Жанр: Драма
Кошачья история
...редставьте, майор Владислав посоветовал
им идти к вам извиняться, чтобы их не посадили в тюрьму! Я
испугалась, но поставила их на место. Я сказала: вам полагается
находиться на каторге, а профессору вредно видеть ваши ужасные
лица! Лучше отправляйтесь в церковь и поставьте свечку за
здоровье профессора! Но им даже это нельзя, майор Владислав
запретил им выезжать из города.
Она могла говорить часами без передышки, да в общем-то так
и делала, когда убедилась, что я более или менее оправился. Это
было невыносимо, если бы не детская чистота ее восприятия, и
еще пожалуй, мелодичный поставленный голос. Вникать в ее речь
все время я, конечно, не мог, она этого и не требовала, но
изредка я прислушивался, чтобы не пропустить чего-нибуть
интересного.
В тот день, когда кончилось мое заточение, она отлучилась
с утра на час или больше, а я сидел под виноградом на садовой
скамейке (так приказал доктор) и радовался тому, что небо
безоблачное, голубое и безразличное, что тени виноградных
побегов легкие и прохладные, и на улице нет прохожих и не нужно
ни с кем разговаривать. Я удивлялся тому, что не тянуло
выходить за калитку и даже не тянуло курить.
Явилась Амалия Фердинандовна с видом торжественным и с
какой-то бумажкой в руках. Бумажка эта вызвала у меня невнятное
раздраение, как возможный источник беспокойства. Секунду еще я
надеялся, что бумажка случайная и ко мне касательства не имеет
— но нет, она несла ее бережно, мне на показ перед своей
пышной грудью.
— Теперь я могу вам сказать! Я так мучилась эти дни, но
все боялась вас волновать: Леночка больна, она больше недели в
больнице. Вирусный грипп, говорит доктор, но делает такое лицо,
что становится страшно! А майор Владислав не велел к ней
пускать, ей даже не с кем поговорить — и почему он
распоряжается, он же не главный врач! Я думаю, за этим
скрываются чувства, он ведь раньше за ней ухаживал. У него
ничего не понять, майор Владислав, он таинственный, как граф
Монтекристо. И все-таки я добилась, я уговорила его, ради вас!
— она протянула мне слегка уже смятый листок.
Записка была лаконичной: "Пропустить в палату номер
двенадцать", и подпись, для чтения невозможная, но знакомая
всему городу, похожая на ряд узелков, завязанных на проволоке.
Я повертел бумажку в руках — на обороте обнаружилось
послание для меня: "Если достаточно хорошо себя чувствуете,
после больницы зайдите ко мне".
Не пойти я теперь не мог, но собирался медленно и
неохотно, с ощущением, что все это специально подстроено, чтобы
не дать мне покоя и испакостить настроение.
Но, оказалось, майор и больница — еще не вс". Когда я шел
мимо почты, на крыльцо выбежала девушка, та самая, что столько
раз безразлично возвращала мне паспорт. Сейчас она млела от
любезности:
— Что же вы не заходите! Загляните на минуточку!
Если бы мне вручили письмо от марсианина, оно, наверное,
не так бы меня ошарашило. Розоватый изящный конверт, яркая
марка в углу и лиловые строчки адреса — казалось, письмо
пришло из чудесного недоступного мира, где вс" весело, красиво
и беззаботно.
Я брел по бульвару и дивился своей бесчувственности. Еще
две недели назад я принял бы это письмо, как сказочную
драгоценность, как источник безмерного счастья, а теперь — оно
лишь слегка взволновало, и я хорошо понимал, что волнение это в
основном дань прошлому, память о тогдашнем моем состоянии.
Думать об этом было как-то невесело, и я вдруг взглянул на
розовый конверт с неприязнью — что они, сговорились, что ли,
причинять мне сегодня беспокойство? Как нелепо все
получилось... та ночь, ночь лиловых кошек, что-то съела, что-то
отрезала... каким давним прошлым вс" это стало...
Нашлась, наконец, скамейка, затененная ветвями акаций, и я
разорвал конверт.
"Милый, вот я и в Москве. Заходила к тетке, думала, от
тебя будет весточка. Почему-то я беспокоюсь, у тебя все в
порядке? У меня тут по горло дел, недели на две, а то и больше.
Постараюсь с ними расправиться поживее, а потом приеду к тебе,
если захочешь. А знаешь, я по тебе соскучилась. Конверт не
выбрасывай, на нем мой новый адрес. Целую и жду вестей. Н."
От письма веяло уютом, оно всколыхнуло то, что казалось
забытым. Поехать в Москву?.. Немного оправиться и поехать... а
если ей неудобно... впрочем, есть телеграф...
Я перечитал письмо еще раз и сунул в карман — там
зашелестела записка Крестовского. Экий проныра... теперь-то он
чего хочет?.. даже любопытно... и главное, зачем ему нужно,
чтобы я посетил больницу?.. да, действительно любопытно...
За слепыми белыми стеклами больничных окон было прохладно
и пусто. Серый линолеум пола, белые радиаторы отопления,
масляная краска стен и липкие ленты от мух около электрических
лампочек — все дышало той специфической больничной тоской,
которой я научился бояться еще в детстве, и сейчас ее чувстввал
особенно остро, как человек, пролежавший несколько дней в
постели, и потому в чем-то подвластный этой, стерилизующей
мысли и желания атмосфере.
Дежурная долго изучала записку и, обработав меня
настороженным, словно дезинфицирующим взглядом, передала
дежурной по этажу, маленькой остроносой женщине неопределенного
возраста. Та позволила мне, в знак особой любезности, остаться
в обычной обуви, и пока я подбирал халат, по собственному
почину снабжала меня разнообразными сведениями, видимо, надеясь
в обмен получить что-нибудь в пищу своему любопытству.
В двенадцатую палату, единственную одиночную палату
больницы, попадали лишь привилегированные больные; как правило,
она пустовала. Лену перевели туда три дня назад по требованию
майора Крестовского, что могло означать либо заботу о ней, либо
ее изоляцию. Скорее последнее, ибо я — первый, кому разрешено
посещение. Осматривает Лену сам главный врач, утром и вечером.
Диагноз — вирусный грипп, температура под сорок, состояние
тяжелое.
Направляясь в тупик унылого коридора и рассчитывая увидеть
внутри тоже нечто унылое, я по пути собирался с силами, чтобы,
войдя, придать лицу правдоподобно-бодрое выражение. Но никаких
специальных усилий от меня не потребовалось.
За дверью, едва я перешагнул порог, открылся совсем другой
мир, как бывает в театре, когда поднимается занавес. Стараясь
понять, в чем дело, я огляделся — металлическая кровать, голые
стены, столик ночной сиделки — все как обычно, лишь на окне,
сверх обязательной марлевой занавески, висели цветастые шторы.
И все-таки дверь с номером двенадцать вела не в больничную
палату, а в женскую спальню.
В моей памяти до сих пор сохранилось ощущение красного
цвета, темнокрасных глубоких тонов, на самом же деле там
имелась лишь одна красная вещь — покрывающее Лену клетчатое
одеяло.
Опущенные ресницы прикрывали ее глаза, и черные волосы
раскинулись на подушке. Она спала, ее губы чуть шевелились,
будто что-то шептали — слегка приоткрытые, чувственные,
вишнево-красные губы, рядом с красным одеялом они казались ярче
его.
Это был гипноз, наваждение — я забыл, что она больная, и
притом тяжело больная, и не видел узкой железной койки --
передо мной раскинулась прекрасная женщина, задремавшая в своей
спальне в ожидании любовника. И попавши во власть этого
чувственного наваждения, я уже ревновал ее к воображаемому
любовнику, и не мог оторвать взгляда от ее губ, хотя в них
таилось что-то мучительное, что-то страшное, напоминающее
пробуждение от сна к дурной реальности — я напрягал память,
стараясь найти источник гнетущего впечатления.
Я вспомнил: "Это семейное, у бабушки были такие губы до
самой смерти". Реальность вернулась, я видел снова голые стены
и уродливую кровать, окрашенную белой краской, и было жаль
исчезнувшего видения.
Я решил ее не тревожить и тихонько уйти, но она открыла
глаза:
— Почему ты стоишь, как чужой? Подойди же ко мне! — ее
голос, слабый, сонный, чуть хрипловатый, но зовущий и ласковый,
вернул наваждение, я ей повиновался, как повинуются
гипнотизеру. На миг прилив радости заслонил все — она ожидала
именно меня, эти волосы, эти губы ждали меня с нетерпением, и
на свете не было женщины желаннее, чем она.
Но в закоулках сознания, как на далеком экране, светилось
предупреждение — не поддаваться гипнозу, не терять разума.
Я сел рядом с ней, наклонился и хотел поцеловать ее
осторожно — но куда том — ее губы впились в мои, и я
чувствовал ее жар, не поимая уже, что это просто температура, и
задыхался, и тонул в ее поцелуе, готовый в нем раствориться
полностью, и желая, чтобы это никгда не кончилось.
Боль и соленый вкус на губах вернули мне крупицу ума. Я
перевел дыхание и попробовал отстраниться, но она меня не
отпускала.
Смущение и тревога захлестнули меня — и не из-за нелепой
вспышки чувственности, можно сказать, под взглядом серти --
нет, меня поразила сама ее страсть, как подчиняющая сила,
подобная парализующему полю электрических рыб. В детстве я с
испугом читал о вакханках, раздиравших мужчин на клочья руками,
и не в злобе, а просто от страсти. Самым страшным казалось, что
находились мужчины, которые сами бросались в толпу испачканных
кровью вакханок, чтобы ыть разорванными — и вот сейчас я
понял, как можно придти к этому.
Ее силы иссякли, она откинулась, прикрыла глаза и стала
шептать, быстро и сбивчиво:
— Я ждала тебя долго, долго... знала, он тебя не пускает,
этот Крестовский... он мне мстит, ненавидит... теперь я с ним
справлюсь... я моей силы не знала, я его... его на куски
разорвут...
С минуту она отдыхала, и я чувствовал приближение еще
одной волны страсти, как нового порыва ветра после затишья.
Она высвободила из-под одеяла руку — это удалось ей с
трудом — и на ее руку страшно было смотреть: тонкая, она,
казалось, должна просвечивать, суставы побелели и выпирали
наружу, и чудесный цвет кожи сменила восковая желтизна.
— Отчего ты так странно смотришь? Поцелуй меня!.. Она не
войдет, не бойся.
Я тихо поцеловал ее в лоб, и гладил по голове, надеясь,
что она успокоится, но ее возбуждение нарастало. Она с
неожиданной силой потянула мою руку под одеяло и положила
ладонью себе на грудь.
Мне удалось не вскрикнуть и не выдернуть руку. Ладонь моя
ощутила лишь выступающие ребра и лихорадочное биение сердца,
которое трепыхалось, будто прямо в руке. Еще месяц назад я
видел ее на городском пляже, и когда она куда-нибудь шла — а
купальники ее были предельно открытые, состоящие в основном из
тесемочек, — мужские головы, как ромашки за солнцем,
поворачивались за ней, и многие из них, надо думать, томились
от желания потрогать ее упругую грудь, почти целиком
выставленную для всеобщего обозрения. А сейчас под моими
пальцами выступали только лезвия ребер.
Ее взгляд, нетепеливый и ждущий, и полуоткрытые губы снова
звали меня, но теперь от этого становилось жутко — отчетливо,
как только что сказанные, я слышал ее слова: "...такие губы до
самой смерти... и даже в день похорон" — казалось, сама смерть
приглашает меня в объятия.
Она расстегнула пуговицу моей рубашки и, просунув под нее
руку, гладила меня сухой горячей ладонью. Я же ежился от ее
прикосновений, мне мерещилось, в этой руке уже нет жизни, и
ласкает меня мертвец.
Я почувствовал вдруг к ней ненависть, первобытную дремучую
ненависть, отзвук дальнего страха перед мертвыми, и прекрасно
зная биологическую природу этого чувства, тем не менее
справился с ним не сразу.
Пора уходить, думал я, не решаясь убрать ее руку, но тут
явилась дежурная и пропела с фальшиво-бодрыми нотками:
— Температурку измерим, укольчик сделаем!
Лена бросила на нее взгляд, который человеку
впечатлительному испортил бы не одну ночь, в ее глазах, сверх
сухого температурного блеска, возникло сияние, нервное и
гипнотически-властное, не покидавшее ее до самого моего ухода.
Я поднялся, и Лена, цепко держа мои пальцы, шептала
что-то, из чего я мог разобрать лишь несколько слов:
— плохо придется, плохо... увижу сама... на куски
разорвут... ты не бойся... тебя спасу, не бойся... — у нее,
повидимому, начинался бред.
Когда я поцеловал ее в лоб, она пыталась удержать мою
руку, и говорить еще, но сестра с градусником ловко меня
оттеснила.
16
Крестовский встретил меня на крыльце отделения и провел в
кабинет, не в служебный, в домашний. По его деловитой резкости
я понял — у него ко мне разговор, и наверное, важный, и он
почему-то спешит; и хотя я порядком был выбит из колеи визитом
в больницу, все же не решился просить об отсрочке.
В кабинете он жестом пригласил меня к письменному столу и
сел сам.
— У вас не болит голова?.. Странно... — он достал из
ящика пачку анальгина и сунул себе в рот таблетку, немного
подумал, встал и принес из столовой начатую бутылку коньяка.
Налив себе и мне, он, болезненно морщась, проглотил, наконец,
таблетку и запил ее коньяком.
— Как вы нашли больную? — он вытащил из кармана кителя
записную книжку, и теперь ее прелистывал, ища нужную страницу
— оттого вопрос прозвучал безразлично, как бы из вежливости,
но я усвоил уже, что он ничего зря не спрашивает.
— Ужасно, — признался я откровенно, — никак в себя не
приду.
Он это понял по своему и, оторвавшись от записной книжки,
налил рюмку снова.
— Вам диагноз известен? Якобы вирусный грипп... только
они сами не знают... Ага, вот оно... — он вырвал страничку из
книжки и протянул мне; видимо, это у него от юридического
факультета — манера подкреплять слова в разговоре записочками
с какими-нибудь сведениями; значит, действительно, беседа
серьезная.
Записка мне показалась совершенно загадочной --
нацарапанный знакомым проволочным почерком список из шести
фамилий: Совин, стало быть Одуванчик, сам Крестовский, моя
фамилия, и еще три незнакомые — две мужских и одна женская. У
каждой из них, исключая мою и Крестовского, стояли карандашные
птички.
— Кто такая Юсупова?
Поглядев на меня с крайним недоумением, он спрятал книжку
в карман.
— Вот, вот... люди науки... связался с женщиной и даже
фамилию узнать не удосужился!
— Вы-то, конечно, спросили бы сперва документы! — я
съязвил механически, по привычному ходу мыслей, и тотчас
пожалел об этом: слишком уж нервозно он выглядел, и от реплики
моей отмахнулся невеселой усмешкой.
— Здесь шесть человек, все, кто были тогда на пустоши.
Учитель в больнице, и от ран его вылечили — так он еще и
заболел. Представьте, та же болезнь: вроде бы грипп, но не
поддается лечению, не действуют ни инъекции, ничего. Правда, он
сам выкарабкивается, пошел на поправку — то ли живучий, то ли
просто везет человеку... Юсупову вы видели, у нее практически
никаких шансов... Мой шофер, рядовой — слег через неделю. Я
его — в окружной госпиталь, потом диагноз запрашивал — само
собой, вирусный грипп, состояние тяжелое... И наконец, сержант.
Отпросился на пару дней, к родственникам, свадиба там, что ли,
и вот его нет и нет — тоже заболел, в госпиталь переправили.
Диагноз — вирусный грипп... Остаются только двое — вы да я...
У меня вот второй день голова болит, у них тоже болела... Я
отправил доклад начальству, и еще — шифровку в Москву, есть у
меня там знакомые в одном специальном отделе. Среагировали,
требуют в область, срочно, сегодня же. Выпросил час на разговор
с вами...
Он замолчал, собираясь с мыслями для дальнейшего,
повидимому, сложного для него разговора, а я ощутил такое же
неприятное сосущее чувство, как в начале беседы с Одуванчиком,
той, самой первой, в подземном баре, но теперь я знал точно,
что это за чувство — предощущение вторжения в жизнь чего-то
беспокойного и нелепого. Он сидел, немного ссутулившись, и я
стал над его головой смотреть в окно; над кажтанами небо
сделалось прозрачным, и голоса с улицы доносились уже
по-вечернему — отдельные негромкие фразы, словно сами по себе,
без людей, плывущие вдоль бульвара.
Не желая демонстрировать майору мою невежливость, я
заставил себя вернуться мыслями в комнату. По углам сплетался
пятнами сумрак, но Крестовский не зажигал света, и от этого
стало как будто спокойнее.
Наконец, он был готов продолжать:
— Ваш учитель умом не блещет, и псих к тому же — но нюх
у него есть, кое-что он учуял. И ничего не понял. Кошки-де к
власти ятнутся, того и гляди установят кошачью диктатуру...
псих... Взял верный след, и по нему — в обратную сторону. Я
смотрел все его записи. А верный след, вот он: да, могут
оказывать определенное влияние на людей, действительно. Эти
самые белые кошки, пушистые... А как пользуются? Лишь бы жить в
учреждениях или дома, у кого им положено... ну об этом потом...
Я сержанту, ночному дежурному, говорю: не пускать! Понимать не
обязан, а пускать, не пускай, это приказ! И что же, прихожу
утром, в приемной — кошка. Негодяй, как смел? Не могу знать,
товарищ майор — сам трясется — смотрела она, смотрела, и
вроде бы мне кто приказал... Оставляю еще на ночь: пустишь --
на губу сразу! А утром, само собой, сидит кошка, облизывается.
Понимаете — ведь они могли бы здесь форменный рай построить...
кошачий — так нет ничего такого! Едят где что, есть и
бездомные, шелудивые, тощие, не лучше обычных кошек живут. Есть
и такие, конечно, что как сыр в масле... кому как повезет. Но
тут главное что — куда-нибудь сунуть нос им важнее хорошей
жизни! Какой вывод?
Последний вопрос прозвучал резко и громко, как-то
по-солдафонски, и я на миг испытал былую неприязнь к майору.
Не дожидаясь ответа, он заговорил снова:
— Вот еще случай. У меня в отделении две кошки,
разумеется, белые. Я кормить запретил, и слежу — отощали они,
запаршивели. Вижу раз, сержант что-то за спину прячет, подхожу
— колбаса. Почему приказ нарушаете? Виноват, товарищ майор,
исправлюсь! Ну, коворю, ладно, если хочешь, бери домой и корми,
сколько влезет. Он их взял, и там, натурально, дочь и жена
вокруг пляшут... понимаете, в общем, какой им там санаторий
устроили... И что же? Через два дня оттуда сбежали, обе сразу,
и здесь опять голодают. Получается видите что — у каждой кошки
вроде бы свое рабочее место, каждой киске — свой пост! И
дисциплина — моим бы такую! И чего я с ними только не делал!
Одну из этих двоих, у другой на глазах, задушил... И вторая, вы
думаете, сбежала? И усами не повела, в двух шагах сидела и на
меня таращилась. Через несколько дней у нее новая напарница
появилась... А любопытны!.. В отделении любой разговор — кошки
уже тут как тут. А если собрание или приказ перед строем, в
общем, когда много людей собирается — тут их не выживешь, хоть
удави. За каждым словом следят. Читать — не читают, оставляю
приказ на столе — ноль внимания, а когда объявляешь его,
готовы на потолке висеть, я на хвост каблуком наступил, и то не
ушла. Так на кой же черт им все это? Я проверить решил,
понимают ли они хоть, что подслушивают? Благодарность двоим
объявляю — мужество при задержании и прочее... тут же кошки, я
будто не замечаю, дал все выслушать. А через два часа снова
выстроил, и опять тот же самый приказ... вот тогда-то слушок и
пошел, что я сдвинулся... так опять те же кошки. Отставить,
кошек убрать, говорю... через три минуты уже на заборе, сидят,
слушают... я одну моим стеком — терпит, вторую — все равно
сидят... Заманил сюда в отпуск знакомого, эксперт по
биотокам... детекторы лжи, знаете?.. и всякое такое... делал
записи. И уж если кошка липнет ко мне подслушивать, эти самые
биотоки, осциллограммы кончно, точннько повторяют мои.
Получается натуральная запись, будто магнитофон... И какой же
вывод?
В этот раз он задал вопрос тихо и вкрадчиво, и опять
ответа не получил.
— А вывод простой и единственный: наши кошечки на кого-то
работают! Кому-то хочется знать, как мы жвем, и очень подробно.
Вот они, эти слова... наконец-то... легче все-таки, когда
диагноз понятный... как они тут все... прав был Юлий, что-то
есть в здешнем воздухе этакое... уж майор-то, крепкий мужик, с
дисциплиной, службист... да, что-то такое в воздухе... может и
я уже... только не замечаю... ведь никто сам не замечает.
Он смотрел на меня терпеливо и, пожалуй, даже участливо.
— Это все интересно... с кошками, — начал я осторожно,
— и весьма интересно... но, по-моему, вы уж слишком...
— А что, собственно, вас смущает? Чем магнитофон лучше
кошки? Если уметь ее расшифровывать, эту самую кошечку? Для
хранения информации годится любая вещь, даже вот эта рюмка... а
как считывать, уже вопрос техники, — как бы в подтверждение
своих слов он налл в рюмки коньяк.
Справа от себя он выдернул ящик стола и, одну за другой,
выложил несколько пухлых нумерованных папок.
— Вы потом полистайте. Вот здесь "материалы" Совина, само
собой копии, а в остальных — документы. Почти все оформлено
юридически, как показания... вроде вашего.
— Итак, — повторил он с нажимом, — наши кошечки на
кого-то работают... На кого же?
Он упорно ждал моего ответа, и наступило безнадежное
молчание. Я решил отшутиться:
— Не на уругвайскую ли разведку? Или на марсианскую?
— Вы почти угадали... но здесь не все просто... Вы,
наверное, знаете, для подслушивания кошек используют, но пока
до крайности примитивно. Вживляют под кожу миниатьрные
передатчики — вот и все. А тут высший класс: записывающий
аппарат — весь кошачий мозг. Я специалистов запрашивал --
говорят, не бывает. Ни в Америке, ни в Японии, нигде. Не
бывает, и еще долго не будет!
Он уставился на меня напряженно, и глаза его напоминали
атовые серые линзы.
— Понимаете, — он понизил голос, — за нами следят, а
кто — можно только гадать. Неизвестно кто и неизвестно откуда
— но следят, и очень тщательно!
Я снова принялся смотреть в окно над его головой, небо
стало уже черно-синим, и деревьев не было видно, словно дом
окружала пустота, и со всех сторон, и сверху, и снизу — только
бесконечная пустота.
— Можете, конечно, считать меня сумасшедшим, если вам так
удобнее. Но за этими кошачьими шашнями все равно нужно
присматривать.
Он говорил еще что-то, я же старался придать моему лицу
осмысленное выражение. К счастью, его подгоняло время, и он
вылил в рюмки все, что оставалось в бутылке:
— Пью за ваше здоровье!
Листок из записной книжки все еще лежал на виду, и тост
мне показался несколько зловещим.
Он выложил на стол два ключа и сложенный лист бумаги:
— Ключи и поручение вам следить за моей квартирой.
Заверено у нотариуса.
Обойдя стол вокруг, он энергично пожал мне руку и вышел.
Через секунду хлопнула наружная дверь и лязгнула дверца машины.
Я озирался с недоумением — один в пустом доме. Странное
наследство... неуютно, и словно тут кто-то прячется...
Я обошел все комнаты — две внизу и две на втором этаже,
зажигая свет всюду, включая все лампы подряд, и светильники под
потолком, и бра, и настольные лампы, и все они загорались
исправно. В этой яркой иллюминации везде открывались идеальная
чистота и порядок. Повинуясь все тому же бессознательному
импульсу, включать все без разбора, я нажал клавишу
радиоприемника, оттуда сквозь свист донесся мужской глуховатый
голос, произносящий слова на незнакомом шепелявом языке, с той
механической интонацией, с какой читают длинный перечень чисел,
потом голос стал тише и на него наложился пронзительный писк
морзянки. Я нажал клавишу снова, и все умолкло.
Я вернулся к столу, где лежало мое сомнительное наследство
— папки и связка ключей — и взял машинально сигарету из
пачки, полной, но уже распечатанной, безликой любезностью
заранее приготовленной для меня. Я попал на корабль, в открытом
море, исправный, покинутый внезапно командой... Мария
Целеста... вот так завещание... мне вручили штурвал и судовые
журналы, и я уже чувствовал нечто вроде ответственности, и от
этого внутри неприятно и беспокойно посасывало... корабль,
населенный призраками... нет, просто пустой.
Я поднялся наверх, на балкон, откуда короткая лесенка вела
на полокую, почти плоскую крышу. Узкие крутые ступеньки --
капитанский мостик...
Под навесом в маленькой рубке я тронул очередную кнопку, и
настольная лампа тускло, еле заметно, осветила листы чистой
бумаги и заточенный карандаш; рядом бледно мерцал и лоснился
кольцами латунный ствол телескопа.
Вот он, зловещий символ — символ власти и пугало для
всего города, старый маленький телескоп, очевидно учебный, он
сейчас был направлен низко, почти горизонтально. Страная,
странная эстафета...
Слабенькая, и закрытая к тому же бумагой, лампа кое-как
освещала лишь середину трубы и маленькие штурвалы, начало ее и
конец терялись в темноте, и мне пришлось искать окуляр наощупь.
Против ожиданий, поле зрения оказалось не совсем темным,
оно излучало едва уловимый свет, то ли зеленоватый, то ли
слегка лиловатый. Покрутивши ручки настройки, я добился
прояснения рисунка — круглое поле заполнилось игрой все того
же неопределенного света, орнаментом танцующих линий,
скользящих, как волны, наискось, сверху в левую сторону.
Ну конечно, конец июля... теплая ночь, и светится море --
я глядел в телескоп
...Закладка в соц.сетях
