Штабная сука

страница №26

...ому больше, а может, потому что лучше стал я его понимать после
вчерашнего.
Захожу. Сидит, моргает ресницами своими белыми.
- Че хотел, военный?
Ну, я ему поносом все и выложил. Про "паливный выход", про одноразовые резинки, про
чмырей. Он посидел, посмотрел на меня, повздыхал.
- Чаю налить, браток? - спрашивает.
Я на него дико так уставился, от неожиданности. Честно говоря, думал, он опять меня на
хер пошлет вместе со всеми моими проблемами.
- Налей. Покрепче.
- Как дома, - усмехается.
Попили чаю. Покурили. Пообщались. А под конец, когда я уже собрался уходить, он
удержал меня за руку и сказал:
- Знаешь, брат, клево, что ты все правильно понимаешь. В натуре, мы - одноразовые.
Вот ты сам прикинь: Хохол всегда в роте на хорошем счету был, верно? Даже на отличном. Два
поощрительных отпуска, насколько я знаю, потом всякие там благодарности перед строем,
благодарственные письма родителям и прочая дребедень, в пример всегда ставили. А теперь,
увидишь: ни одна падла офицерская добрым словом его не помянет, хотя вляпался он из-за их
приказов, ему-то эти проверки и на хер нужны не были, верно? Теперь он для начальства -
преступник, ублюдок, зэк. Потому что использованный. Порванный. Так что, брат, если хочешь
нормально дожить до дембеля, в игры их, командиров, не играй, пусть в них дураки играют. У
дэшэбэшников ведь служба особая, тут порваться - нараз. Верно? То-то... И еще. Не трогай
ты чмырей, брат. Себе же спокойнее. Запомни, главное - нормально дем-бельнуться. А то если
накроешься здесь, все равно ведь, во-первых, и на хер это никому нужно не будет, просто не
ради чего, а во-вторых, никакая собака за тебя потом не вступится, даже добрым словом не
помянет. И не верь ты им, сволочам. Все равно ведь они тебя в упор не видят. У них свои
проблемы - повышение по службе, зарплата, выслуга, отпуск в летнее время. Мы для них -
только ступеньки, по которым они поднимаются. И наше спасение - быть не ступенькой, не
солдатом, а человеком. Понял, да?.. Ну и ладно. Заходи еще, брат. Не забывай.
А вечером поставили наш взвод в патруль. Батальон полупустой - кто в запасном районе,
кто на боевом выезде, кто в наряде, - ставить некого, вот нас и запихнули, хотя после
вчерашнего должны были передых дать. А я так думаю, что поставили нас в патруль еще и
затем, чтобы мысли дурные нам в голову поменьше лезли, дескать, походите по городу, где
телки, магазины и кино, за самовольщиками порысачите, авось, попустит. Чтоб, так сказать,
нюха лосиного не теряли.
Первого самовольщика мы - лейтенант Семирядченко, Старый и я - взяли за Домом
культуры часов в восемь вечера. Сценарий - обычный. Идем по улице, пикуем. Вдруг видим,
метрах в ста впереди солдат, что шел навстречу, резко разворачивается и - ходу. Мы - за
ним. И сразу прикидываем: улочка к обрыву выходит, деваться там беглецу некуда, поэтому
непременно должен он свернуть. Разделяемся. Семирядченко продолжает движение прямо,
Старый рулит направо, на параллельную улицу, я - налево. Шпарим что есть мочи. Добегаю
до перекрестка, смотрю вправо - точно, Старый беглеца тормознул и уже колбасит у забора.
Подходим. Добавляем. Вот говнюк - затасканный, обшарпанный мазутчик, а туда же,
самоволить.
Ведем к пункту сбора, где "ЗИЛ" с кунгом кичманским стоит. Сдаем.
- Так, - бормочет Семирядченко. - Дело сделано. Отметились. Теперь можно и на
боковую.
- Это точно, ташнант, - поддакивает Старый. - Всех ведь не переловишь.
- Да, - вставляю пять копеек. - Надо ж и другим патрулям работенки оставить.
- Правильно понимаете политику партии, товарищи солдаты, - ухмыляется
Семирядченко и прибавляет шагу.
Мы уже знаем, что это будет. Сейчас поведет нас лейтенант к одному старенькому домику
на улице Мира, в котором его халява живет. Блин, вспомнил, как Хохол всегда смеялся, когда
слышал слово "халява". Оказывается, по-украински "халява" значит "голенище". А по-нашему
- "телка". А говорят, братские языки.
Подходим к дому.
- Ладно, мужики, отвоевались на сегодня, - говорит лейтенант торопливо. - Свободны
до завтра.
Мы со Старым, не сговариваясь, понимающе улыбаемся. Семирядченко делает вид, что
наших ухмылочек не замечает. Дела кобелиные превыше всего.
- Какие будут распоряжения, ташнант?
- Какие-какие... Завтра в шесть ноль-ноль вижу вас здесь, на этом месте, - он
несколько секунд думает. - До назначенного времени не вижу нигде. Все понятно?.. Э,
Тыднюк, губень подбери, а то отвалится.
- Че такое? - возбухаю я.
- Лыбиться после дембеля будешь... Все, свободны. Мы понимающе переглядываемся и
бредем в сторону ближайшего (и единственного в городе) кинотеатра "Октябрь". Показывают
"Ангар-18". Берем билеты.
Конечно, лейтенанту Семирядченко хорошо - слинял с наряда и сразу к телке своей
домой. И ни патрули его не парят, ни внеочередные построения. На то он и офицер. В крайнем
случае всегда отмажется... Но вот если честно, то я бы с ним ни за что не поменялся.
Сижу грущу. Так тоскливо, тоскливо, тоскливо, воняет в этом зале какой-то гадостью,
звук плохой, со всех сторон лузгают семечки, и Старый, что ни минута, пристает: "Ты уже этот
фильм смотрел, да?.. Ну скажи, смотрел?.. А что дальше будет?.. А астронавтов убьют?.. А что
он раскопал?.. А тарелку взорвут?.. А почему?.." Блин, убил бы на фиг, если бы вокруг народу
не было. И думаю. Вот, думаю, дуролом, что в отпуск не поехал, в натуре! Завис бы там,
закосил бы, придумал бы себе болячку какую-нибудь. Сюда бы уже не вернулся, дослуживать.

И уже не парили бы меня все эти проблемы - скорлупы, чмыри, скатанные постели, - жил бы
себе нормальненько и жопу бы не морщил. Пивко, водочка, телки...
Постой-ка, кстати о телках. А почему бы сейчас, после кино на "швейку" не сходить? И
ведь правда, не в казарму же идти ночевать, в самом-то деле.
- Старый, - бормочу, - после кино на "швейку" пойдем?
- Пойдем, - заводится с полоборота он. - Знаешь, Тыднюк, я там такую козу знаю...
Ну, вот и отлично, значит и Старый при деле будет. Надеюсь, козу, которую он знает, не
Наташей зовут, а не то...
Выходим на улицу, бредем куда-то в темноте. Спокойненько так, отвязно. А чего, нам
стрематься некого - мы сами патруль...
Зависаю - труба. Весь день зависаю. Для меня этот день получился каким-то
неразрывным продолжением прошлой ночи, каким-то прицепом. И вот ночь прошла, пропахала
борозды, прошумела, а теперь день ползет, тянется за ней, как хвост, заметает эти борозды,
сползает на тормозах.
Странное чувство. Вроде я уже не я, а так, для мебели здесь, ни за что уже не в ответе, ни
на что влияния не имею, даже руками-ногами пошевелить сам по себе не могу, и все вокруг -
оно как-то отдельно, как-будто взяли с кухни таракана, посадили... ну, скажем, в бээрдээмку, и
он сидит, шугается (ебтать, что это кругом такое, где шкафчики, стол, плита, где запах родной,
вкусный, где норки?), пошевельнуться боится, а эта железная громадина плевать на него хотела,
с грохотом несется куда-то, и совершенно не понятно, куда именно...
Нездоровое чувство. Надо будет потом у Лехи Стрельцова спросить, что это за херня
такая. Может, знает. А пока - к Наташке. Авось, попустит...

Глава 3

- Что случилось, малая? - спросил я небрежно, ловя Наташку за тугую попку.
Она молча освободилась, поставила передо мной миску с картошкой и чашку чая и
уселась напротив.
Блин, я отлично чувствовал, что сегодня что-то было не так. И дряж прошел вяло-вяло,
так, знаете, как осточертевшая обязанность у супругов-"дембелей", которые завтра - на все
четыре стороны, "дан приказ ему на запад, ей - в другую сторону...", и от чириканья ее одни
объедки остались, и даже женский ее набор как-то уже не закругляется, не выпирает в мою
сторону. Похоже, "любовь прошла, увяли помидоры". Что-то рановато. Я, если честно, еще и
во вкус как следует не вошел. Для меня в наших взаимоотношениях еще духанский период не
закончился, самый горячий, напалмом забрызганный, а она - как танковая броня зимой, аж
яйца примерзают.
- Да в чем дело, блин?
Она холодно смотрит на меня, а на лице такая задумчивость, какую я видел только один
раз в жизни - на физиономии прапорщика Станкевича, когда вверенный ему вещевой склад
бомбонули.
Меня это начинает парить, и я швыряю чашку куда-то за ее голову. Она неторопливо
оглядывается, оценивает размеры и характер разрушений, потом нехотя разлепляет губы:
- Ты и дома так же?..
- Наташа, не гони! - закипаю я. - У тебя что, какие-то проблемы? Что-то случилось?
- Все хорошо...
- Да? Не видно!.. Послушай, если ты считаешь, что мне больше не стоит приходить...
- Нет, совсем нет, - перебивает меня она. - Скорее даже наоборот.
Я ей не верю. "Наоборот" таким тоном не бывает.
- Слушай, если сегодня у нас что-то не получилось, если тебе не было хорошо...
- У меня никогда не было такого мужчины, как ты, - говорит она.
Я немного расслабляюсь и начинаю чувствовать себя увереннее. Хоть с дряжем все
нормально. И за это спасибо.
- Так в чем дело?
- А в том, что я тебе не верю, - выдает она.
- Чего?! - зависаю я. - Ты это о чем?
На ее глазах выступают слезы, в голосе появляется что-то нездоровое.
- Ты... ты... ты такой же, как все, - чуть не плачет она. - Мне казалось... ну, когда у
нас только все началось, я думала, что ты другой, что ты лучше, что тебе от меня нужно не
только это, - она тыкает пальцем куда-то между ног, - что я для тебя что-то значу просто как
человек, как личность...
Ну нормальная херня?! Я - в состоянии "грогги". И прежде всего потому, что она на все
сто права. Но я, честно говоря, и в мыслях не держал, что она может воспринимать наши
отношения как-то иначе, чем обычный трах-тренаж. Вроде, и поводов никаких для большего не
давал... Точно не давал!.. Но сейчас отлично понимаю, что если в таком духе и отвечу, то
никогда мне больше не распинать на койке это вкусное белое мясо. Ну, если бы завтра было на
дембель, я бы как-нибудь смирился. Но до дембеля еще, как до Москвы рачки, а такую телку я
здесь больше не найду, это точно. Мой братан начинает бунтовать так яростно, до ломоты, до
хруста, что мне ничего другого не остается, как лихорадочно лепить отмазки. Хрен с ним, пусть
она думает все что угодно, пусть все что угодно от меня слышит, лишь бы продолжалось между
нами ЭТО, то самое, что мне уже по ночам снится, от чего я, кажется, скоро буду кончать во
сне, как какой-нибудь малолетний онанист.
- Девочка моя дорогая, - скулю я то, что нашептывает мне из штанов мой неугомонный
братан, - ну не надо, пожалуйста...
Торопливо встаю, кидаюсь к ней, нежно обнимаю за плечи.
- ...Ты же знаешь, как ты мне нравишься, как мне с тобой клево; я всегда по тебе так
скучаю, когда тебя нету рядом, и вот вроде совсем недавно мы с тобой знакомы, а уже как
будто лет десять тебя знаю...

Она молча слушает.
- ...Даже ребята в роте уже хихикают, мол, ты че, солдат, жениться собрался, что ли:
чуть ли не каждую ночь к Наташке своей шпаришь; я вон даже сегодня к тебе из наряда
слинял, - и кобелиным шепотом выдаю ей на ухо: - А в постели ты та-ака-ая женщинка, что
просто труба!..
Она кокетливо хихикает и поводит плечиками, потом снова становится серьезной.
- Хорошо, сейчас мы проверим, вместе, вдвоем, порядочный ты человек или нет
- О, я жутко порядочный! - убежденно заявляю я. Она искоса поглядывает на меня,
потом отворачивается.
- Ну, давай, проверяй! - настаиваю.
Она вроде уже решается, но потом мотает головой и снова заливается слезами.
- Маленькая моя, - нежно целую ее волосы, - да что случилось?.. Ты только скажи, и
мы тут же все решим... Тебя что, обижает кто-нибудь?
Она снова мотает головой и всхлипывает.
- Ну а что, что случилось?
Такая она в этот момент желанная, так она меня раздраконила, что я сейчас готов на все.
Она опять хочет что-то сказать, потом опускает голову.
- Нет... нет... не надо...
- Наташенька...
- Не надо тебе об этом знать...
- Блин, да что случилось?..
- Уж лучше пусть все идет, как идет...
Мне, а вернее братану моему, так ее, зареванную, беззащитную, становится жалко, что
хоть стой, хоть падай,
- Да скажешь ты, в чем дело, или нет?
- Я... мне... мне страшно...
- Чего? Чего ты боишься? Только скажи!
- Мне страшно, что ты... что... что ты меня бросишь... Из меня так и хлещет.
- Я?! Да никогда! Да ты что, глупышка, чтобы я тебя бросил? Ты такое солнышко мое
дорогое, ты...
- Я подзалетела, - перебивает мое извержение она.
У меня вторично наступает "грогги". Этого еще не хватало! Братан тут же скукоживается
до размеров автоматной .пули и норовит забиться в самый дальний уголок. Так, пора линять.
Явно.
Она вскакивает и с ненавистью смотрит на меня. Слезы ее мгновенно высыхают.
- Что, увял? Я уже не солнышко, да? Куда же твоя нежность подевалась? Колокольчики
уже не звенят? Порядочный, мать твою...
Нет, совершенно определенно, надо линять. Когда дело принимает такой оборот, нам,
мужикам, лучше пожить в одиночестве. Я делаю шаг к двери.
- Ненавижу вас, кобелей вонючих! - переходит на крик она. - Все вы такие -
нагадили и в кусты! Что ж ты женилку свою суешь куда не след, если потом не умеешь себя
вести как мужик?!
- Послушай, Наташа, - пытаюсь урезонить ее, - ну какой, на хер, подзалет? Ну ты
сама прикинь: я ж никто, солдат Советской Армии, человек без паспорта, ну куда мне сейчас
это все?..
- А о чем ты думал, когда на меня лез?!
- Э-э.. ну, я... я думал, что...
- Что пронесет, да?!
- Н-ну... в общем, да...
- А вот не пронесло! - она упирает руки в бока и надвигается на меня. - Что теперь?
- Н-ну... - лепечу я, - ну... может, аборт?..
- Да?! Какой ты умный! Правильно, не тебя же выскребать будут!
- Ну Наташ...
- А вот не буду я делать аборт, что тогда?
Я лихорадочно пытаюсь придумать другой выход. Пытаюсь, но не нахожу. Ничего, кроме
женитьбы. Но это - горше тюряги.
- Ну послушай, я понимаю, чего ты хочешь, но не могу я сейчас жениться...
- Это почему?!
- Ну... ну никто я, понимаешь? Да мне и служить еще полтора года...
Она молчит. Может, пронесет? Но не тут-то было. Она снова поднимает голову. В ее
глазах - безумная решимость ломиться до упора.
- Это ты-то никто? Да ты огслужишь себе и вернешься домой, в большой город, к
богатеньким родителям, в свою квартиру, и будешь жить припеваючи, сам себе хозяин.
Нормальной, понимаешь, нормальной человеческой жизнью. А я? А что я-то здесь буду делать?
Это ты никто? Да это я никто, понимаешь? Какая-то блядь на паршивой фабрике в глуши. Боже,
как же меня вы все, мужики ебливые, достали, все вы и все это подстилочное существование!...
И это - на всю жизнь, понимаешь? У меня нету впереди ничего, ну ничегошеньки. Ничего мне
не светит, понимаешь? А я не хочу так! Я тоже человек, как все. Я хочу жить у себя дома, хочу
иметь мужа, детей, нормально одеваться, в кино с мужем ходить хочу, Я хочу нормальной,
человеческой жизни!..
- Наташа, я тебя отлично понимаю...
- И если раньше у меня оставался ну хоть вот таку-сенький шанс, что кто-то, ну хоть
кто-то меня заметит, возьмет и увезет отсюда в нормальную жизнь, то скажи, кому я теперь с
ребенком буду нужна? Кто на меня позарится?..
- Ну, мало ли...

- Никто! Потому что вокруг таких - пруд пруди, понимаешь? И еще потому, что вы на
таких, как я, только как на подстилки и смотрите! А я не хочу!.. Я и с тобой-то трахалась
потому, что понадеялась, дура, что, может, ты не такой, что, может, полюбишь меня, заберешь
отсюда... Вот и подзалетела...
О, вот теперь мне все стало ясно. Спецом, значит, подзалетела, чтобы захомутать.
Наслушалась моей болтовни и решила через пузо заработать себе пропуск в клевую жизнь. Ну
что ж, это мы еще посмотрим...
Я пожал плечами, мол, каждый дрочит, как он хочет, и двинулся к двери.
- Не торопись так, солдат...
Ее тон заставил меня остановиться и обернуться. Она уже взяла себя в руки и была
холодна и собранна как какой-нибудь лось-дэшэбэшник перед броском в окошко, за которым
притаилась смерть.
- Не торопись, я еще не все сказала. Я утомленно вздохнул.
- Ну что ты еще мне можешь сказать?
- Кое-что интересное.
- Ну что?
- Что? А то, что если ты на мне не женишься, я пойду к твоим командирам и напишу
заявление, что ты меня изнасиловал. Пойми, у меня нет другого выхода.
Моя челюсть отвалилась так низко, что, кажется, не спрячься вовремя братан, не сносить
ему головы. Вот это круто она меня подловила! За самые яйца. Клешами. В моей голове мигом
прокрутилась вся информация по этому вопросу. Все против меня. Все. Куча ее подружек
может подтвердить, что я часто бывал у нее. И это в сочетании с Уголовным кодексом лишало
меня даже малейших шансов на то, что удастся отмазаться. Что ж, делать было нечего. Мне не
оставалось ничего другого, как стать на тот путь, на который она меня толкала.
Я помолчал, потом сел на стул и закурил. Руки мои дрожали: что и говорить, худшую
ситуацию трудно придумать. Она все это время с тревогой смотрела на меня. Я понимал, что ей
очень не хочется сажать кандидата в мужья, но так же хорошо я понимал, что она сделает это
не колеблясь, если я попытаюсь съехать с темы.
Я пожал плечами и встал. Мне хотелось, чтобы все было закончено как можно быстрее.
- Да, круто ты меня взяла в оборот, - признал я с кривой улыбкой.
Она молча ждала продолжения.
- Что ж, как ты понимаешь, я совсем не хочу садиться, тем более из-за этого.
Она кивнула. Ясное дело, она это отлично понимала.
- Блин, честно говоря, у меня действительно никогда не было такой девчонки, как ты...
- Не надо... - недовольно оборвала меня она.
- Нет уж, погоди. Если наш разговор зашел так далеко, я хочу, чтобы мы знали друг о
друге все... - я несколько секунд поразмыслил. - Понимаешь, во мне борются два чувства.
Ты мне очень, очень нравишься, и я хотел бы видеть тебя снова и снова, но, блин, как же я
боюсь брака...
- Андрей...
- Да погоди ты... Понимаешь, молод я еще жениться, зелен, какой из меня, к херам,
муж...
- Андрей, - снова негромко сказала она, взяв меня под руку, - зря ты так. Все будет
нормально, вот увидишь...
Короче, мы договорились. Было решено, что завтра-послезавтра я переговорю со своим
армейским начальством и мы распишемся так скоро, как только будет возможно.
Потом мы погасили свет, и я снова и снова раздирал на части это белое мягкое тело, и оно
уже не было холодным, нет, оно словно кипело и отзывалось на каждое мое движение сладкими
стонами.
А раз так, то уж братану моему и вовсе зависать не пристало. Он, собственно, и не
зависал: вы же знаете, как это бывает, когда автоматная пуля превращается сперва в снаряд, а
потом в ракету. Безумное ощущение. Так вот, в эту ночь мы вели огонь залпами. А чего там:
решение было принято, и снова все стало просто и понятно...
Когда рано утром я уходил, мы договорились, что я зайду завтра или послезавтра, как
выпадут наряды.
Но следующей ночью я решил никуда не идти, а, как водится, хорошенько выспаться.
И конечно - с моим козлячьим фартом - поспать мне никто ночью не дал. Опять были
дикие крики дневальных, прерываемые летящими из расположения сапогами и табуретками,
опять топтался у входа перепуганный майор, оперативный дежурный, но на этот раз другой,
которого я знал, - огромный мясистый хохол по фамилии Вершигора, и опять было ЧП. На
этот раз - разборки. Кавказцы с чурбанами-среднеазиатами в очередной раз чего-то не
поделили - как же, горячая восточная кровь! - и, как водится, решили собраться на
мехбригадовском плацу, чтобы решить свои проблемы. Никто бы из начальства конечно не
успел среагировать, просто один стукачок вовремя настучал куда следует, и вот теперь
оперативный дежурный нетерпеливо топтался на месте, наблюдая, как поднимается по тревоге
ДШБ.
Автоматов нам в этот раз не дали - потому что если без боевых патронов, то уж лучше
ломы, а если с патронами, то ведь потом цинка на всех убитых не напасешься, - так что пошли
мы с одними штык-ножами. Основная колонна дэшэбэшников двинулась прямиком в
направлении мехбригадовского плаца, а нашу роту разделили повзводно и разослали по
казармам, которые вокруг плаца стоят. Ключи от оружейных комнат собирать. Восточные -
они ребята горячие, чуть что за автоматы хватаются, ну а если, оружейка закрыта, а ключей нет,
то останется им схватиться только за... в общем, вы в курсе. Влетаем в первую казарму.
- Где дежурный по роте?!
- Че хотели, мужики? - вылазит из каптерки испуганный дежурный.

- Ключи от оружейки, живо!
Он мотает головой, отступает по коридору:
- Ребята, не могу, не положено...
Что ж, париться с ним, что ли? В балабас - бах! Вытряхнули из него ключи и - дальше.
Второе расположение, третье. В четвертом еле успели: там уже чурбаны дежурного вырубили и
оружейку открывали. Мы - на них. Бах! Бах! Последнего, самого упрямого, который уже
автомат из шкафчика выдернул и к патронному ящику рвался, я лично мордой об стену
прессонул. Забрали ключи, выкинули чурбанов наружу, навесили замок. Погнали дальше.
Бежим толпой, без строя, в середине Силя чешет с вещмешком на плече. Забегаем в
следующую казарму. А там ночное построение. Рота в строю, офицеры орут.
- Че надо? - останавливает нас капитан, наверное, ротный.
- Приказ оперативного дежурного - сдать ключи от оружейки!
Офицеры кидаются к нам, рота ломает строй, надвигается, рожи мрачные.
- Здесь ситуация под контролем, - говорит капитан.
- Офицеры на месте, в роте порядок. Так что отправляйтесь.
А нам чего? У нас - приказ. Сшибаю с ног капитана, бросаюсь к сержанту с повязкой
дежурного по роте. Весь взвод - следом. Начинается форменный беспредел.
- Взять их! - орет кто-то из офицеров.
Толпа захлестывает нас. Их больше раза в четыре. Втыкаемся в них, как штык-нож в
спину. Вперед! Бью направо и налево. Сыплются искры из глаз от чужих кулаков. Отшвыриваю
тех, кто стоит на дороге, подхватываю табурет. Все пошло немного легче. Рвемся вперед,
оставляя за собой перевернутые койки и стонущие на забрызганном кровью полу тела.
- Силю берегите! - кричу назад. - У него вещмешок! Где же дежурный?.. А-а, вон он,
улепетнул в самый конец расположения, где ротная канцелярия. Расчищаем дорогу туда. Он
заскочил внутрь и заперся. Вышибаю дверь с одного удара.
- Нате, нате... - скулит, протягивая связку ключей. Хватаю ключи, кидаю Силе, чтоб в
вещмешок, потом вырубаю дежурного. Правильно, нехер тут в прятки играть с лосями.
Выскакиваем в коридор. Рота опять сомкнула ряды, кто-то на тумбе крутит ручку
телефона-полевика.
- Вас всех - под трибунал! - вопит, утираясь, капитан. - Ублюдки! Преступники!
Но его почти не слышно в общем шуме. Вся мазута орет в сотню голосов:
- Взять их! Взять!
Пора уходить. Время не ждет. В три секунды клином расшвыриваем роту по сторонам и
вырываемся на улицу. Не останавливаясь, без передыха, ломимся к следующей казарме.
Навстречу из темноты выныривают несколько силуэтов в беретах. Ф-фу, свои.
- Мужики, все ништяк, - машет рукой Чернов. - С той стороны мы уже все
прошмонали. Можно - на плац.
- А где батальон?
- Ждет сигнала, - отвечает Чернов, устремляясь в сторону плаца.
- А какой будет сигнал?
- Мы! Мы - на плацу...
Нас разбирает бойцовский азарт. Кулаки аж чешутся. А ну-ка, где эти бойцы восточные?
Щас мы им!..
Вылетаем на плац. А там... Мама родная... Рубалово в самом разгаре. Человек по сто
пятьдесят с той и другой стороны сошлись кучей и хлещутся - аж шуба заворачивается.
Крики, стоны, топот, хряск ударов. Каждый - кто на что горазд. Там ломы мелькают, в другой
стороне машут ремнями, прутьями арматурными, лопатами, кто-то размахивает табуретом,
кто-то крошит чужие лбы самодельными - явно со свинцом - нунчаками.
Мы с ходу врубаемся в этот бардак. Удар, еще удар. Драка идет в полутьме, поэтому
толком и не разберешь, кто кого гасит. А так, знаете, выплывает перед тобой белесое пятно
чужого лица, бах его со всей дури - ушло в темноту, потом снова, следующее - бах! - ушло.
А то тебя - бах! - ушел. Заваливаю очередного героя. Пинаю ногами. Шипит, плюется,
матерится по-узбекски. Бью снова. Затихает. Кидаюсь вперед, спотыкаюсь о чье-то тело, падаю.
Тот, на земле, даже не муркнул. Наверное, приплыл, вояка. Тут же вскакиваю. И вдруг - искры
из глаз. Падаю. Поднимаю голову. Надо мной - боец с арматуриной. Поддеваю его ногами,
ловлю в падении, хлопаю мордой об бетон. Есть контакт! Не успеваю подняться, как на меня
выскакивает следующий (меня аж передернуло) - с топором. Орет чего-то и машет как
флажком на демонстрации. Еле-еле уклоняюсь. Снова замахивается. Инстинктивно дергаю
головой в сторону, черепушку обжигает мгновенная боль, что-то теплое течет на ухо. Зверею,
сшибаю его с ног, хватаю сзади одной рукой за затылок, другой за челюсть. Резко, с хрустом,
разворачиваю лицом к себе. Все, готов.
Вскакиваю на ноги. Где-то впереди и еще справа ревет, двигаясь нам навстречу, батальон.
Стена мазуты колеблется, дрожит, все больше поддается и наконец рассыпается на отдельные
зашуганные единички с перекошенными окровавленными мордами, разбегающиеся в разные
стороны. Все, дело сделано. Теперь еще погоняются за беглецами, вплоть до порогов казарм -
может, пару десятков словят, - а завтра, с утра, проведут по всем частям построение и всех, у
кого следы побоев, дернут в особотдел и потом на губу. Но это уже не наша забота. Мы -
отстрелялись.
Равнодушно оглядываемся на усеянный бойцовым оружием, телами, обрывками ткани
хэбэ плац. Подбираем своих раненых. Их немного, человек десять-пятнадцать.
Уходим. Оперативный дежурный, Вершигора, бормочет что-то рядом, но нас это не
касается. Мы и не прислушиваемся даже. Рана на голове почти не болит. Слава богу, только
чиркнуло топором. В госпитале такое нараз зашивают. Прижимаю рукой, тороплюсь за
остальными. Возвращаемся домой...

Глава 4

- Боже, Авдрюша, что с тобой? - испуганно спросила Наташка, уставившись на мою
перебинтованную голову.
Почему-то сегодня мне не хотелось распускать перышки.
- Да так, знаешь, маленькая заварушка...
- Что случилось?
В ее голосе звучит искренняя тревога.
- Ничего особ...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31

Закладка в соц.сетях