Жанр: Драма
Когда объявят лот 49.
...ъявить о наставшем,
наконец, великом моменте. Выступить в защиту захвата власти силой, пока
соперник уязвим. Но консерваторы заботились лишь о том, чтобы оставаться в
оппозиции - как и поступала система Тристеро в предыдущие семьдесят лет.
Кроме того, могли существовать, скажем, два-три провидца - тех, кто сумел
мыслить исторически, вознесясь над сиюминутной ситуацией. По крайней мере,
один - достаточно прозорливый, чтобы предвидеть конец Тридцатилетней войны,
Вестфальский мир, крушение Империи, грядущую деградацию в партикуляризм.
- Похожий на Кирка Дугласа, - восклицал Борц, - он носит меч, а зовут
его как-нибудь напыщенно - скажем, Конрад. Они встречаются в задней комнате
таверны - девки в пейзанских рубахах с пивными кружками, все вокруг поддаты
и визжат, - и тут на стол запрыгивает Конрад. Толпа замолкает. "Спасение
Европы, - говорит он, - зависит от почтовой связи. Мы сталкиваемся с
анархией ревнивых германских князьков, сотен князьков - они плетут интриги,
контр-интриги, устраивают междоусобицы, разваливают Империю бесполезными
препирательствами. Но контролировать всех этих князьков может лишь тот, кто
контролирует линии связи. Такая сеть объединила бы весь Континент. Итак, я
предлагаю слиться с нашим старым врагом - "Турном и Таксисом"... - Крики
"нет!", "ни за что!", "свергнуть предателя!" раздавались, пока
крошка-официантка - влюбленная в Конрада восходящая звезда - не трахнула
кружкой по башке самого шумного из горлопанов. "Вместе, - продолжает Конрад,
- наши две системы станут непобедимы. Мы сможем отказаться от любых почтовых
услуг, кроме тех, государственных. Без нас никто не сможет управлять
войсками, перевозить продукты, и так далее. Если кто-то из князей попытается
основать собственную курьерскую систему, мы сможем ее подавить. Мы - те, кто
столь долго оставались без наследства, унаследуем Европу!" - Следуют
продолжительные аплодисменты.
- Но ведь они не уберегли Империю от распада, - возразила Эдипа.
- Ну, - Борц пошел на попятный, - молодчики дерутся с консерваторами до
перемирия, Конрад со своей группкой провидцев, неплохие ребятки, пытаются
утихомирить драчунов, но к тому моменту, как дело вроде бы улажено, все
выдохлись, Империя - на грани, "Турн и Таксис" не желает никаких сделок.
И с крахом Священной Римской Империи источник легитимности "Турна и
Таксиса" теряется навеки вместе с прочими прекрасными заблуждениями.
Подобная ситуация порождает благоприятную почву для паранойи. Если Тристеро
удается хотя бы частично сохранить секретность, а "Турн и Таксис"
по-прежнему не имеют ни малейшего понятия о своем сопернике имасштабе его
влияния, тогда становится понятным, как большая часть их братии уверовала в
нечто весьма похожее на скевхамитскую слепую идею, в автоматического
анти-Бога. Что бы ни скрывалось за этой силой, она вполне в состоянии убить
всадников, спустить на их дороги внезапные оползни, а в более широком смысле
- затеять очередную войну конкурентов на местном уровне, а вскоре - и на
государственном, дабы развалить Империю. Это призрак их времени, который
явился окунуть "Турна и Таксиса" задницей в блевотину.
Но в течение следующих полутора веков паранойя отступает по мере того,
как перед ними раскрывается извечный Тристеро. Могущество, всеведение,
неукротимая злоба - то, что они считали атрибутами некоего исторического
принципа, духом времени, стало приписываться очередному врагу человечества.
Вплоть до того, что к 1795 году появилось предположение, будто система
Тристеро целиком организовала Французскую революцию - лишь для того, чтобы
выпустить "Прокламацию 9-го Фримера, Года третьего", провозглашавшую конец
почтовой монополии "Турна и Таксиса" во Франции и Нидерландах.
- Откуда появилось? - спросила Эдипа. - Вы об этом где-то прочли?
- А разве этот вопрос еще не поднимался? - ответил Борц. - Впрочем,
может, и не поднимался.
Она не стала продолжать спор. Почувствовала апатию к дальнейшим
расследованиям. Она, например, не спросила Ченгиза Коэна, ответил ли
Экспертный комитет по поводу марок. Она знала, что соберись она в
"Весперхэйвн Хауз" еще раз поговорить со старым мистером Тотом о его
дедушке, выяснилось бы, что и тот уже умер. Она понимала: нужно написать К.
да Чингадо, издателю странного мягкообложечного издания "Курьерской
трагедии", но так и не написала, ни разу не спросив Борца, написал ли он.
Хуже того, она обнаружила, что готова идти на все, лишь бы избежать
разговоров о Рэндольфе Дриблетте. Стоило появиться девушке - той, что была
на поминках, - Эдипа всякий раз находила предлог уйти. Она чувствовала, что
это предательство по отношению к Дриблетту и себе самой. Но все равно
поступала так, беспокоясь, как бы ее откровение не разрослось сверх
определенного предела. Как бы оно не переросло саму Эдипу и не подчинило ее
своей воле. Когда Борц однажды вечером спросил ее, не стоит ли обратиться к
Д'Амико из Нью-Йоркского университета, Эдипа ответила "нет" - ответила
слишком резко, слишком нервозно. Он больше не упоминал об этом, а она - тем
более.
Правда, Эдипа как-то отправилась все же в "Скоп" - встревоженная,
одинокая, она заранее знала, что ее там ждет. А ждал ее там Майк Фаллопян -
уже пару недель не брившийся, одетый в застегнутую до ворота оливковую
рубаху, мятые военные штаны, но без манжет и поясных петель, военную куртку
на двух пуговицах. Правда, без шляпы. Он стоял в окружении девах, которые
пили коктейли с шампанским и орали вульгарные песенки. Приметив Эдипу,
Фаллопян одарил ее широкой улыбкой и замахал рукой.
- Ну и видок! - сказала она. - Будто вы на марше. Мятежники на полигоне
в горах. - Враждебные взгляды девиц, обвившихся вокруг досягаемых частей
Фаллопяна.
- Революционная тайна, - засмеялся он, выбрасывая руки вверх и
стряхивая с себя парочку герлов-последовательниц. - А теперь уходите, все, я
хочу поговорить с ней. - Когда те оказались за пределами слышимости, его
глаза обернулись к Эдипе - с симпатией, раздражением и еще, пожалуй, с
некоторой чувственностью. - Как твои поиски?
Она представила краткий отчет о положении дел. Он слушал, не перебивая,
а лицо постепенно принимало незнакомое выражение. Эдипу это встревожило.
Чтобы немного его встряхнуть, она сказала: - Почему бы и вам не пользоваться
этой системой?
- А разве мы в подполье? - он вернулся в прежнее состояние и выглядел
достаточно спокойным. - Разве мы отверженные?
- Я не имела в виду...
- Может, мы их еще не нашли, - говорил Фаллопян. - Или может, они еще
не успели обратиться к нам. Или может, мы пользуемся В.Т.О.Р.-ом, но тайно.
- В зал заструилась электронная музыка, а он продолжал: - Тут есть еще один
аспект. - Она поняла, о чем он собирается сейчас сказать, и рефлексивно
заскрежетала коренными зубами. Нервная привычка, развившаяся у нее за
последние несколько дней. - Тебе, Эдипа, никогда не приходило в голову, что
тебя водят за нос? Что все это - посмертный розыгрыш Инверарити?
Приходило. Но эту возможность Эдипа упорно отказывалась рассматривать
напрямую и иначе, как в самом случайном свете. Подобно мысли о
неотвратимости смерти. - Нет, -сказала она, - это же смешно.
Фаллопян наблюдал за нею в высшей степени сочувственно. - Тебе следует,
- спокойно, - обязательно следует над этим поразмыслить. Запиши неоспоримые
факты. Голые факты расследования. А потом запиши предположения,
умозрительные выводы. И посмотри, что получится. Сделай хотя бы это.
- Ага, - холодно произнесла она, - хотя бы это. А потом?
Он улыбнулся - возможно, пытаясь спасти то, что стало беззвучно
рушиться - в воздухе между ними исподволь расширялась сеть невидимых трещин.
- Пожалуйста, не сходи с ума.
- Полагаю, потом нужно установить надежность моих источников? -
шутливым тоном продолжала Эдипа. - Верно?
Он не ответил.
Эдипа встала, раздумывая, в порядке ли прическа, не выглядит ли она
отвергнутой истеричной бабой после сцены с дружком. - Я знала, что твое
поведение изменится, Майк, - сказала она, - так было со всеми, с кем я
сталкивалась. Но никогда не доходило до ненависти ко мне.
- Ненависти к тебе? - Он покачал головой и рассмеялся.
- Если тебе понадобятся нарукавные повязки или оружие, обратись к
Винтропу Тремэйну у трассы. "Swastika Shoppe". Скажи, что от меня.
- Спасибо, мы уже знакомы. - Она ушла, а он в своем модифицированном
кубинском костюме остался разглядывать зал и ждать своих девиц.
И все же, как обстоят дела с ее источниками? Да, она избегала этого
вопроса. Однажды ей позвонил Ченгиз Коэн и возбужденно попросил приехать
глянуть на одну вещицу, только что полученную по почте. По "Почте США".
Вещица оказалась старой американской маркой с изображением почтового рожка с
сурдинкой, барсука пузом вверх и девизом: "Всетишайшего Тристеро Ожидаем
Раболепно".
- Так вот, что это значит, - сказала Эдипа. - Где вы это раздобыли?
- Один приятель, - ответил Коэн, роясь в потрепанном каталоге Скотта, -
из Сан-Франциско. - По обыкновению она не стала выспрашивать у него имя или
адрес. - Странно. Он сказал, что не смог найти эту марку в каталогах. Но вот
же она. В приложении, смотрите. - В начале книги был вклеен листок. На нем
под номером 163L1 изображалась репродукция этой марки с подписью:
"Экспресс-почта Тристеро, Сан-Франциско, Калифорния", и указывалось, что ее
следовало напечатать в рубрике "Местная тематика" между номерами 139
(Почтовый офис на Третьей авеню, Нью-Йорк) и 140 ("Юнион пост", тоже
Нью-Йорк). Эдипа, в состоянии интуитивной экзальтации, тут же открыла
последнюю страницу и обнаружила там штамп магазина Цапфа.
- Безусловно, - принялся уверять Коэн. - Как-то я поехал туда на
встречу с мистером Мецгером, пока вы были на севере. Понимаете, это -
специализированное издание Скотта по американским маркам, каталог, которым
я, как правило, не пользуюсь. Ведь я, в основном, интересуюсь Европой и
колониями. Но мое любопытство разгорелось, и поэтому...
- Конечно, - произнесла Эдипа. Приложение мог вклеить кто угодно. Она
отправилась в Сан-Нарцисо, чтобы еще раз взглянуть на список имущества
Инверарити. И действительно оказалось, что Пирс владел всем торговым
комплексом, где располагались и магазин Цапфа, и лавка Тремэйна. Вдобавок,
театр "Танк" тоже принадлежал ему.
Окей, - говорила себе Эдипа, вышагивая по комнате, внутри - пустота и
предчувствие чего-то подлинно жуткого, - окей. Ведь этого было не избежать.
Любой подъездной путь к Тристеро можно проследить до Инверарити. Даже Эмори
Борц со своим экземпляром блоббовых "Странствий" (купленном - как,
несомненно, выяснилось бы, если спросить - тоже у Цапфа) преподавал в
Колледже Сан-Нарцисо, щедро спонсируемом покойником.
И что отсюда следует? То, что Борц вместе с Мецгером, Коэном,
Дриблеттом, Котексом, тем татуированным моряком в Сан-Франциско,
В.Т.О.Р.-курьерами, которых она встречала, - что все они были людьми Пирса
Инверарити? Подкупленными? Или просто верными помощниками, которые работают
бесплатно, ради забавы, грандиозного розыгрыша, состряпанного, дабы привести
ее в смятение, или вызвать в ней ужас, или морально оздоровить?
Поменяй имя на Майлз, Дин, Серж и (или) Леонард, детка, - посоветовала
она своему отражению в зеркальце при сумеречном свете того дня. Они в любом
случае назовут это паранойей. Они. Либо ты и в самом деле наткнулась - без
помощи ЛСД или другого индола-алкалоида - на тайную действенность и скрытую
интенсивность сна, на сеть, с помощью которой общаются друг с другом энное
число американцев, оставляя свою ложь, зазубренные рутинные фразы, скучные
симптомы духовной нищеты официальной почтовой системе; или, может, на
подлинную альтернативу безысходности, отсутствию интереса к жизни, что
терзает головы твоих сограждан, включая, детка, и тебя саму. Либо это - твои
галлюцинации. Либо против тебя затеяли заговор, столь дорогостоящий и
искусный - тут тебе и подделка марок со старинными книгами, и постоянная
слежка за каждым твоим движением, и разбрасывание по всему Сан-Франциско
изображений почтовых рожков, и подкуп библиотекарей, и наем профессиональных
актеров, и одному лишь Пирсу Инверарити известно что еще - и все это неким
образом оплачивается из состояния, распорядителем которого назначена ты,
финансируется способом столь тайным или столь сложным для твоей
неюридической башки, что ты оставалась об этом в неведении, - заговор
настолько лабиринтообразный, что его настоящая цель должна быть чем-то более
серьезным, чем просто розыгрыш. Либо все это - плод твоего воображения, а ты
- свихнувшаяся чудачка.
Теперь, когда Эдипа рассматривала эти варианты, они виделись ей
равновозможными. Четыре симметричных варианта. Ни один ей не нравился, но
она надеялась, что у нее просто психическое расстройство. Тем вечером она
несколько часов сидела - оцепеневшая настолько, что не могла даже выпить, -
и училась дышать в вакууме. Ибо то, о Боже, была настоящая пустота. Никто не
мог придти к ней на помощь. Никто во всем мире. С каждым - что-нибудь да не
так: или сумасшедший, или возможный враг, или покойник.
Ее стали беспокоить старые пломбы в зубах. Порой она сидела ночами,
уставясь в потолок, залитый розовым сиянием сан-нарцисского неба. Иногда
могла проспать под снотворным часов восемнадцать кряду и просыпаться
обессилевшая, еле стоящая на ногах. На встречах с искушенным в своем деле,
вечно тараторящим стариком, который теперь занимался наследством, объем ее
внимания зачастую измерялся секундами, и она больше нервно посмеивалась, чем
говорила. Время от времени у нее начинались приступы тошноты, они длились от
пяти до десяти минут, причиняя невыносимые мучения, а затем неожиданно
проходили, будто их вовсе не было. Случались мигрени, кошмары, менструальные
боли. Однажды она поехала в Лос-Анжелес, по телефонной книге выбрала наугад
врачиху, пошла к ней и сказала, что подозревает беременность. Ей назначили
анализы. Эдипа записалась под именем Грэйс Борц и на следующий прием не
явилась.
Всегда такой робкий Ченгиз Коэн теперь чуть не каждый день появлялся с
новыми штучками: статья в устаревшем каталоге Цумстайна, приятель в
Королевском филателистическом обществе, смутно припоминавший почтовый рожок
с сурдинкой - в каталоге на дрезденском аукционе в 1923 году, а однажды -
машинописный текст, присланный ему другим приятелем из Нью-Йорка.
Предполагалось, что это перевод статьи из знаменитой Bibliotheque des
Timbrophiles Жана-Батиста Моэна выпуска 1865 года. Статья читалась, как
очередная костюмированная драма от Борца, и повествовала о серьезнейшем
расколе в рядах Тристеро во времена Французской революции. Согласно недавно
обнаруженным и расшифрованным дневникам графа Рауля Антуана де Вуазье,
маркиза де Тур-э-Тасси, отдельные члены системы Тристеро так и не приняли
падение Священной Римской Империи и расценивали революцию как временное
помешательство. Чувствуя себя обязанными в качестве собратьев-аристократов
помочь "Турну и Таксису" пережить бедствия, они прозондировали,
заинтересован ли, собственно, дом в субсидиях. Этот ход расколол Тристеро
напрочь. На съезде в Милане споры бушевали целую неделю, люди становились
друг другу смертельными врагами, распадались семьи, лилась кровь. В итоге
решение субсидировать "Турна и Таксиса" провести не удалось. Многие
консерваторы восприняли это как свидетельство против себя в Судный день и
прервали всякие сношения с Тристеро. "Таким образом, - чопорно заключалось в
статье, - эта организация вошла в полумрак исторического затмения. Со времен
Аустерлицкого сражения до кризиса 1848 года система Тристеро плыла по
течению, лишенная почти всякого покровительства со стороны той знати, что в
свое время ее поддержала, и теперь деятельность системы свелась к
обслуживанию анархистской переписки; она появлялась лишь на периферии - в
Германии в связи со злополучной Франкфуртской ассамблеей, в Буда-Пеште на
баррикадах, и еще, быть может, среди юрских часовщиков, которых она готовила
к прибытию Бакунина. Большинство же членов системы в период с 1849-го по
1850-й годы бежали в Америку, где они, несомненно, ныне предоставляют свои
услуги тем, кто стремится угасить пламень Революции."
Уже не столь воодушевленная, как еще неделю назад, Эдипа показала этот
фрагмент Эмори Борцу. - Кажется, все члены Тристеро, сбежавшие во время
реакции 1849-го, прибывают в Америку, - сказал он, - исполненные высоких
надежд. Только что они обретают? - На самом деле он никого не спрашивал, это
была лишь часть игры. - Сплошные беды. Где-то в 45-м американское
правительство провело масштабную почтовую реформу, снизив свои расценки и
вытеснив из бизнеса большинство частных курьерских служб. В 70-80-х любой
частник, пытающийся конкурировать с правительством, немедленно подавлялся.
Едва ли эмигранты Тристеро в 49-м или 50-м году были расположены возобновить
свою европейскую деятельность.
- То есть, они просто остаются, - говорил Борц, - в условиях
конспирации. Обычно эмигранты прибывают в Америку, дабы обрести свободу от
тирании, быть принятыми культурой, ассимилироваться в ней, в этой плавильной
печи. Грядет Гражданская война, и большинство эмигрантов, будучи либералами,
идут в армию сражаться за сохранение Союза. Но не Тристеро. Они просто
меняют противника. К 61-му году их система прочно укоренились, и об ее
подавлении уже не может быть и речи. Пока "Пони Экспресс" бросает вызов
пустыням, дикарям и ударам в спину, Тристеро преподает своим людям
ускоренные курсы диалектов атапасков и сиу. Переодетые индейцами, их
посыльные совершают набеги на запад. Всякий раз, когда они достигают
Побережья, их степень износа - ноль, ни царапины. Теперь главное внимание
уделяется молчанию, имперсонации - оппозиция, замаскированная под
преданность.
- А как же тогда эта марка у Коэна? "Всетишайшего Тристеро ожидаем
раболепно"?
- На ранних стадиях они мало что скрывали. Позднее, когда федеральные
власти закрутили гайки, они переключились на марки, с виду абсолютно
кошерные, да только не совсем.
Эдипа помнила их наизусть. На темно-зеленой пятнадцатицентовой марке из
колумбовской серии 1893 года ("Колумб объявляет о своем открытии") лица трех
придворных, слушающих эту новость справа на марке, слегка изменены и
выражают безотчетный страх. В трехцентовой серии "Матери Америки",
выпущенной в 1934 году к Дню матери, цветы слева от памятника заменены
венериной мухоловкой, белладонной, ядовитым сумахом и некоторыми другими
незнакомыми Эдипе растениями. В серии 1947 года "Столетие выпуска первой
почтовой марки" в честь великой почтовой реформы, означавшей начало конца
для частных почтовиков, голова всадника "Пони Экспресс" в нижней левой части
расположена под вызывающим тревогу углом, неведомым среди живых.
Темно-фиолетовая трехцентовая марка обычного почтового выпуска 1954 года
изображает едва различимую, угрожающую улыбку на лице статуи Свободы. На
марке, посвященной брюссельской выставке 1958 года и изображающей вид
павильона США с самолета, есть - слегка в стороне от крошечных фигурок
других посетителей - безошибочно узнаваемый силуэт лошади со всадником.
Кроме того, были еще и марка "Пони Экспресс", которую показывал Коэн во
время первого визита Эдипы - четырехцентовый Линкольн с надписью "Потча
США", - и зловещая восьмицентовая марка авиа на письме татуированного моряка
в Сан-Франциско.
- Что ж, любопытно, - сказала она, - если статья, конечно, подлинная.
- Думаю, проверить несложно, - Борц направил взгляд прямо ей в глаза. -
Почему бы вам этим не заняться?
Зубная боль усиливалась, Эдипе снились бестелесные голоса, от чьей
злобности не помогли бы никакие мольбы, мягкий полумрак зеркал, из которых
вот-вот что-то шагнет, и ожидающие ее пустые комнаты. Гинекология не знает
анализов для определения природы ее плода.
Однажды ей позвонил Коэн сказать, что подготовка к аукциону по продаже
коллекции Инверарити уже закончена. "Подделки" Тристеро выставляются как лот
49. - И еще тревожная новость, миз Маас. На сцене появился новый журнальный
покупщик, о котором ни я, ни какая другая фирма в округе ни разу не слышали.
Это весьма необычно.
- Кто-кто?
Коэн объяснил ей, что покупщики делятся на тех, кто лично присутствует
на аукционе, и тех, кто присылает заявки по почте. Заявки заносятся
организаторами аукциона в специальный журнал, отсюда и название. Так уж
полагается, что имена журнальных покупщиков не подлежат огласке.
- Тогда откуда вы знаете, что он вам незнаком?
- Слухи. Он действует сверхсекретно - через агента Морриса Шрифта,
человека достойного, с весьма неплохой репутацией. Вчера Моррис связался с
аукционистами и сказал, что клиент желает предварительно исследовать наши
подделки, лот 49. Как правило, возражений не бывает, если известно, кто
будет осматривать лот, если он оплатит почтовые услуги и страховку, и если
все вернет в двадцать четыре часа. Но Моррис вел себя таинственно, не назвал
имени клиента, не дал о нем никаких иных сведений. Кроме того, что клиент,
насколько ему известно, - человек со стороны. И естественно, будучи фирмой
консервативной, они ему отказали.
- А вы что думаете по этому поводу? - спросила Эдипа, зная уже немало.
- Что наш таинственный покупщик может быть из Тристеро, - сказал Коэн.
- И видел описание лота в каталоге. И хочет иметь доказательства, что
Тристеро находится в неофициальных руках. Любопытно, какую цену он назначит.
Эдипа вернулась в "Свидание с Эхо" и пила там бурбон, пока не село
солнце и не наступила самая темная минута ночи. Потом вышла и некоторое
время ехала по шоссе с выключенными фарами - хотела посмотреть, что будет.
Но ангелы хранили ее. Вскоре после полуночи Эдипа опомнилась в телефонной
будке в пустынном, незнакомом, неосвещенном районе Сан-Нарцисо. Она
позвонила на коммутатор в бар "Все по-гречески" в Сан-Франциско и
ответившему ей музыкальному голоску описала прыщавого, стриженого под ежик
"анонимного инаморато", с которым она как-то беседовала, потом ждала, а
необъяснимые слезы по нарастающей давили на глаза. Полминуты звякающих
бокалов, взрывов смеха, звуков музыкального автомата. И он подошел.
- Это Арнольд Снарб, - произнесла она, задыхаясь.
- Я был в пра-ативной уборной, - сказал он. - Пра-астой сортир занят.
Она быстро - уложилась в минуту - поведала ему, что узнала о Тристеро и
что случилось с Хилариусом, Мучо, Мецгером, Дриблеттом, Фаллопяном. - Так
что вы, - завершила она, - единственный, кто у меня остался. Я не знаю, как
вас зовут, и знать не хочу. Но я должна понять, было ли это подстроено. Ведь
вы случайно наткнулись на меня и рассказали о рожке. Для вас это, может, и
розыгрыш, но меня пару часов назад он перестал забавлять. Я выпила и вела по
этим дорогам машину. В следующий раз я буду более осмотрительной. Во имя
Господней любви, человеческой жизни или чего угодно, что дорого вам,
пожалуйста. Помогите мне.
- Арнольд, - отозвался он. Затем последовала пауза кабацкого шума.
- Все кончено, - сказала она, - я сыта по горло. Теперь я все это
прикрываю, и конец. Вы свободны. Абсолютно. Вы можете мне доверять.
- Слишком поздно, - произнес он.
- Для меня?
- Для меня. - Он повесил трубку прежде, чем она успела спросить, что он
имеет в виду. Больше монет у нее не было. Пока успеет разменять банкноту, он
уйдет. Эдипа стояла между телефонной будкой и взятой напрокат машиной, в
ночи и в полной изоляции от мира, и пыталась повернуться лицом к морю. Но
потеряла всякие ориентиры. Она поворачивалась, вращаясь на толстом каблуке,
но не смогла найти и горы. Словно между ней и остальной землей не
существовало барьеров. Сан-Нарцисо в тот момент потерял (потеря абсолютная,
немедленная, астральная, оркестроподобный, пронесшийся меж звезд звон
неподвластного ржи колокола) для нее всякую уникальность, осталось лишь
пустое название, он снова слился с всеамериканской непрерывностью земной
коры и растительного покрова. Пирс Инверарити умер бесповоротно.
Она шла по железной дороге вдоль шоссе. То и дело пути разветвлялись,
ведя к заводам. Возможно, ими Пирс тоже владел. Но какая теперь разница -
владей он хоть всем Сан-Нарцисо? Сан-Нарцисо - лишь название, случайное
событие в дневниках наших наблюдений о снах, о том, чем стали сны в
обретенном нами дневном свете, - шквал торнадо среди более значимых понятий
- циклонных систем страданий и потребностей, где преобладают ветры власти.
Вот где настоящая непрерывность, у Сан-Нарцисо нет границ. Никто не научился
их проводить. Пару недель назад Эдипа занялась разбором наследства
Инверарити, не подозревая еще, что наследство Инверарити - вся Америка.
Но как случилось, что Эдипа Маас стала его наследницей? Может, этот
пункт в завещании был зашифрован, а сам Пирс и не ведал о нем - поглощенный
очередным безрассудным перевоплощением, очередным "визитом", озарением? Как
бы то ни было, она не может вызвать мертвеца, воплотить его, поставить перед
собой, поговорить с ним и получить ответ, но не может она и избавиться от
нового для себя чувства сострадания к Пирсу - за тупик, из которого он искал
выход, за загадку, которую создал своими же стараниями.
Хотя он никогда не говорил с ней о делах, она знала, что это часть его
натуры, которая никогда не могла дать результат в виде целого числа, а
всегда выходила бесконечной десятичной дробью; любовь Эдипы - такая, какой
она была, - оставалась неадекватна его жажде владеть, изменять землю, давать
жизнь новым горизонтам, личным непримиримым противоречиям, темпам развития.
"Поддерживай движение, - однажды сказал он, - вот и весь секрет, всегда
поддерживай движение ". Он, наверное, уже знал, когда писал завещание лицом
к лицу с загробным миром, что движение вот-вот остановится. Возможно, писал
лишь затем, чтобы досадить бывшей любовнице, - ведь он был циником, и
уверенность в скорой гибели могла заставить его отбросить другие надежды.
Столь глубоко могла въесться в него та горечь. Но ей это неизвестно. Еще он
мог сам обнаружить систему Тристеро
Закладка в соц.сетях
