Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...ь сено на помост, забыв
о Варечке;
сильный, неожиданный порыв ветра сорвал у него с вил полкопны сена, понес по
лугу, и тотчас
послышался первый, еще далекий, но уже грозный раскат грома. Захар огляделся.
Облако давно
превратилось в тучу, закрывшую добрую половину неба; солнце у другого горизонта
светило
ясно и ровно, и от этого туча казалась особенно зловещей и буйной. Уже хорошо
различался
катившийся впереди нее толстый неровный вал облаков, и уже хорошо было видно,
какие
немеренные силы заложены в них; на глазах облака свивались в тугие жгуты,
клубились, то и
дело пронизываемые бледными, длинными молниями.
Захар закричал на подтаскивавших копны парней, торопя их, стог рос на
глазах, но уже
ветер со свежими запахами близкого дождя потянул из-под тучи и больше не
прекращался,
подавать сено стало труднее, ветер срывал его с вил, разносил по лугу, в одну
минуту
потемневшему: край тучи накатился на солнце. Гром теперь гремел сильно и часто,
где-то
совсем рядом, но уже никто не обращал на это внимания; Захар, напрягаясь, играя
всеми
мускулами метал и метал сено вверх, не замечая времени, горячий пот полз по
телу, и кони,г
несмотря на предгрозовую свежесть и прохладу, тоже взмокли. Наконец сверху
закричали, что
хватит сена, и потребовали подать решеток укрепить стог, и минут через
пятнадцать все было
закончено; по веревке, перекинутой через стог, спустился последним Микита Бобок
и,
оглядывая Захара, одобрительно пощелкал языком.
- Хорош, хорош работничек! - сказал он, и Захар засмеялся, увидев его
метнувшееся
вниз изумленно-землистое лицо; оглушительно рассыпавшийся удар грома растекся по
земле, и
тотчас весело и неотвратимо надвинулась стена дождя; зажмурившись, Захар
подставил
потокам воды голову. Кто-то позвал его, и он, помедлив, наслаждаясь свежестью
чистого,
омытого тела, забрался под стог с наветренной стороны, где укрылись от дождя
человек
двадцать; лошади, тоже освобожденные дождем от работы и слепней, шумно
встряхиваясь
время от времени, жадно щипали траву; их почти не было видно в потоках дождя.
Когда гроза кончилась, Захару не захотелось ехать со всеми вместе в село, и
он
возвращался один, довольный; стог закончили вовремя, и Захар шел медленно (свою
разъездную лошадь он отдал для работы в лугах), с той приятной усталостью, когда
и
мыслей-то никаких нет, а просто хорошо вот так пройтись после удачного,
нелегкого дня по
сырым, богатым полям. Он отвык от тяжелой мужицкой работы, и сейчас ломило в
плечах и
ноги были слабыми; споткнувшись на ровном месте, Захар подумал, что еще не
совсем окреп
после больницы. Земля уже успела впитать воду, и чувствовалось слабое теплое
испарение;
Захар нагнулся, захватил горсть земли, помял ее, почти с наслаждением ощущая ее
спокойную,
уверенную податливость, и пошел дальше; он заметил сейчас, что улыбается без
всякой
причины, невольно свел брови, разжав пальцы, высыпал землю. Впервые с тех пор,
как он стал
председателем колхоза, его поразила и даже испугала неожиданная мысль именно о
себе, о том
своем новом, непривычном положении, когда он, молодой еще мужик, должен
распоряжаться
жизнью большого села, и от него во многом зависел и теперь порядок и слаженность
жизни
стольких людей.
Такие мысли пришли к нему впервые, и он стал думать, как же это случилось,
и вспомнил
разговор с Брюхановым перед самой организацией колхоза; в ответ на его
отнекивания и
неуверенность Брюханов с непривычной жесткостью сказал, что есть партия, его,
Захара
Дерюгина, партия (Захар вспомнил сейчас даже интонацию Брюханова, его
пристальный
затемневший взгляд), и что именно бывшим красным фронтовикам необходимо встать
во главе
колхозов, и нет такого права у членов партии отказываться и бояться. Захар еще
вспомнил, как
Брюханов через месяц прислал ему несколько связок книг с коротким указанием
читать и
набираться разума, и добродушно засмеялся. Читать приходилось только ночами,
день уходил
на дела, нужно было и в конторе посидеть, и в бригады наведаться, а по вечерам
обступала
собственная семья, тоже святым духом не проживешь - там дрова кончились, там
хлев
разваливался, детишки тоже не желали упускать свое. Но книга, он чувствовал, уже
начинала
затягивать его; дождавшись, когда все улягутся и в избе наступит покой, он
подолгу сидел,
привернув фитиль лампы и перечитывая многие страницы по нескольку раз подряд.
Брюханов
прислал ему в числе других книг громоздкое, с золотым тиснением издание "Этюдов
о природе
человека" Мечникова, и Захар долго не мог оторваться от этой книги, именно она
положила
начало изумлению Захара перед таинством жизни; читая о человеческом организме, о
сложном
взаимодействии его частей, о его инстинктах и отклонениях, о продолжении рода
как главной
обязанности всего живого, о смерти как естественном завершении любой жизни, он
поражался,
до чего все просто и объяснимо. Он теперь ловил себя на том, что пристально
рассматривает
кого-нибудь из детей, жену или мать уже с той ступеньки знания, на которую сам
только что
взобрался не без труда, а они оставались прежними и ни о чем не догадывались.
Прочитанное
схватывалось крепко и откладывалось куда-то глубоко на дно, про запас.
Захар Дерюгин уродился не в отца Тараса, мужика великой физической силы
(тот мог
поднять зубами с пола куль соли в десять пудов и одним движением головы, держа
руки за
спиной, легко перекинуть его через себя), но недалекого и неграмотного,
считавшего
гривенники по пальцам. И не в деда Василия уродился Захар, говаривали на селе,
видя
одинокий огонь в избе Захара в ночную пору; тот был хоть и хитер, и промышлял,
случалось, в
извозе, тоже не читать, ни писать не умел, правда, горазд был рассказывать о
чужих городах, о
встреченных в пути людях.
Подходя к своей избе, Захар еще издали увидел темные окна, значит, баба,
намаявшись за
день, уже легла и дети спят, а ужин, какой есть, стоит на столе, накрытый чистым
рушником.
Захар наведался во двор, послушал, как жует жвачку и шумно вздыхает корова в
сарае, достал
из условного места проволоку, согнутую в виде крючка, просунув ее в паз между
бревнами,
легко и привычно отодвинул щеколду, толкнул дверь в сени. Дверь в хату оказалась
открытой,
значит, мать не ложилась еще; достав спички, стараясь не шуметь, Захар зажег
лампу. И жена, и
дети спали за ситцевым выцветшим занавесом, разделявшим избу на две половины; он
приподнял рушник на столе, увидел остывшую жареную картошку на щербатой с
выгоревшими
краями сковороде, большую глиняную кружку молока; взяв ведро воды и рушник и
выйдя на
улицу, стянул с себя пропотевшую рубаху, в темноте вымылся до пояса. По всей
деревне
слышались веселые голоса возвращавшихся с покоса людей, кое-где тревожно ревели
недоеные
коровы и брехали собаки; Захар вытерся, оделся и, вернувшись в хату, сразу сел к
столу,
пододвинул к себе захрясшую картошку и стал есть. Из-за занавески послышался
плач не то
Кольки, не то Егорушки, спавших вместе в люльке; жена что-то пробормотала,
успокаивая, и
все опять стихло; лишь бились, проснувшись от света, мухи в окне. Доедая
картошку, Захар
услышал оханье и движение на печке: показались сначала жилистые худые ноги
матери, затем
и вся она, в холщовой рубахе с длинными рукавами и в широкой домотканой юбке.
Она слезла
сначала на лежанку, затем на пол и, подойдя к столу, перекрестившись на темные
лики икон,
села на лавку.
- Говори уж сразу, мамаш, - тихо попросил Захар. - Чего не спишь?
- С вами поспишь, - так же не в полный голос, поглядев на ситцевую
занавеску,
отозвалась бабка Авдотья с непонятным Захару осуждением и злостью. - Слыхал,
ноне в обед
Манька-то Поливанова родила парня, здоровый, фунтов на десять. Срам-то, господи,
-
сморщилась бабка Авдотья, стараясь заплакать, но не смогла, и оттого, сделавшись
еще
угрюмее, отвернулась. - Бога забыли, распутство в миру одно. Варечка-то Черная
только
перед тобой прямо с покоса заскочила, как нюхом ей перенеслось. Ну до чего же,
поет, стерва,
на председателя нашего похож, две вылитых капли, носик, бровки. Ее
выпроваживают, она за
стенки цепляется, прямо вся оплывает от смаку, ох, ох, ты горюшко, горюшко...
Бабка Авдотья наконец и в самом деле заплакала от собственных слов, от
жалости к себе
за непутевого сына, и, сразу сделавшись меньше, угнувшись по-зверушечьи,
утерлась жесткой,
в черных трещинах ладонью, и Захар, еще продолжавший машинально жевать картошку
и хлеб,
отложил от себя вилку с деревянным черенком. Он ждал этого, и все-таки его
охватило чувство
полной беспомощности. Он давно, уже месяца три, не встречался с Маней; стесняясь
своей
полноты, она заказала ему не то что приходить, но и думать о ней, и сейчас
первым его
желанием было пойти, сказать о своей радости, просто увидеть ее; о младенце, как
о чем-то
живом, имеющем право на внимание, он пока не думал. Прикурив от лампы, он
накинул на
плечи пиджак.
- Пойду на улицу, покурю, а то не продохнешь тут потом.
- Гляди, идол, не вздумай к ней, - торопливо-испуганно зашептала мать. -
Погоди,
обувку найду, с тобой выйду.
- Ну что ты, мать, - некрасиво, страдальчески поморщился Захар, но она, не
слушая его,
вышла следом, в стоптанных опорках на босу ногу и в своем стареньком, с
аккуратными
заплатами на локтях пиджаке, перешедшем к ней от сына, села рядом с Захаром на
завалинку;
от неловкости перед нею, от ее осуждающего молчания он отодвинулся, вздохнул про
себя.
- Гроза чуть не прихватила, насилу стог завершили, расчали мужики возов на
двести, -
сказал он. - Вот еще бы была морока растягивать, обратно сушить. Мамаш, а мамаш,
а как
Ефросинья? - неожиданно спросил Захар, назвав жену не "Фроськой", как обычно, а
полным
именем, словно вкладывая в это уважение и невольное почтение к жене за какое-то
непонятное
ее поведение, за очень уж непривычный характер.
- Золотая баба тебе, дураку, попалась, - сказала бабка Авдотья, - другая бы
давно
глаза тебе выпалила или мот на себя накинула. Тогда и гуляй с четырьмя ртами на
горбу. Ты,
кобель, набегал. А еще председателем тебя выбрали, - с горечью вспомнила она,
потому что
втайне очень гордилась должностью сына, хотя всем подряд не уставала напоминать,
что
председательство одна обуза и беспокойство. - Вот теперь скажут, посмотришь,
скажут. Кто
тебя, такого, в начальстве держать станет?
- Сегодня на потолок спать пойду, - угрюмо уклонился от ответа Захар,
думавший
именно о том, что слышал от матери. - Ефросинью будить не хочу, ей и без того
достается.
- Еще бы хотел! - зло подхватила бабка Авдотья. - Варечка-то, змея
подколодная,
всюду успела, ты, говорят, Фрося, новость не слыхала?.. Выложила ей все как
есть, и про нос да
бровки.
- Ну, а Ефросинья? - через силу спросил Захар, стараясь поскорее
освободиться от
шепотка матери и остаться наедине с самим собой.
- Ефросинья, что ж Ефросинья, чуть тронулась в лице и смеется. Что ж,
говорит, кума
Варвара, похожих носов да глаз на белом свете много наберется, а рыжих и
подавно, к
Володьке своему обратись, при чем здесь мой Захар? Поверишь, Варечка, стерва,
рот раскрыла,
Ефросинья не стала ее слушать, на двор ушла. У меня, говорит, делов невпроворот,
ты одна,
кума, а у меня вот их четверо, некогда языком чесать. Мученица она, Фроська
твоя. - Бабка
Авдотья снова всхлипнула и умолкла.
Зябко запахнув на груди пиджак и придерживая его изнутри бортов, бабка
Авдотья,
переведя дух, хотела добавить, что теперь на люди не покажешься, будешь с
заплеванными
глазами ходить, но, покосившись на Захара, пожалела его и, вздохнув, промолчала.
- Видно, судьба у тебя такая, Захар, - сказала она с неожиданной мягкостью.
- Всего
не переговоришь, одно скажу. Я матка родная, я тебе и скажу. Беспутно идешь,
Захар, такого у
нас в роду и не слышно было. Засеешь поле дурным семенем, доброго колосу не жди.
Поглядел
бы ты на бабу свою, как Варечка ей новость принесла. Вроде и смеется, а в глазах
что-то
дергается, как ножиками ее в сердце колют.
- На потолке спать буду. - Захар притер окурок подошвой сапога и, ничего
больше не
говоря, прошел в сени, нащупал в темноте лестницу и, привычно поднявшись по ней
вверх, сел
у трубы на сухие, затрещавшие под ним листья, сдернул сапоги, разделся и лег,
натянув на себя
дерюжку. Пахло свежим сеном и еще сухой глиной; в застрехах слегка шевелился
ветер; Захар
вытянулся и замер, прислушиваясь. Громко вздохнула внизу мать, запирая дверь; он
слышал,
как она в сердцах двинула щеколдой, затем скрипнула дверь в хату, и все стихло;
он облегченно
вздохнул. Почему-то ему все время мешало присутствие матери рядом, и теперь, по
мере того
как он успокаивался, все сильнее чувствовалась усталость, ломило ноги и спину.
Шум ветра
отодвинулся, и Захар понемногу задремал.
Он открыл глаза, словно от толчка, и приподнялся, и сразу послышался шум
ветра в
застрехах, какие-то неясные ночные звуки; время от времени шумно и тяжело
вздыхала корова
в хлеву; далеко в поле били перепела, и все это звонкое ночное звучание время от
времени
прерывалось сонной тишиной. Должно быть, луна выкатилась, подумал Захар, и в
памяти
всплыло назойливо ярко, как описывали имущество у Макашиных, нашли две тысячи
яиц и
литров сто самогонки в больших стеклянных бутылях, и Анисимов вызывал на другой
день из
города милицию на буйствующих мужиков. Фома Куделин с Володькой Рыжим
отплясывали
на морозе, выкрикивая всякую похабщину; у Володьки Рыжего огненно вспыхивала
голова под
низким косым солнцем. Три дня село пьяно гудело, мужики кричали громить кулацкие
дворы.
Он вспомнил озверевшего, заплывшего Фому Куделина с саженным колом в руках,
прущего
прямо на него, широко раскрытый темный провал ревущей глотки, "Все к... матери
снесем! -
тягуче выл Фома Куделин. - Отойди председатель, наш престол пришел! Новое, свое
построим!" - "Ну, бей, гад, - сказал он тогда Куделину, бледнея и стараясь не
глядеть на
занесенный дубовый кол. - Ты всю жизнь новой хаты не мог себе сделать, портки от
кирпича
до красноты натер! На себя погляди, зверь ты или человек? Еще шаг сделаешь,
арестую и в
город к такой матери угоню, покормишь клопов в каталажке. Стой!" Выхватив наган,
он уперся
дулом в грудь побледневшего Фомы, стал теснить его шаг за шагом; тот так и
отходил с
поднятым над головой колом, и только потом уже, когда Захар оторвался от него,
хрястнул изо
всех сил колом о землю и долго вполголоса матерился, а скрывшись за остальных,
тоненько
кричал, что вот пришла пора, с наганом к грудям лезут, а дальше и вовсе
перестреляют людей,
как собак.
Захар прислушался к шуршанию ветра в застрехах, от него на чердаке был
уютный
негромкий гул, глаза опять начали слипаться; Захар словно проваливался в этот
отвлекающий
от мыслей гул, отрешался от себя, от своих забот, но заснуть никак не удавалось;
расслабленный усталостью, подступавшей дремотой, он любил сейчас весь мир - и
тихую,
безответную Ефросинью, всю жизнь загруженную детьми, и самих детей, и мать,
больше всего
боявшуюся за него, и своего крестного. Даже об Анисимове, явно ему неприятном,
он думал
сейчас без прежней злобы; что-то непонятное стояло за этим смутным человеком, уж
очень
ловко он языком работает. Но больше всего Захар любил (хотя и боялся признаться
себе в этом
открыто) Маню; мучительных усилий стоило ему не вскочить и не пойти к
Поливановым; он
представлял сейчас, как она лежит с пересмягшими губами и думает о нем (что она
думает о
нем, он не сомневался), и хорошо бы просто побыть возле нее, ей сейчас не отец с
матерью
нужны рядом, а он. Захар перевернулся лицом вниз, в подушку, затих; непонятно
складывается
жизнь, и ничего нельзя сразу придумать, словно окольцованный глухой стеной, он
не видел
выхода. В этой летней ночи легко было заплутаться, горевший где-то в кромешной
тьме огонек,
сколько ни спеши к нему, будет все так же далеко, Захар это хорошо знал по себе,
еще по
далекому детству, когда он, возвращаясь из Зежска с отцом с последней осенней
ярмарки,
заблудился в непролазных дорогах и, наконец, остановил измученную лошадь в
холодном лесу;
плача, он долго тряс храпящего отца за твердые громадные плечи. Потом он узнал,
что нужно
всего лишь отпустить вожжи и дать лошади полную волю.
7
Аленка обычно пробуждалась сразу после бабки Авдотьи, с которой они и спали
рядом на
печи, ногами в глухую стенку, головой на воздух. Рядом с Аленкой спал Иван,
второй после
Аленки по возрасту; Коля и Егорушка укладывались в подвешенную к потолку
специально
сделанную дядей Игнатом люльку; ночью мать в любой момент могла дотянуться до
нее рукой.
Аленка знала, что мать, не открывая глаз, могла взяться за перекладину люльки и
покачивать
ее, если слышала плач и хныканье просыпавшихся мальцов. Иван был уже большой,
всего на
год моложе самой Аленки, и мало интересовал ее; она и вообще его недолюбливала
за
драчливый, неспокойный норов и старалась поменьше оставаться рядом с ним, а вот
младших
братьев Аленка любила, и особенно курчавого толстощекого Егорушку; она с
готовностью
возилась с ними, таскала их на пузе, выгнувшись назад, с лавки к порогу и сажала
на ржавое
ведро без дужки; когда они чуть подросли, могла и накормить их мятой картошкой с
молоком,
уложить спать. Она любила играть с ними, строить из щепочек или песка домики,
распределять
их для жилья на всю семью, не забывая и себя с маленькими братьями. Аленка во
всем
старалась походить на мать, но больше всего она любила бабку Авдотью и отца;
отца она и
побаивалась, он был огромный и всегда с колючим лицом; в свободные минуты,
случалось, он
затаскивал ее на колени, и она вся сжималась от счастья, сидела, боясь
шевельнуться; от отца
пахло табаком, и у него были твердые, как лавка, ладони.
День начинался со вздохов и покашливания бабки Авдотьи; Аленка тотчас
открыла глаза,
отодвигалась от бабки Авдотьи к Ивану и переворачивалась навзничь; изба была
полна
таинственной тьмы и не менее таинственных шорохов и глухих звуков; в спертом от
множества
людей воздухе всегда главенствовало дыхание спящего отца, оно раздавалось редко
и ясно и
сразу успокаивало Аленку; значит, все хорошо и ничего страшного; так было
всегда.
- Бабуш, а бабуш, - спрашивала Аленка шепотом, - чудо тебе сегодня снилось?
Зевая и крестясь, бабка Авдотья некоторое время читала молитвы, Аленке
слышалось
лишь хлопанье ее губ и свистящий сухой шепот, похожий на какие-то вздохи из
тьмы, затем
бабка опять крестилась и затихала.
- Снилось, - говорила она вполголоса неожиданно ясно. - Много всякого
снилось,
знать, конец близится-то, близится, внуча, сырой землей шибает.
Повизгивая от какого-то восторга, что ночь прошла окончательно, раз бабка
Авдотья
заговорила, Аленка прижималась к бабкиному боку, обхватывая ее рукой за
морщинистую
шею, и затихала, а бабка Авдотья, поглаживая детский локоток у себя на груди,
рассказывала, и
сны у нее были всегда разные и жуткие: то она блуждала где-то в непроходимых
лесах и ей
указывала дорогу назад колдовская птица зарянка, то слушала малиновые звоны в
божьем
подземном храме, с окнами и дверьми из литого золота, а то находила в поле
зайчонка с
перебитой лапой, начинала его лечить и кормить, а вокруг высоко в траве прыгала
зайчиха-мать, плакала в человеческий голос.
- Бабуш, бабуш, - замирая, просила Аленка, - только конец добрый, спаси ее
господи,
жутко-то как.
Бабка Авдотья с суровым просветлением перед детской доверчивостью и
незащищенностью придумывала добрый конец, гладила Аленку по голове и вздыхала.
- Ну вот, а теперь пора и за печь браться, Ефросинью надо будить. Ох,
горюшко-горе,
надоела печка, руки за век отсушила.
- Тебе помочь хочу, бабуш, - предлагала Аленка, торопливо натягивая на себя
одежду, - Картохи начистить?
- Да спи ты, спи, беспокойная, - говорила бабка Авдотья, - придет твое
время,
натопчешься. Вот вырастешь, да выскочишь замуж, да дети пойдут, - вздыхала бабка
Авдотья. - А пока спросу нет, ты и не спеши. Вон на тот год хочет тебя батька в
школы
послать, будешь с книжками да тетрадками водиться, грамотной станешь, только
барышни
раньше так жили.
- Я не хочу грамотной. Я с тобой хочу, - тянула Аленка, шире раскрывая
глаза, и в то
же время представляла себя важно идущей по селу с холщовой сумкой сбоку через
плечо.
- А что ж, грамотной плохо тебе? - спрашивала бабка Авдотья.
- А то хорошо?
- Дура ты, дура, Аленка, - ласково говорила бабка Авдотья. - Человек с
грамотой, он,
к примеру, сундук с деньгами. Сидит себе за столом, по бумаге и шмыгает, и
шмыгает, не надо
ему ни поле пахать, ни дрова возить, в лесу мерзнуть, животом надрываться.
Другие ему
привезут, еще и печь истопят. Небось еще и в город замуж возьмут, покупай себе в
лавках все
готовенькое. Мужик-то чистенький, сама чистенькая. А тут вон постой-ка у печки,
попадется
какой злыдень, и в шею будет закладывать, и детей куча! Иди, иди, Аленка, в
школы, грамоту
одолевай. Что вот твоей матке за судьба, возится в грязи весь свой век.
Аленка любила бабку Авдотью и верила ей; бабка Авдотья каждое утро начинала
молитвой, становясь на колени перед иконами в переднем углу, поминая живых во
здравие,
мертвых за упокой; в это время ей нельзя было мешать, Аленка знала. У нее тоже
была своя
забота, она проверяла, все ли на месте в избе, заглядывала к младшим братьям,
вот и на этот раз
они лежали головами в разные стороны, и у Егорушки свесилась голая толстая нога;
Аленка
поправила ее, заботливо прикрыла братца дерюжкой и вернулась к бабке Авдотье,
стала
внимательно наблюдать, как она растапливает печь, почти всовываясь по пояс в
устье, натужно
кашляя, дует на огонек под дровами. Бабка была босая, и Аленка видела ее голые в
толстых,
узловатых жилах ноги и переживала: дрова за ночь не высохли и не разгорались.
Аленке тоже
захотелось что-нибудь делать, ее томило какое-то скрытое беспокойство в избе, и
она стала
вертеть головою во все стороны; кажется, все было на месте, и старая кошка
Пегуля, с вечно
обвисшим животом, терлась, закрывая хитрые глаза, о ее ноги.
- Подожди, Пегуля, - со взрослой строгостью в голосе сказала ей Аленка. -
Мамка
еще не вставала корову-то доить.
Оттолкнув тершуюся в ногах с нежным мурлыканьем кошку, она пошла искать
какой-то
неизвестный ей беспорядок в избе, опять заглянула к младшим братьям за занавеску
и сразу
поняла. Мать, сидя на кровати с неподвижно-сосредоточенным лицом, убирала
волосы, а
больше на кровати никого не было. Аленка даже подошла поближе, проверить, не
ошиблась ли,
затем вернулась к бабке Авдотье.
- Бабуш, - спросила она тихо, с неосознанной детской чуткостью опасаясь
матери, -
папаня где? Неужто успел уйти?
- На потолке он сегодня лег, - недовольно и не сразу отозвалась бабка
Авдотья,
оглядываясь на полог. - Вчера поздно вернулся, все уже спали, вот и полез на
потолок.
- Бабуш, правда, папаню тот бандит мог совсем убить? - спросила Аленка
опять. -
Мне вчерась Колька Бобок говорил, чуть-чуть, говорит, промахнулся, зарыли бы
твоего батьку
на погосте.
- Убить любого можно, - сказала бабка Авдотья и подумала вслух: - Человек,
он
только с виду вечный, стукни половчее, и нету его.
- Бабуш, почему это мертвяков зарывают?
- Ну, куда же их девать? - изумилась бабка Авдотья, отходя от печи; дрова
наконец
занялись упорным, сильным огнем. - На то он и покойник, из земли взошел, в землю
и
возвернулся. Земля только все и скрывает, а так бы один срам был.
- Бабуш, - дрогнувшим голосом спросила Аленка, - и я тоже из земли?
- Отвяжись, неугомонная, - засмеялась бабка Авдотья. - Откуда ж ты, если
все
оттоль? Человек, хоть царь, хоть пастух, - одинаково из земли, а душа - божеское
дело, душа
в небо улетает, потому как душа человеку от бога, а тело от земли. В теле потому
всякая грязь и
собирается, его сатана к себе тянет. - Бабка Авдотья, замолчав, села чистить
картошку.
Хотя начинался всего лишь пятый час, в окнах хорошо рассвело, и Аленка
вышла на
улицу, пробежалась с наслаждением по вымокшему в росе и посвежевшему за ночь
мурогу, на
середине улицы поглядела в оба конца, вот-вот должно было показаться солнце и
пастухи
погонят коров. В обязанности Аленки входило не пропустить пастухов, и она
деловито к этому
относилась и в дождь, и в грязь; она любила подгонять неповоротливую Белуху
хворостинкой,
но чтобы не больно, неосознанно подражая матери, она говорила ей: "Иди, иди, в
воротах и
накладешь блинов-то, потом откидывай их!"
Еще далеко, почти на краю села, услышала Аленка раскатистый возглас Михея -
пастуха: "Эге гей!", и гулко ударила плеть; в ту же минуту и солнце показалось;
Аленка
выбрала местечко, смотрела на солнце не мигая, пока оно не подпрыгнуло от края
земли вверх;
повисев над землей пустым тусклым кругом, разгораясь, солнце брызнуло теплом и
светом во
все пространство, слепя Аленке глаза.
- Ма! - закричала Аленка, крепко, с наслаждением зажмуриваясь. - Михей уже
вышел,
солнце заиграло. Скорее дои, выгонять пора.
На селе потихоньку поговаривали о Захаровом везении на сыновей, и в тот
год, когда в
сенокос появился в семье Поливановых горластый младенец, нареченный Ильей,
появился
вразрез со всяческими, веками установленными на селе правилами, и на следующий,
пока он
рос, учился ходить, говорить, постигал первые премудрости жизни, в Густищах
собирали
недюжинные урожаи. В хлебах отдачу считали в самдвадцать и больше, во льну бабы
утопали
до плеч, вывороченная на межах картошка белела в добрый лапоть; одним словом,
дела шли
хорошо; Захара часто поминали в районе и в области. За первые годы
председательства он
заметно заматерел, вошел в полную мужскую силу, хотя внешне не изменился: все те
же
горячие, с легким раскосом глаза, та же копна спутанных буйных темных волос, под
рубахой
бугрились от излишка силы плечи: случай с Макашиным хоть и подбил его маленько,
но и
многое ему дал; он теперь стал зорче и осторожнее с людьми.
За последнее время в колхоз пришли почти поголовно все; из трехсот хозяйств
в
единоличниках оставалось восемнадцать, да и то троих из них колхозники сами не
принимали.
Жизнь для Захара Дерюгина вошла в ровный, не дающий остановиться и
...Закладка в соц.сетях
