Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...енный к подобным каверзам, одним прыжком оказался в тылу у Зорьки и,
радуясь новому
дню, великолепной игре жизни, оглушительно залаял и прикинулся, что вот-вот
вцепится
Зорьке в зад, а она, высоко взбрыкнув, вскидывая ноги (из переполненного вымени
у нее
тугими струйками брызнуло молоко), прыжками промчалась в загон, в открытые
настежь
широкие ворота из осиновых жердей. Выполнив свою обязанность, Дик тут же
вернулся к
хозяину и опять уселся неподалеку от него, выбрав такое место, чтобы видеть
одновременно и
самого Захара, и ворота загона; Захар, изо дня в день наблюдавший эту игру,
усмехнулся,
тяжело опустился на дубовый кряж; от души чуть отпустило. Он любил ранние часы
наедине с
собою, когда, ни о чем не думая, можно было посидеть, слегка поеживаясь от
утренней
свежести, как бы привыкая к новому, надвигающемуся дню. Так было и вчера, и
позавчера, и
месяц назад - встретить повое утро в душевном покое, в освобождении себя от
счетов с
прошлым, от ненужных тревог и мыслей; но вот именно сегодня этого-то и не
получалось.
Во-первых, без всякой на то внешней причины вспомнилась Ефросинья уже перед
самым
концом, сломившаяся сразу после гибели своего любимца Николая, всего то и
протянувшая
после этого чуть больше полугода, да и вспомнилась как-то необычно - словно
ненароком
глянула на него из предрассветной лесной тьмы, глянула и скупо усмехнулась. Чтото,
мол,
загостился ты без меня, старый, на белом свете, пора, мол, пора, жду!
Слова эти неслышно прошелестели в душе у Захара, и стало как-то светлей,
покойней на
сердце, и он подивился про себя, потому что подобного не испытывал давно, уже
несколько
лет. "Ну что ты, Фрося, торопишь, - сказал он с понимающей усмешкой, - придет
время,
явлюсь. Теперь недолго, может, завтра, а то и нынче к вечеру... Так что жди,
поторапливать
нечего, тому срок сам собою назначен..."
Посторонний, еле-еле означавшийся звук перебил его мысли, заставил
насторожиться,
выпрямить голову - где-то очень далеко рубили дерево.
- Помереть не дадут спокойно, - недовольно проворчал лесник Дику,
неотступно
следовавшему за ним и оказавшемуся, как всегда, рядом; именно по его напрягшимся
острым
ушам лесник понял, что не ошибся, хотя больше не услышал ни одного постороннего
тревожащего стука. Падения дерева тоже не было слышно, и он, к неодобрению Дика,
ожидавшего привычную команду: "Ну, пошли, Дикой", остался сидеть. Даже если
дерево
свалили, подумал лесник, так пусть его лучше увезут из лесу, ворье сейчас пошло
добросовестное, ветки уберут, пень срезанной кочкой прикроют - даже наметанный
глаз не
всегда заметит. Успокоив себя подобными мыслями, Захар, по-прежнему чувствуя
неодобрение
пса, по поворачивая к нему головы, сказал:
- Ладно, ладно, тебя не хватало... Давай Серого ищи, гони на место... Тоже
мне,
прокурор нашелся...
Внимательно выслушав хозяина и чуть выждав, не будет ли еще приказаний, пес
по-волчьи бесшумно исчез в предрассветной тьме; тут Захар почувствовал, что
новый день
начался и окончательно потек своим привычным путем. Подступавший со всех сторон
к
кордону лес стал обозначиваться неясными рыхлыми громадами, как бы вырываться из
тьмы;
блеск редких звезд в небе слабел, да и густая синева неба размывалась, гасла; и
в один момент,
словно по неслышному сигналу, лес наполнился голосами птиц, пересвистом, звоном,
щебетом,
страстным гуканьем, нежными трелями; лесник угадывал знакомые голоса малиновок,
щеглов,
синиц; затревожилась, заскрипела где-то в низине болотная цапля, застрекотал
бекас, и ему
отозвались сороки... Невидимая пока еще из-за леса заря разгоралась;
обозначились трубы над
крышей дома, поверх слитной массы леса все резче пламенела малиновая полоса
заревого огня
- новый день начинался обычно. Привычно всматриваясь в охваченные призрачным,
холодным, все время меняющимся пламенем вершины деревьев, Захар был сейчас один
во всем
мире, и все происходящее вокруг совершалось помимо него и его не касалось; яснее
проступали
новые потаенные уголки; в доме началось движение, и вскоре на крыльцо выскочила
Феклуша
с подойником в руках и пронеслась к загону; с застывшим раз и навсегда светлым
безмятежным
выражением лица она мелькнула мимо Захара, словно его и не было совсем; лесника
лишь
обдал легкий ветерок да сопровождавший Феклушу неотступно горьковатый полынный
запах;
Захар привык к нему, он служил для него как бы мерой покоя, прочности, мерой
продолжения
жизни, связывающей его пока еще с прошлым, с бурной, отдаляющейся молодостью,
хотя
теперь, насколько это было возможно, он и сторонился все больше утомлявших его
людей.
Заря ширилась, охватывая небо над лесом, теперь по-другому, размашистее и
щедрее,
золотя поверху нечастые острова дубов и кленов; солнце, все еще из-за леса
невидимое, уже
взошло; момент этот означился безошибочно точно, и означился тем, что отхлынули,
исчезли
последние тревожные отголоски ночи.
Услышав тяжелый и все крепнущий топот, лесник тихо, поощряюще свистнул; Дик
гнал к
дому Серого, и вскоре сытый молодой конь, тяжело проскакав мимо, влетел в
раскрытую дверь
сарая, и было слышно, как он там несколько раз шумно встряхнулся; Дик же
подбежал к
хозяину и лег неподалеку, дыхание у него стало спокойным и ровным. Лесник прошел
в сарай,
распутал Серого, тихонько заржавшего ему навстречу, надел на него уздечку,
накинул седло,
висевшее тут же, на стене, на деревянном колышке, затем вывел коня к колодцу,
налил в колоду
свежей воды. Серый понюхал воду, шумно фыркнул и лишь окунул в студеную воду
мягкие
губы; он напился раньше из лесного ручья. Так было вчера, позавчера, неделю
назад, и здесь
присутствовало нечто нерушимое; с этого момента и для Серого окончательно
отступала ночь с
ее опасностями, настороженностью и непредсказуемостью, он тоже полностью
переходил во
власть хозяина и для него начиналась вторая половина жизни: дальше он как бы
забывал свои
желания и жил только волей человека.
Оставив оседланного коня у колодца, лесник пошел в дом; Серый, часто и
сильно
обмахиваясь хвостом, тотчас двинулся за ним и остановился у крыльца, ожидая;
мимо прошла с
тяжелым подойником, сверху повязанным марлей, пахнущая парным молоком Феклуша.
Серый
спокойно покосился на нее, но Дика, пытавшегося прошмыгнуть на крыльцо, встретил
воинственно. Фыркнул, тряхнул головой и даже вознамерился поддеть его задом; пес
заворчал,
ловко увернулся, припал к земле, следя за каждым движением Серого. И эта игра
повторялась
между ними чуть ли не каждое утро, они привыкли к ней и находили в ней
определенный вкус
и радость.
Совсем высветлило; солнце ударило по верху леса и стало прорываться к
земле,
окончательно слизывая тяжелую молочную росу. Куры за сараем подняли отчаянный
переполох, и Дик насторожился, приподнялся и замер па полусогнутых,
напружинившихся
лапах, готовый при малейшей необходимости ринуться вперед и навести порядок, но
куры -
существа взбалмошные, непостоянные и глупые - неожиданно утихли; Дик, однако,
быстро
обежал сарай, усиленно водя носом, и, ничего не обнаружив, вернулся к крыльцу.
Лесник с
ружьем за спиной уже сидел в седле, и Дик почувствовал глубокое, тайное
волнение. Он присел
и горящими глазами смотрел на хозяина, что-то говорившего вышедшей на крыльцо,
явно
недовольной происходящим Феклуше. Пес не то что хозяин, умел ждать; он, правда,
не совсем
все понимал сейчас, но как только Захар, прерывая на полуслове разговор с
Феклушей,
шевельнул поводья, Дик сорвался с места и оказался впереди, и то, что Феклуша не
успела дать
ему поесть (в чем и была причина ее затянувшегося объяснения с Захаром), лишь
усилило
легкость и стремительность его тела, обострила и без того поразительное чутье; с
этого
момента Дик весь отдался чувству движения, чувству проснувшейся беспредельной
свободы, и
этому его состоянию не мог помешать ни Захар, ни глухой мягкий топоток копыт
Серого по
сырой, глушившей любые звуки земле. II хотя Захар по-прежнему оставался для Дика
высшей
непререкаемой, даже божественной силой, мир для Дика теперь разделился. По одну
сторону
оставался хозяин, по другую - лес с его всегда тайной, неведомой жизнью, с его
волнующим
запахом опасности. Лес был много древнее Дика, а сам пес древнее человека, и
здесь у каждого
были свои связи и свои различия, переступить которые им было не дано.
Серый пошел иным, убористым шагом, и лесник, сразу подобравшись, увидев
появившегося неподалеку Дика, очнулся от своих мыслей; он был теперь близко у
цели.
Слышались негромкие голоса, дробный частый перестук двух топоров; затем
хрипловатый,
казавшийся особенно лишним и ненужным в сиянии разгоревшегося ясного утра,
мужской
голос скверно выругался и прикрикнул: "Ну, нажми давай, черт!"
Серый остановился; поправив ружье, с забытым удовольствием чувствуя
настороженность и легкость сухого тела, лесник спрыгнул на землю и, привыкая,
слегка топнул
одной, затем другой ногой. Дик немедленно подошел, сел неподалеку и стал
внимательно
смотреть на хозяина. Захар вполголоса приказал Дику ждать, а сам, скрываясь за
деревьями,
пошел на голоса и шум.
На небольшой лесной прогалине стоял, работая вхолостую, легкий колесный
трактор с
низким прицепом, и четверо мужиков, орудуя дубовыми кольями, накатывали на
прицеп
длинные, метров по восемь-десять, отборные сосновые бревна. Одного из них, с
давно не
бритым, заросшим и припухшим от самогона лицом, лесник хорошо знал - это был
Фрол
Поскрехин, по прозвищу Махнач, из соседнего, в пяти верстах от леса, села
Воскресеновки;
известный далеко вокруг своим бандитским норовом, он уже дважды побывал в
тюрьме, хотя
даже это не пошло ему на пользу; возвращаясь, он всякий раз потихоньку
принимался за старое.
Было ему уже лет под пятьдесят, и лесник видел сейчас его напрягшуюся,
побагровевшую от
усилия шею, скошенный лохматый затылок; поддев с комля очередное бревно вагой,
он, с
помощью двух, лет под двадцать, парней затаскивал бревно на прицеп; второй,
более легкий
конец бревна уже лежал на месте, и его придерживал колом четвертый - мужик лет
тридцати
пяти; он же и руководил работой. Наметанным взглядом лесник отметил про себя,
что
порубщики - люди неопытные и, пожалуй, воруют лес не так уж и часто. На это
указывали и
высокие пни от сваленных трех высоченных, отборных сосен, и то, как шла
погрузка: вместо
того чтобы вначале забросить на прицеп всем вместе тяжелый конец бревна,
делалось наоборот,
и лесник, приблизившись почти вплотную к прицепу, с забытым интересом наблюдал.
И
очевидно, именно потому, что он весь был совершенно на виду, его никто не
замечал, и, только
когда комель бревна был взвален наконец на прицеп, уложен на место, Махнач,
отдуваясь,
обернулся и от неожиданности некоторое время ничего не мог сказать, затем, еще
больше
багровея шеей, присел на последнее, подтащенное к прицепу и приготовленное для
погрузки
бревно и с искренним изумлением произнес:
- Надо же, лесник, ну, мужики, оказия! Глянь-ка, сам Захар-Кобылятник...
во, черт
рогатый! Во, как сыч уставился...
Последние, совершенно уже беспомощные слова застали его товарищей врасплох;
Махнач
был главным, и все бестолково заметались. Один бросился к трактору, второй,
самый молодой,
схватил стоявшую чуть в стороне, рядом с бензопилой, двустволку и выжидающе
замер, а
третий, тот самый, что командовал погрузкой и всей своей сноровкой и видом
выдававший свое
нездешнее, городское происхождение, с красивым, даже иконописным лицом, спокойно
прислонился к прицепу и, посмеиваясь, как бы затаился в ожидании. Под четырьмя
парами
внимательных, настороженных глаз лесник спокойно подошел, любовно похлопал
ладонью по
шелушившемуся боку ровного соснового бревна, прикинул его длину на глаз.
- Хорош лесок, - вполголоса, как бы сам себе сказал он, еще раз по-хозяйски
оглядывая
прицеп с бревнами. - Поди, кубиков на десять навалили... а? Как думаешь, Фрол? -
обратился он прямо к Махначу, доставшему и закурившему измятую сигаретку; тот
закашлялся, затем зло плюнул себе под ноги.
- А ты, дед, откуда знаешь, как меня звать? - теперь уже с нескрываемой
злобой
спросил он, и глаза его, еще секунду назад растерянные, бегающие, вспыхнули и
тяжело, с
откровенной угрозой остановились па леснике.
- Знаю, кто ж тебя, такого знаменитого, не знает, - не сразу отозвался
Захар и
опустился на то же бревно, что и Махнач, только в отдалении от него; ружье у
него оставалось
за спиной, торчало стволом в небо, и он лишь поправил приклад, чтобы сидеть было
удобнее;
казалось, он расположился надолго, и это окончательно вывело из себя Махнача;
вскочив, он
ожесточенно, обеими ногами затоптал брошенную сигарету; понимая, что победа
остается за
тем, кто быстрее овладеет положением, он быстро, воровато огляделся; взгляд его
еще раз
остановился на сухой фигуре лесника с жилистой, стариковской шеей, с выпиравшими
из-под
выношенного пиджака костлявыми плечами, с длинным лицом, изрезанным глубокими,
заросшими седой щетиной морщинами, - и первоначальный страх его прошел, его
начала
разбирать досада. Вскинув тяжелую голову, еле сдерживаясь, не упуская лесника из
виду, он
привычным, цепким взглядом снова скользнул вокруг; он еще не понимал намерений
старого
лесника, но что-то в последний момент помешало ему издевательски захохотать;
Захара
по-прежнему хорошо знали далеко окрест, и не только в своем районе, но и в
соседних, во всей
области, а после гибели его ученого сына Николая за спиной у Захара стояла,
простиралась
какая-то немереная, жуткая глубь, и, хотя он спокойно помаргивал сейчас
начинавшими
выцветать глазами, Махнач окончательно смешался. Парень, схвативший было при
появлении
Захара ружье, тоже как-то неловко, поспешно сунул его назад в кусты, затем, не
отрывая ярких
изумленных глаз от Захара, придвинулся к нему ближе и остановился, как-то
бессмысленно
улыбаясь; остальные двое чувствовали себя не лучше - ведь ко всему, что в самом
деле
присутствовало в жизни Захара, в его судьбу намертво вросло и много такого, что
приписывала
ему просто народная молва и чего никогда в его жизни не было и не могло быть.
Так, например,
после смерти своей старухи Ефросиньи вместо того, чтобы воспользоваться
всяческими
положенными ему от государства благами, он сделал нечто совсем уж непонятное и
труднообъясняемое: забился в глухомань Зежских лесов и не побоялся поселиться на
кордоне,
где незадолго перед тем зверски вырезали всю многочисленную семью лесника Власа,
что уже
само по себе прибавило в народном мнении к судьбе Захара фантастическую окраску.
А со
временем слухи разрослись до невероятных размеров, особенно когда за дело
принялись
досужие, полные энергии от невиданных свалившихся на них пенсионных благ,
старухи из
окрестных сел в очередях за молоком или хлебом. Судачили о многом: и о том, что
он на
старости лет живет с известной дурочкой Феклушей и у них каждый год рождается
получеловек-полузверь, которого они тайно и скармливают рыбам в лесных озерах, а
все
больше топят свое диковинное потомство в том самом Провале, где дна, тони хоть
сто лет, не
достигнешь; и что сам Захар в определенные дни, перескочив трижды сам через
себя, бродит по
чащобе медведем, и лучше в такие моменты ему не попадаться - становится он
кровожаден и
никого не щадит, ни старого, ни малого; а то часто, стоит ему только захотеть и
взглянуть - и
любой встречный тотчас каменеет, ни рукой ему не двинуть, ни пальцем шевельнуть;
и что с
этим он ничего не может поделать, лишь страшно кричит по ночам от звериной
тоски; и что
определено ему такое за старые грехи и за то, что пошла от него порода, решившая
вознестись
выше самого неба, и что его самого ожидает совсем уж нечеловеческий конец: без
смерти
обратиться в ночного зверя и до скончания земли бродить и томиться в лесной
чаще, пугать и
доводить до умоисступления сбившихся с пути и блуждающих по лесу, и особенно
девок и
молодых баб, до которых в своей жизни был он неугомонный охотник. Само собой,
мало кто
верил всем этим шушуканьям сельских краснощеких пенсионерок, поневоле томившихся
от
безделья - от ранней пенсии, от не растраченной еще в работе силы, от отсутствия
давно
перемерших от самогона собственных мужиков. Но кое-что и прилипало, усиливая и
без того
множившиеся круги, тем более что именно в год появления Захара на кордоне
зежские леса
облюбовал молодой, ужо начинавший матереть медведь; когда и как он появился,
никто не
знал, но со зверем в самых неожиданных местах встречались, и он уже получил
уважительное
прозвище хозяина. Все это мелькнуло в голове Махнача и его подручных и в какойто
мере
объяснило безрассудное поведение Захара, его бесстрашие перед лицом четырех
здоровых
мужиков в глухом лесу; очевидно, это почувствовал и сам лесник.
- Ну что, мужики, - спросил он, вдавливая каблуком сапога окурок в землю и
тщательно его перетирая, - будем делать? Кой черт вас под руку пнул? Гляди, от
дурости...
каких четыре дерева загубили... в заповедном месте-то...
Как-то тяжело, словно всхлипнув всей грудью, Махнач вздохнул и опять
опустился на
бревно, теперь уже ближе к Захару, покосился на него раз и другой.
- Дед, а дед, неужто ты нас того? - спросил он, выразительно придавив кору
бревна
плоским ногтем большого пальца.
- Ты давно, Фрол, из-за решетки выбрался? - вместо ответа спросил лесник.
- Ты меня, дед Захар, за старое-то не трожь, - засопел Махнач и угрюмо
плюнул перед
собой. - Старое тут ни при чем.
- Я тебя, Фрол, не за старое, за новое спрашиваю, - сказал лесник спокойно.
-
Кому-кому, а тебе пора бы закон знать. Не насиделся, дубинушка?
- А что мы такое сделали? - возмутился Махнач, опять переходя в
наступление. - Ты
вон своих всех по Москва расселил, живут себе там поживают, побольше нашего
воруют. Даже
царское добро из музеев порастащили, пограбили всякие там народные благодетели,
и никто
вроде не видит, никакой милиции на них нету. Раньше-то и цари так не
безобразничали, свой
карман от государственной-то казны различали...
- Ну вот-вот, один Фрол Поскрехин все тебе видит, - сказал лесник с
неожиданным
интересом, поворачиваясь к Махначу.
- Народ видит, - гнул свое Махнач. - Рыба с головы гниет, а закон должен
быть один
на всех. Им там вверху все можно, любую пакость тебе покроют, а ты тут за какоето
паршивое
бревно распинаешься... А уж лес - он совсем ничей, что твой, что мой, что вон
его, - кивнул
он на одного из своих товарищей; лесник, слушая, вроде бы согласно кивал и все с
большим
интересом поглядывал на Махнача, разгоревшегося, даже помолодевшего от
прихлынувшего
вдохновенья. - Ты, дед Захар, народу поперек горла не становись, ты хоть и
заговоренный,
брешут, вроде в огне купанный, а народ и тебя пересилит.
- Народ, может, и пересилит, да что-то народа я тут не вижу. Может, ты
народ? -
спросил лесник, про себя удивляясь, в какую диковинную сторону может повернуть
человека
тюремная наука. - Ну ну...
- Я тоже народ, - важно сказал Махнач и в подтверждение своих слов с
ожесточением
вонзил скособоченный каблук в мягкую лесную землю. - А с народом, дед Захар, ты
лучше не
шути. Народу, хоть он и дурак, тоже продых надо давать. Так что иди, откуда
пришел, никого
ты не видел, ничего не слыхал... старый ты, дед Захар, глухой, слепой, тебе
помирать надо...
загостился. Понятно?
- Понятно, - сказал лесник. - Что правда, то правда... Только я не виноват
в том...
- Вот и хорошо, - обрадовался Махнач и облегченно вздохнул. - А если что,
мы тебя,
дед Захар, не обидим... Ну будь здоров, а то солнце вон куда подбирается.
Договорились?
- Нет, Фрол, не договорились, - вздохнул и лесник. - Нельзя нам
договориться, ты
ведь по волчьи живешь и их тому же учишь, - махнув рукой, указал он на ждущих в
стороне
сотоварищей Махнача, тотчас ставших глядеть куда-то вразнобой, только не на
лесника и не
друг на друга. - Добро бы на хорошее дело, - тяжело шлепнул лесник по бревну,
шелушащемуся тонкими, дрожащими от малейшего движения воздуха струйками коры, -
а то
ведь на баловство. Продадите да пропьете. Ты вот распинаешься, на Москву
киваешь, на всякое
там высокое начальство, а ты лучше на себя-то глянь, четыре здоровых дерева
загубил...
Пришел бы на кордон, я бы тебе больные, вредные для леса показал - бери, только
вывози... А
так бардак получается, я тебе, Фрол, в лесу безобразничать не дам, я перед ним в
ответе. Ты
глазами не жги, так и быть, на первый раз я вот этих дуроломов пожалею. - Лесник
кивнул в
сторону все так же переминавшихся с ноги на ногу парней и решительно встал, еще
раз
подчеркивая, что разговор закончен. Встал и Махнач, тяжело свесив длинные руки с
увесистыми кулаками; крутая, жилистая шея у него медленно багровела. Между ним и
Захаром
словно появился какой-то непроходимый водораздел; по своему необузданному,
дикому
характеру Махнач давно должен был сграбастать занозистого лесника, сорвать с
него ружье и
отправить восвояси, хорошенько пнув в тощий зад. Однако он знал, что не сделает
этого,
вообще никакого вреда леснику не сделает, потому что удерживал не сам лесник и
не закон,
бывший на его стороне, а что-то другое, что стояло за спиной у самого деда
Захара и что нельзя
было объяснить словами, но чего никак нельзя было и переступить. Махнач от
бессильной
злобы со всего маху саданул носком сапога в сосновое бревно, на котором только
что сидел,
сморщился от боли и, припадая на ушибленную ногу, бешено заковылял в сторону;
глаза у него
туманила боль. Он тяжело глядел на самого молодого, осмелившегося захохотать
напарника,
вязко сплюнул в его сторону. Смешливый парень сразу затих. Махнач спросил Захара
почти
спокойно:
- Порешили, что делать будем, дед?
- Порешили, акт составим, - сказал лесник. - Подпишете, лесок скатите и
мотайте на
все четыре...
У Махнача от такой наглости, казалось, опять перехватало дыхание, и он,
сдерживаясь,
изобразил па лице улыбку.
- Так прямо и подпишем? - протянул он, продолжая скалиться. - А где же твоя
бумага? Ты, может еще и писать умеешь, дед Захар?
- И бумага найдется, - пообещал лесник и полез в боковой карман. - И писать
умею...
- Ну дед, вот дед! - восхитился Махнач и в ту же минуту одним махом
оказался рядом с
Захаром, сорвал с него ружье и отшвырнул. Голова лесника, когда Махнач срывал с
него ружье,
дернулась, он сильно толкнул Махнача в грудь, но тот лишь крякнул, играючи, както
небрежно
- от сознания собственной силы - заломил леснику руки за спину и, широко
раскрывая рот,
криком приказал:
- Ганька, веревку!
На лесника из глубокой, жаркой пасти шибануло теплой сивухой; Захар
попытался
вывернуться из цепких медвежьих рук Махнача, но не осилил и через несколько
минут был
крепко прикручен к толстой высокой сосне, а Махнач стоял перед ним и насмешливо
скалил
ровные, крепкие зубы.
- Что, дед Захар, достукался? - спросил он с легкой издевкой. - Ну вот
теперь и
постой, почешись...
- У-у, харя пьяная! - отозвался лесник, все еще не веря случившемуся и
оттого
передергивая плечами, как бы пытаясь выскочить из опутывающих его веревок. - Я
тебе
почешусь, я тебе почешусь! Я тебя еще достану! Я на тебя намордник-то вот еще
какой накину!
- Черта с два ты меня теперь достанешь, дед! - похвастался Махнач. - Давай,
мужики,
скатывай лес, пусть он им подавится, старый черт!
- Я в другой раз тебя укараулю, - пообещал лесник, не в силах смириться со
своим
позорным и неожиданным поражением и все еще тяжело дыша начавшей в последний год
побаливать грудью. - Разве ты человек? Зверь, тебя по-звериному и брать надо...
Справился,
бугай чертов!
- Не ерепенься, дед Захар, - теперь уже вполне миролюбиво говорил ему
Махнач. -
Другого раза не будет, я не такой дурак еще раз к тебе припожаловать. Гы-гы-га!
- ржал он на
весь лес, довольный исходом дела. - Я в других местах дело себе выщупаю... нашел
дурака
связываться с тобой! Раз тебя пристукнуть по-христиански никак невозможно, пусть
с тобой
черт одной удавкой связывается. Гы-гы-га! Да я и знать ничего не знаю, что,
скажу, сбесился,
какой лес? Да я ни в какой лес уже сто лет не ходил, иди доказывай! Гы-гы-га!
Пока Махнач изгалялся, остальные трое из его компании, донельзя довольные
оборотом
дела и решением своего главаря, в один дух разгрузили прицеп: столкнуть бревна
на землю не
составило большого труда. Сам Махнач, уже совершенно успокоившийся и даже
примирившийся с убытком (сосновые бревна он намечал выгодно загнать в соседнем
селе
Полуяновке и сговорился в цене), поднял из травы Захарову двустволку, под
укоризненным
взглядом лесника по-хозяйски оценивающе оглядел ее, даже зачем-то пощупал,
пробуя на
крепость, приклад. Затем вынул из стволов патроны и, сильно размахнувшись,
забросил их в
густо заросшую травой и кустарником низину; лесник проследил за ними глазами.
- Вот так-то лучше, - сказал Махнач, затем, вспомнив, подошел к леснику,
ощупал ему
карманы, ничего не нашел и остался доволен; он уже втянулся в своеобразную игру,
и ему
нравилось быть возле Захара.
- Ты хоть рожу отверни, - попросил лесник, - бардой гнилой разит... Тьфу,
дух
перехватывает!
- А ты, дед Захар, не завидуй, - миролюбиво посоветовал Махнач, и под его
густыми,
косматыми бровями, словно от какой-то неведомой радости, просияли до сих пор
озабоченные
и злые глазки. - Ты в свое время, говорят, тоже немало почудил... тоже не
святой, вон бабу
себе какую умыкнул на кордон! - последнее Махнач выговорил с особым значением и,
оглянувшись на товарищей, громко заржал.
- Дубина, ох дубина, - процедил лесник. - Неужто у тебя начисто совести
никакой не
осталось, всю ее по кочкам растащило?
- Угадал, угадал, подчистую, дед Захар, всю! - весело подтвердил Махнач. -
Такого
товару теперь днем с огнем в нашем государстве не сыщешь! Ишь чего захотел!
- А ты за целое государство чего распинаешься-то? - опять не сдержался
лесник. - Ты
с какого бока к нему присобачился? С бандитского?
- Ничего, дед, ничего, потерпи, - опять обрадовался Махнач и, с издевкой
помахав на
прощанье рукой, вскочил на прицеп, где его уже ждали остальные. Легонький,
верткий трактор
с места словно шарахнулся от испуга, метнулс
...Закладка в соц.сетях
