Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...вязях, а в чем-то объединяющем их разрозненные
усилия.
Став постарше, войдя в своеобразную, кипучую стихию студенчества, он, быть
может, впервые
впал в другую крайность - в отчаяние перед беспредельностью жизни, перед ее
беззащитностью и всемогуществом. Встреча с Козловским опять всколыхнула
установившееся
было в нем шаткое равновесие; он никогда, даже самому себе не признался бы, что
первой и
самой близкой причиной его тяги к продолжению общения с Козловским был отец,
культ отца,
безоглядно утверждаемый в семье матерью, всегдашнее тайное желание сына стать с
отцом
вровень и раздражение от бессилия, невозможности достичь его уровня. Петя знал,
как далеко
ему до отца, он был изрядно ленив, несобран, достаточно распущен, трудности в
достижении
цели всегда расхолаживали его; в сравнении с отцом, с крупной целеустремленной
личностью,
какой был отец, он всегда остро осознавал свою несостоятельность и остро
переживал это.
Тайно он всегда хотел быть похожим на отца и как можно больше знать о нем, и
сейчас он
ожидал от Козловского чего-то совершенно нового и сокровенного, может, быть,
самого
необходимого для своей жизни и своею дальнейшего самоутверждения.
- Я не герой, не фанатик и даже не борец, - сказал хозяин, возвращаясь и
обрывая
смутные отрывочные мысля Пети. - Я был слишком обыкновенным и ничего не хочу от
вас,
Петр Тихонович. Заставить вас что-то переоценивать, нарушать течение вашей
жизни... Ни
Боже мой! Нет, нет! И если бы не ваши статьи с таким... фанфарным, мажорным
блеском, мне
бы и в голову не пришло искать вас... Зачем? Я свое прожил, вы только
начинаете... Я не буду
уверять вас, Петр Тихонович, - продолжал он все тем же ровным бесстрастным
тоном, - что
там, в местах не столь отдаленных, я понял высший смысл жизни... Не знаю, есть
ли он
вообще? Не буду уверять вас и в обратном... Когда-то один пролетарский пророк
изрек:
человек - это звучит гордо... Если вы верите в эту чепуху, на здоровье - верьте!
Уж мне-то
пришлось увидеть человека голеньким, совершенно без одежек, даже без набедренной
повязки.
Смею вас уверить, весьма поучительное зрелище, я и о себе тоже, понимаете, и о
себе!
Поверьте, и это не главное. Что ж ему, человеку, ставить в вину его природу, он
лучше от этого
не станет... Я, знаете ли, жил спокойно, я уже все решил для себя, природу
человеческую
нельзя изменить, я это знаю твердо, я и за свою жизнь никого не виню... И вот
мне попадаются
на глаза ваши статейки... Правда, я на них наткнулся совершенно случайно, а уж
потом стал
перебирать в памяти, кто ж это такой - Брюханов - и почему я на нем споткнулся?
Вера, вера
в них, в ваших писаниях, опять вера в нечто высокое в человеке, в его высокое
предназначение, - вот что меня зацепило. Вы знаете, без смысла Бога присутствие
человека в
природе антигуманно, противоестественно... С такой мыслью я и сжился, и уходить
с ней, мне
казалось, легче... Какая разница, как ты прожил жизнь и каков ее итог, если
человек
обыкновенное животное, та же покорная, безгласная скотина? Все сразу и
оправдано, все сразу
и становится на свои места! Зачем вы, Брюханов, пытаетесь заставить поверить в
гармонию и
смысл в беспробудном и вечном хаосе, в естественном состоянии именно живой
материи?
Зачем вы обманываете себя и других... сколько же можно лгать? Вы меня понимаете?
- Простите, нет, - честно признался Петя. - Скажите, Яков Семенович, вы
действительно знали моего отца? Близко знали?
- А, понятно, - кивнул хозяин и подвинулся к гостю со своим шатким стулом.
-
Издали видел, на митингах, на совещаниях слушал... близко лично не знал... нет,
не знал, я был
рядовой спец, всего лишь инженер... проектировал водоснабжение завода... Нет,
вашего отца
я, можно сказать, не знал, вы меня не так поняли, Петр Тихонович... Я не его
буквально имел в
виду, а все его поколение победителей, они за все хватались, за Севморпуть, за
беспосадочные
перелеты... хотя, простите... что вы на меня так смотрите? Не торопитесь с
выводами, это
трагедия нашего времени... Знание вообще не признает конечных выводов, оно
диалективно,
оно не может останавливаться...
- Я знаю, вы должны меня ненавидеть, но отец не виноват в вашей судьбе, я
вам не
поверю, что бы вы мне ни говорили, - сказал Петя, словно бросаясь головой вперед
в темную,
бездонную дыру, давно уже его мучавшую и влекущую. - Я не понимаю вашего
отношения ко
мне, не понимаю смысла нашего общения... Что с вами?
Подавшись назад, Петя замолчал, не в силах оторваться от задрожавшего лица
хозяина,
запоздало жалея, что нечаянно, сам того не желая, переступил запретную черту и
обидел
старика; он хотел уже извиниться за свою резкость и уйти, но странное,
неприятное сознание
своего поражения, даже своей вины, заставило его лишь сильнее вдавиться в спинку
стула. И
Козловский, в первую минуту невыносимо обиженный, тоже едва удержавшийся, чтобы
не
попросить своего гостя немедленно уйти, вдруг успокоился; в его каморку
пожаловал гость из
другой жизни, из другой, неведомой эпохи, раскованный и совершенно свободный от
необходимости скрывать свои мысли и чувства.
И лицо у хозяина еще раз задрожало, а безобразно искалеченные пальцы
судорожно
забегали по краю стола, затем нырнули вниз; и тогда он, попросив своею молодого
гостя не
обращать на него внимания, усилием воли заставил себя успокоиться и сказал, что
Бог все-таки
есть, и слава Богу, что это так, а не иначе...
- Бог и знание... разве не абсурд? - вздохнул Петя, решивший ничему больше
не
удивляться и лишь стараться сохранить ясность мысли.
- Нет, нет, не абсурд! - живо подхватил Козловский, явно обрадовавшись
оживлению в
разговоре. - Вот вы верите людям, отрицающим Бога, а Бог возник не случайно, он
из самой
природы человека возник. А значит, он нужен и он есть. Я вам больше скажу, Петр
Тихонович, - и нас потянуло друг к другу не без участия Бога, для чего-то
важного,
необходимого была нужна наша встреча, от этого в физическом сознании мира что-то
неуловимо... изменится, пусть вначале неуловимо... И я не стал противиться зову,
я
подчинился. Вот встретился с вами и не жалею...
- Мы с вами забредем в Бог знает какие дебри, - поежился Петя. - Я всего
лишь хотел
побольше узнать об отце, только и всего.
- Правильно, молодой человек! Об отцах нужно знать и тайное и явное, -
сказал
Козловский с тем же просветленным волнением в лице. - Всякий умный человек...
ведь вы
умный человек, надо полагать по вашим писаниям? Да, умный человек на все свои
загадки
ответ ищет и находит в отцах. Послушайте, Петр Тихонович... вот проскальзывает в
ваших
писаниях какая-то Русь, Россия... Забудьте об этой химере, не обманывайтесь сами
и не
вводите в заблуждение других. Россия давно пала жертвой чудовищного
эксперимента. И уже
едва ли воскреснет. Я бы мог привести тому сотни подтверждений, но я уверен, что
вы и сами
додумаетесь до многого... Да это, в конце концов, не важно, Россия или что то
еще... Ничего
вечного нет. Я хочу успеть сказать вам главное... А главное для каждого в одном
- умении
видеть и говорить правду. Правды боится или человек с нечистой совестью, или
просто трус.
Нет-нет, я не думал обвинять вашего отца, что он мог? Он всего лишь продукт
своего
времени... исполнитель, железная метла... Он, естественно, многого не знал, не
мог знать, а вот
вы сейчас, вооруженные знанием до зубов, что же делаете с истиной вы? Меня
держало на
свете одно: дожить до того времени, когда громко, открыто, с горечью и с
достоинством скажут
правду... Я ошибся, как это ни горько, я не доживу до этого, и правду о нашем
времени скажут,
быть может, через сто или даже больше лет... Вот вы что думаете, Петр Тихонович,
может ли
один и тот же человек безвинно проливать моря крови, причинять целым народам
неимоверные
страдания и в то же время быть правым и двигать прогресс? Могут ли законы
совести и морали
в просвещенном обществе истолковываться по-разному, диаметрально противоположно?
Вот,
допустим, если я убил человека, я - злодей, меня преследуют, судят... На меня
смотрят с
ужасом... меня приговаривают, я становлюсь изгоем... А вот если кто-либо другой
обрекает на
смерть тысячи и тысячи невинных людей, если он венчает пирамиду, если он...
- Вы имеете в виду Сталина? - спросил Петя, чувствуя, как его окутывает
темная,
душная волна ненависти и мрака, и вновь жалея о своем приходе сюда.
- Кого же еще, Сталина, разумеется! - сказал Козловский, еще больше
съеживаясь,
опадая, быстро и бессильно сжимая старческие кулачки до восковой бледности в
суставах,
поднося их к исказившемуся ненавистью лицу. - Не могу! Трус! Я - трус!
Ничтожество!
Жалкая тля! Я до сих пор не могу без цепенящего страха произносить это имя... Я
ведь и в
Москву не смог вернуться... а я ведь москвич, я любил первопрестольную, а теперь
я ее
ненавижу и боюсь... смертельно боюсь! Вот я и остался здесь, на краю земли, а
туда, в Москву,
не посмел... Сердце сводит судорогой... Скажите, вот вы, молодые, не боитесь
повторения?
Шуму было много, но причины-то не устранены, об этом даже говорить не смеют. Вы
что ж,
думаете, в мире перевелись маньяки? Будьте уверены, очередной не замедлит
явиться...
- Успокойтесь, Яков Семенович, - попросил Петя. - Какой смысл так
волноваться?
Было, ну было! Я вам больше скажу, я много слышал споров, много читал об этом,
много
думал... Ничего интересного, простите за откровенность, в этой эпохе не было.
Эпоха грубого
политического примитивизма, на первом плане зоологические методы борьбы за
личную
власть, прикрытые демагогией и удобной трескотней, все в чем-то друг друга
убеждают,
куда-то зовут, вместо того чтобы просто хорошо и честно работать... И никто
никому не верит
- значит, нужно искать трагическую ошибку где то в самой генеральной идее. Иначе
ведь
ничего нельзя переменить, вот главное... вот что я пытаюсь нащупать хотя бы пока
для себя...
Ну, скажите, пожалуйста, зачем нам этот ваш питекантроп - Сталин? Да никому из
нашего
поколения он уже не интересен и не нужен...
- Переменить, правда, ничего нельзя, правда! - ухватился за подброшенную
мысль
Козловский. - Я вот вам наговаривал на себя, Петр Тихонович... Нет на свете
человека, не
тоскующего о продолжении, всего лишь закономерность человеческой природы... Я
один,
совершенно один... Скоро уйду, совсем уйду, никого после себя не оставлю, ни
одного
дорогого существа...
- Яков Семенович... Ну успокойтесь, пожалуйста!
- Хорошо, не буду, - тотчас, с какой-то опять-таки судорожной поспешностью
согласился хозяин. - Я хотел лишь одного - оставить после себя нечто глубоко
выстраданное, вот и разыскал вас. Нет нет, не решайте сразу. Я прошу вас, Петр
Тихонович,
выполнить единственную мою просьбу... вот сейчас, сейчас... вот, вот, минутку, -
торопливо
говорил он, в то же время извлекая откуда-то из ящика стола небольшой плоский
сверток. -
Вот, Петр Тихонович, возьмите, здесь моя жизнь... Как она есть... И вы тогда
решите,
возможно ли одному и тому же человеку быть одновременно и виноватым и правым...
Вот вам
груз целой жизни... Вы только обещайте мне никогда никому не отдавать этого, не
выбрасывать, не уничтожать... Обещайте же!
- Нельзя так волноваться, Яков Семенович, - стал успокаивать его Петя. -
Как же я
могу обещать? Да и не надо мне ничего. Поберегите себя... Мне не нравится ваше
состояние...
Давайте вызовем врача, неотложку?
- Нет-нет, обещайте! - испугался хозяин. - Вы должны! Врача, неотложку не
нужно, я
привык к одиночеству, сам справлюсь...
- Ну хорошо, хорошо, обещаю, - заторопился Петя, опасаясь, что старику
станет совсем
худо и жалея его. - Только...
- Ни слова, ради всего святого! - остановил его Козловский. - Идите же,
идите... И
давайте условимся, Петр Тихонович, - добавил он, и лицо у него остановилось,
одеревенело,
губы съежились и сжались. Позвоните мне дня через четыре, а еще лучше -
загляните... Дня
три меня дома не будет, я хочу в Благовещенск съездить... у меня там дело... я
должен... Ну...
прощайте же!
Петя.. ушел со странным чувством неуверенности и ненужности этой встречи;
дома он
заглянул в почти пустой холодильник, зажарил яичницу, поел, задумчиво прочитал
очередное
письмо из Москвы; Лукаш до небес превозносил последнюю статью Пети и требовал
присылать
еще, и Петя, отложив мелко и четко исписанный Лукашом листок, несколько отмяк.
Сверток,
принесенный им от Козловского в грубой помятой оберточной бумаге, неумело
перетянутый
несколько раз шпагатом, лежал тут же, на другом конце стола, и Петя поймал себя
на мысли,
что не хочет и боится разворачивать его; с иронической усмешкой к себе из-за
своих
переживаний по поводу этой почти мистической встречи он решил позвонить Лукашу,
разрядить гнетущее настроение, но Лукаша не оказалось дома. В окнах синел
подступивший
вечер; он стал вслушиваться в непрерывный, живущий и в массивных стенах
старинного,
купеческой постройки дома вечерний шум города. "Не будь трусом, - внезапно
отчетливо
сказал он себе. - Сейчас же посмотри, что там, в этом свертке, почему он такой
тяжеленный,
трус несчастный, посмотри! Зачем же скоморошничать перед самим собой?"
Решительно разрезав старый, измочаленный шпагат, он развернул слой бумаги,
за ним
еще один и еще; в руках у него оказалась тяжелая, желтовато-бледная, гладкая
металлическая
пластина. Он перевернул ее другой стороной, и на лице у него появилась
недоверчивая улыбка.
Перед ним был женский портрет, вернее всего лишь нежное девичье лицо какой-то
неизъяснимой прелести; чем больше он всматривался, стараясь понять, каким
образом сделан
портрет, тем яснее и реальнее проступало лицо девушки, оно как бы увеличивалось
и
приближалось; ему даже показалось, что черты лица на портрете напоминают Олю.
"Ну, это
уже совсем какая-то мистика", - подумал он и осторожно опустил неожиданное
приобретение
на стол, затем поставил портрет, прислонив его к стене; скорее всего это был
отзвук далекой
трагедии, решил он, шагая из конца в конец по комнате, вслушиваясь в затихающий
на ночь
город, время от времени подходя к столу с портретом, открывая в нем новые
подробности и
всякий раз чувствуя душевное успокоение.
Он лег спать с твердым намерением при первой же возможности вернуть
Козловскому
портрет; он не мог принять от незнакомого человека столь дорогой реликвии, да и
старик,
вероятно, уже одумался, и, возможно, уже сам жалеет о своем непонятном порыве.
Несколько
дней промелькнуло в работе; Петя тщательно просмотрел готовую рукопись Обухова
"Экология и гидроэлектростанции", провел сравнительный анализ на основе
имеющихся
данных и сам был озадачен результатами изъятия из хозяйственного оборота
громадных
площадей: лугов, леса, пашни; он было уже и забыл о странном знакомстве в парке
над
Амуром, если бы не портрет. Возвращаясь домой, он, присаживаясь к столу, снова и
снова
всматривался в ставшие уже привычными и необходимыми за прошедшие дни нежные
девичьи
черты. Кто она, думал он, эта женщина, с такими совершеннейшими чертами лица, -
мать
Козловского, невеста? А может быть, просто некий идеал, утешавший и мучивший его
всю
жизнь?
Наконец, в один из хмурых октябрьских дней он собрался, тщательно завернул
портрет в
пергаментную вощеную бумагу, положил в портфель и отправился по знакомому
адресу. На
звонок сразу же, точно ждали его прихода, открыли, и он, хотя уже понял,
заставил себя
шагнуть через порог. Несколько человек, все примерно в одном преклонном возрасте
и, как ему
показалось, на одно лицо, тихо переговаривавшихся до его прихода между собой,
повернулись
к нему. Неуловимый, специфический запах ухода, всегда присутствующий в помещении
с
покойником, охватил Петю; помедлив, не произнося ни слова, ничего не объясняя,
он во
всеобщем молчании подошел к гробу, стоявшему на двух тумбочках в углу, у самого
окна, и
горло у него больно задергалось. Лицо Козловского разгладилось и успокоилось,
черты стали
крупнее и резче, выражение приобрело значительность. Покойник уже был одет и
приготовлен,
в ногах и на сложенных на груди руках лежали неяркие осенние цветы, в углу,
прислоненная к
стене, стояла крышка гроба и рядом - большой жестяной венок с черными лентами.
- Когда? - спросил Петя глухо, ни к кому в отдельности не обращаясь, не
поворачивая
головы и не отрываясь от лица покойного.
- Вчера, - ответил ему слабый, надтреснутый голос. - Завтра с утра
хоронить... в
десять часов автобус... А вы, молодой человек, простите, кем ему приходитесь?
- Никем... просто знакомый.
- Спасибо, что пришли, почтили память, - сказал низенький седой человечек
со
слезящимися глазами, суетливо ищущий что-либо поправить рядом с покойником, и
все
вежливо помолчали. Петя остался стоять у гроба в горестном недоумении, его никто
не трогал,
никто к нему не обращался, о нем точно забыли; собравшиеся снова стали тихонько
переговариваться между собой, делились воспоминаниями о покойном, и Петя
постепенно
начал различать их голоса, теперь уже окончательно привыкая к случившемуся.
Низенький со
слезящимися глазами угомонился наконец и, уже не находя ничего, что бы можно
было
поправить вокруг, сел в уголок, и к нему, пододвинув стулья, пристроились
остальные трое, и
какое-то время длилось особое молчание, охватывающее живых только возле
покойника.
Чувствуя себя в высшей степени неуютно, Петя хотел уйти - и не мог, что-то
удерживало его;
в комнате копились сумерки, ползли по углам. Отыскав глазами свободную
табуретку, Петя
тоже сел неподалеку от стариков, и опять на него никто не обратил внимания.
"Очевидно, так и
положено, - сказал себе он, - сидеть возле умершего и молчать. В этом что-то
есть.
Коричневые душные сумерки... ощущение пропасти, невероятная даль души... Так в
свое
время будет и со мной, и те, кто придут и вот так же сядут рядом, еще сейчас мне
и незнакомы,
и неизвестны... Кто же они будут и зачем придут тогда, когда меня уже не будет?"
Петя прикрыл глаза; и сам он, и комната, и покойник, и Хабаровск, и далекая
Москва, и
весь мир - все куда-то неостановимо уносилось в зыбком, сквозящем пространстве,
и он опять
подумал, что уже больше ничего не будет - ни света, ни Оли, ни ощущения
прохладной,
нежной кожи ее рук; вот так, очевидно, уходят миры и кончаются фантазии человека
о самом
себе. В это время кто-то из стариков, отрывая его от тягостных мыслей, сказал
негромко:
- Вот и еще один из нашего скорбного братства отмучился... наш Яша
отмучился... Не
верится, братцы, он ведь по душе всех нас моложе и щедрее...
Петя оглянулся, но определить говорившего не смог; старики опять уже сидели
сосредоточенно и молча; затем все тот же низенький со слезящимися глазами,
оправив на себе
ворот рубашки и узел старенького заношенного галстука, пробежал беспокойными
сухими
пальцами по пуговицам пиджака.
- Почему отмучился? - с обидой обращаясь к высокому, с невероятной величины
нависшими, седыми бровями, почти закрывающими глаза, спросил он. - Яша среди
нас, может
быть, единственный еще умел радоваться жизни и хотел жить... Он язычником был...
проказник!
- Смех сквозь слезы, - пробурчал высокий.
- Знаешь, Виталий, я не говорил, до сих пор не могу опомниться, меня
оторопь берет, -
сказал низенький. - Яша и умер по-своему, только он один мог так хлопнуть
дверью... Сижу я
позавчера за инструментом, что-то нахлынуло на меня, вспомнилась наша Черная
Речка...
стучится в сердце, стучится, какая-то мелодия рвется... А тут внучонок
прибегает, тебя, дед, к
телефону срочно... Яша требует... У меня в семье его все Яшей звали... Беру я
трубку и
слышу: "Ты, - говорит, - Андрей, обязательно завтра утром приходи, я тебе
сюрприз
приготовил... у меня, - говорит, - дверь открыта, ты и заходи без звонка... Я
слово с тебя
беру... завтра ровно в десять". И положил трубку. Мне вроде и недосуг, и
чувствовал я себя
скверно, а как не прийти? Он у нас ведь за генерала в нашем колымском
братстве... да и потом,
совершенно один на свете, души близкой нет... Вот и приезжаю, сын ехал в свою
контору, меня
попутно подбросил... Звоню - молчит, опять звоню - опять молчит. Толкаю дверь,
она и не
заперта. Я и вспомнил сразу, не звони, говорит, - просто заходи... Вхожу, а он
лежит на
кровати... в костюме, в ботинках... при галстуке... а в головах букет гвоздик в
кувшинчике...
Руки на груди сложены, а в руках запечатанный конверт, вон он, сейчас возле
аквариума на
окне... Адрес московский... Надо не забыть, опустить потом в ящик... "Ну, Яша, -
говорю, -
хватит дурачиться... зачем ты меня звал-то?" Говорю, и вроде не я это говорю...
сам-то
понял... и зачем звал, понял, и какой сюрприз приготовил - понял...
остановиться, же не
могу... захотелось мне лечь рядом, закрыть глаза и больше не вставать...
- Яша - личность, по-своему и умер, - сказал еще кто-то, сидевший от Пети
дальше
всех и положивший подбородок на круглый набалдашник суковатой массивной палки. -
Один
из всех нас не побоялся смерти в глаза смотреть... А как он песни нашего
братства пел...
Низенький со слезящимися глазами задавленно всхлипнул - и тотчас послышался
тяжело
отдавшийся стук палки в пол, и тот же голос, теперь уж окрепший, властно
произнес:
- Ты, Андрей, не смей сырость разводить, давай нашу колымскую...
Вначале еле слышно послышался напев, один какой-то суровый, скорбный
непрерывный
звук, и Пете вначале показалось, что зародился он где-то вдали, а не в этой
тесной и душной
комнате, переполненной сейчас прошлым. Старики пели со стиснутыми губами, и
звучание
этой песни без слов все усиливалось, начинало казаться, что глухой, задавленный,
непокорный
мотив пробивается откуда-то из-под самой земли.
9
Прилетев, через несколько дней в столицу, Петя первую неделю ни о чем,
кроме дела, не
думал и не вспоминал, мотался по главкам и министерствам, по институтам и
управлениям,
подстерегая и вылавливая нужных людей, часами торчал в приемных и обольщал
секретарш,
рассказывая им дальневосточные байки, приправленные балычком и прочими
дальневосточными деликатесами; с его молодостью и внешностью нравиться всем было
нетрудно. Имя академика Обухова тоже действовало; одни, втайне ему сочувствуя,
помогали,
другие, ненавидя, не хотели связываться, третьи делали вид, что вообще не знают
ни о каком
Обухове и его идеях, но так как экология становилась все более модной, то и
третьи, четвертые
и даже десятые, представляющие себе эту самую модную ныне экологию вполне
материально,
прежде всего в виде закрытого министерского пайка, обязательно с красной и
черной икрой, с
осетровым, а еще лучше - стерляжьим балычком и непременно с копченым лосиным
языком, а
то лучше и губами, тоже не хотели прослыть ретроградами и если не помогали, то и
не мешали.
Петя почти физически ощутимо чувствовал, как порученное ему дело медленно и
громоздко
переползает из инстанции в инстанцию, скрипит, громыхает, постанывает,
согласуется,
обрастает вопросительными, отвергающими и разрешающими резолюциями,
перебрасывается
со стола на стол, из кабинета в кабинет, из главка в министерство и наоборот;
только теперь
Петя понял, какому беспощадному наказанию подверг его, любя и доверяя, академик
Обухов,
поручив умереть, но сдвинуть с мертвой точки дело с вычислительной машиной.
Как-то перед вечером, проводив Лукаша, заскочившего как всегда неожиданно
поболтать,
а заодно вытянуть очередную идейку или, в худшем случае, статью, Петя раздумывал
над тем,
не обратиться ли ему за советом и помощью к отчиму, мучительно раскладывая все
"за" и
"против". Время от времени настойчиво и подолгу начинал звонить телефон; Петя и
слышал и
не слышал его, думая о своем; телефон зазвонил опять, Петя машинально взял
трубку и, едва
услышав голос, тотчас весь подобрался.
- Вы... невозможно поверить... что это вы... я вас сразу узнал, - сказал
Петя каким-то
незнакомым низким, хрипловатым голосом. - Здравствуйте, Оля... Я звонил, я
просил Анну
Михайловну передать... Хорошо, просто замечательно... мне необходимо вас
видеть... Сейчас,
можно сейчас? Ну, давайте через час у Пушкина?
Напряженно прислушиваясь к молчавшей трубке, он задержал дыхание; какие-то
несколько секунд решали нечто очень важное. Трубка долго молчала, и наконец он
услышал
тихий, несколько неуверенный ответ:
- Хорошо, Петя, я приду.
- Я буду ждать, - возбужденным голосом, забывая о сдержанности, прокричал
он в
трубку и некоторое время стоял посреди комнаты с сильно бившимся сердцем, затем
стал
торопливо собираться. Пока он брился, выбирал рубашку, галстук, то и дело
поглядывая на
часы, волнение его все возрастало. И только уже выходя из метро и еще издали
увидев, вернее,
каким-то шестым чувством выделив ее среди других, одиноко стоящую несколько в
стороне, в
светлом легком плаще, с непокрытой головой, он испытал странное чувство
облегчения. Она
пока не видела его, и он, замедлив шаги, не отрывая от нее взгляда, несколько
минут за нею
наблюдал; она по-прежнему отрешенно стояла в голубовато-прозрачном луче фонаря,
и толпа
обтекала ее. Он точно определил момент, когда она должна была почувствовать его
и
оглянуться, и, встретив взгляд, озаривший ее лицо каким-то ясным и трепетным
светом, тотчас
понял, что все ожидаемое им от этой встречи свершилось. Петя не стал ей ничего
говорить;
слов, способных передать охватившее его чувство, он не знал, их, очевидно,
просто не было, и
он стоял и молча смотрел.
- Здравствуйте, Петя, - сказала она.
- Спасибо, Оля. Вы позвонили... позвонили! Но как вы угадали, что я
приехал? -
спросил он и, тут же забывая о своих словах, взял ее за руку, и они куда-то
пошли, ничего не
видя и не замечая вокруг, хранимые особой силой и энергией, свойственной именно
влюбленным, окутывающим их невидимым, но ясно ощутимым покровом, отводящим от
них
все тяжелое, все ненужное и мешающее. Взявшись за руки, они пошли вниз по
Тверскому; они
сейчас видели и чувствовали совершенно одинаково; встретив старую, очень старую
женщину в
жакете с меховым воротником, очевидно, мерзнувшую и в теплую погоду, они тотчас
погрустнели, увидев и себя через много лет; они посторонились, встретив молодую
мать с
колясочкой, и опят
...Закладка в соц.сетях
