тяжким сновидением.
Колокольный звон, сперва тихий, то усиливался, то снова ослабевал, уходил,
возвращался, словно облетал все усадебки тихого района, и повсюду разносил
благословение и покой.
- "И ангел господень рече..." - шептала женщина, опускаясь на колени.
- Молись, дочь, за себя и за нашу Элюню, - сказал Гофф.
Сам он не стал на колени, так как был протестантом.
- "Богородице дево, радуйся, благословенная Мария, господь с тобой..."
- И за душу твоей матери и братьев.
Звук колокола стал сильней.
- "Рече же Мария: се аз раба господня..."
- И за всех людей бедных, как и мы, и за ненавидящих нас, - бормотал Гофф.
Казалось, что колокол застонал.
- "И бог бе слово..."
- И за о
...Закладка в соц.сетях
