Жанр: Драма
Когда объявят лот 49.
Томас Пинчон. Когда объявят лот 49
---------------------------------------------------------------
© Thomas Pynchon. The Crying of Lot 49 (1966)
© Перевод Глеба Григорьева
e-mail: gl@pisem.net
---------------------------------------------------------------
Однажды летом, вернувшись с домашней презентации новинок для домохозяек
- устроительница переборщила, пожалуй, с киршем в фондю, - миссис Эдипа Маас
узнала, что ее назначили душеприказчиком, или, подумала она, уж скорее
душеприказчицей, некоего Пирса Инверарити, калифорнийского магната-риэлтера,
который хоть и спустил как-то на досуге пару миллионов, но все же оставил
состояние достаточно крупное и путаное, чтобы сделать разборку наследства
делом более чем почетным. Эдипа стояла посреди гостиной в фокусе зрения
мертвенно-зеленого телевизионного глаза, повторяла имя Господа и пыталась
быть пьянее, чем на самом деле. Не срабатывало. Вспоминала комнату в
масатланском отеле, где только что - казалось, навеки - хлопнули дверью,
перебудив пару сотен птиц у подъезда; Корнельский университет - восход над
библиотечной крышей, смотрящей на запад и потому с нее не видимый; чистую,
щемящую мелодию четвертого пассажа бартокова Концерта для оркестра;
выбеленный бюст Джея Гульда у Пирса на узкой полке - столь узкой, что Эдипу
не покидало ощущение нависшей угрозы, она боялась, что бюст вот-вот на них
свалится. А вдруг он так и умер, - подумалось ей, - окруженный сновидениями,
раздавленный единственной иконой в доме? При этой мысли она рассмеялась,
громко и беспомощно. С тобой не все в порядке, Эдипа, - обратилась она то ли
к себе, то ли к комнате, которая все понимала.
Письмо, подписанное неким Мецгером, отправила лос-анжелесская
юридическая фирма Ворпа, Вистфулла, Кубичека и Макмингуса. В нем говорилось,
что Пирс умер еще весной, но завещание нашли только сейчас. Мецгеру тоже
предстояло быть душеприказчиком и, буде возникнет тяжба, юрисконсультом. В
приписанном год назад дополнении вторым душеприказчиком назначалась Эдипа.
Она пыталась припомнить, не случилось ли тогда что-нибудь необычное? Весь
остаток дня - пока она ездила в супермаркет "Киннерет-Среди-Сосен" купить
сыр рикотта и послушать Мьюзак (сегодня она прошла через расшитые бисером
занавески входа под четвертый такт из "Всех версий Концерта для казу
Вивальди" в исполнении "Ансамбля Форт Уэйн Саттеченто", солист Бойд Бивер);
пока собирала базилик и майоран на залитом солнцем огороде, читала книжные
обозрения в свежем "Сайентифик Американ", готовила лазанью, натирала хлеб
чесноком, возилась с листьями салата, включив после этого печь, пока
смешивала сауэр с виски, дабы скоротать в сумерках время в ожидании Венделя
Мааса ("Мучо"), - все это время она вспоминала, вспоминала, перетасовывала
толстую колоду дней, которые казались (и разве не она признала это первая?)
более или менее одинаковыми, ловко выдающими одни и те же образы, словно
карты фокусника - каждая отличная сразу видна наметанному глазу. Лишь на
середине телепрограммы Хантли и Бринкли она припомнила, как в прошлом году
около трех ночи раздался междугородний звонок - она так и не узнает, откуда
(если, конечно, он не оставил дневника), - сначала голос в густых славянских
тонах представился вторым секретарем Трансильванского консульства в поисках
сбежавшей летучей мыши, потом произошла модуляция в пародийно-негритянский
акцент, затем - в агрессивный говорок пачуко со всеми полагающимися
словцами, вроде chinga или maricone; потом заорал офицер гестапо: нет ли у
нее родственников в Германии?, и в конце концов раздался голос Ламона
Кранстона, которым он говорил всю дорогу в Масатлан. - Пирс, пожалуйста, -
ей едва удалось вставить слово, - я думала, у нас...
- Но Марго, - с напором, - я только что от комиссара Вестона. Старика в
комнате смеха прихлопнули из того же духового ружья, что и профессора
Квокенбуша, - или что-то в этом роде.
- Ради Бога, - сказала она. Мучо перевернулся на бок и уставился на
нее.
- Почему бы не повесить трубку? - разумно заметил он.
- Я все слышу, - сказал Пирс. - Думаю, настала пора Призраку нанести
Венделю Маасу скромный визит. - Опустилась тишина, мертвая и абсолютная.
Итак, из его голосов это был последний, который она слышала. Ламон Кранстон.
Та телефонная линия могла пролегать в любом направлении, быть какой угодно
длины. Ее спокойная неопределенность, постоянно видоизменяясь все эти
месяцы, превратилась в ожившие воспоминания: его лицо, тело, то, что он ей
давал, то, о чем говорил, а она то и дело притворялась, будто не слышит. Ему
это в конце концов надоело, и теперь она уже о нем почти забыла. Призрак
ждал год, прежде чем объявиться. И вот - письмо от Мецгера. Может, Пирс
звонил в прошлом году, чтобы рассказать о дополнении к завещанию? Или он
решил внести поправки уже после звонка - увидев, например, безразличие Мучо
и ее досаду? Она чувствовала себя подавленной, подставленной, ловко
одураченной. Ни разу в жизни ей не приходилось быть душеприказчиком, она не
знала, с чего начать, и не знала, как сказать об этом лос-анжелесским
юристам.
- Мучо, милый! - воскликнула она в приступе беспомощности.
Мучо Маас, уже дома, энергично переступал порог второй двери.
- Снова провал, - начал он.
- Мне нужно тебе рассказать, - она тоже было начала. Но
преимущественное право - у Мучо.
Он работал диск-жокеем в глубине полуострова Сан-Франциско и регулярно
переживал кризисы совести по поводу своей профессии. - Я ни во что это не
верю, Эд, - обычно говорил он. - Я пытаюсь, но не могу, честное слово, - и
вот так - слабее, слабее, ниже, ниже, так низко, что ей уже не дотянуться, и
в такие минуты она чувствовала, что вот-вот сорвется. Возможно, в нормальное
состояние его возвращал вид Эдипы - готовой потерять контроль над собой.
- Ты слишком ранимый. - Конечно, ей следовало сказать еще много чего,
но вышла только эта фраза. Хотя это и была правда. Он пару лет проработал
продавцом подержанных машин и столь обостренно чувствовал реальное2
Она покидала Киннерет, еще не подозревая, куда заведет ее эта поездка.
Мучо Маас - руки в карманах - с загадочным видом стоял и насвистывал "Я хочу
целовать твои ноги", новую запись Бзика Дика с "Фольксвагенами" (английская
группа - он в нее не верил, но все равно фанател), а Эдипа объясняла, что
собирается на некоторое время в Сан-Нарцисо - просмотреть книги и бумаги
Пирса, поговорить с Мецгером, вторым душеприказчиком. Мучо провожал ее в
расстроенных чувствах, но не в отчаянии, и она уехала, наказав бросать
трубку, когда звонит доктор Хилариус, и ухаживать за ореганом, подцепившим
непонятную плесень.
Сан-Нарцисо лежал южнее, ближе к Лос-Анжелесу. Подобно многим местам в
Калифорнии, имеющим названия, это был не оригинальный, имеющий свое лицо
город, а скорее, группировка концепций - сводки по переписи населения или
выпуску муниципальных облигаций, ядра молекул торговли, перерезанные
подъездными путями от центрального шоссе. Но там жил Пирс, там был штаб, -
место, где лет десять назад он начал спекулировать землей, заложив таким
образом первые кирпичики капитала, на которых впоследствии было возведено
все остальное, пусть даже хрупкое и гротескное, но устремленное ввысь, - то,
что делало город непохожим на другие и создавало, как ей казалось, ауру. Но
если это место и отличалось от прочей Южной Калифорнии, его оригинальность
оставалась, на первый взгляд, незаметной. В Сан-Нарцисо Эдипа прибыла в
воскресенье на взятой напрокат "Импале". Не происходило ничего. Щурясь от
солнца, она смотрела вниз со склона на неуклюжую панораму, которая, подобно
ухоженному злаковому полю, проросла домами, взошедшими из мрачно-коричневой
земли; и вспомнилось ей, как она, открыв транзистор заменить батарейки,
впервые увидела печатную схему. Под этим углом зрения, с высоты, перед нею
возник упорядоченный водоворот домов и улиц - с неожиданной, удивительной
четкостью той схемы. Хотя в радио Эдипа разбиралась хуже, чем в Южной
Калифорнии, во внешнем виде обеих моделей она увидела некий иероглифический,
потайной смысл, тенденцию к выстраиванию связей. Вряд ли Эдипа смогла бы
понять, о чем хочет поведать ей схема (попытайся она в это вникнуть); так же
и первая минута в Сан-Нарцисо - откровение колыхалось где-то рядом, но уже
за порогом ее понимания. Вдоль всего горизонта висел смог, солнце над
светло-бежевой местностью было тягостным; она и ее "Шеви", казалось,
остановились здесь в самый разгар странного, сиюминутного религиозного
обряда. Будто на другой частоте - или из центра вихря, вращающегося слишком
медленно, чтобы разгоряченная кожа ощутила его центробежную прохладу, -
произносились слова. Все представлялось именно так. Подумалось о Мучо, ее
муже, пытающемся поверить в свою работу. Может, он чувствовал нечто
подобное, глядя сквозь звуконепроницаемое стекло на коллегу в наушниках и
давая сигнал к следующей записи - жестами, стиль которых монаху мог бы
напомнить о елее, кадиле, потире, а на самом деле Мучо всего лишь
настраивался на голос, на голоса, на музыку, ее идею, - окруженный ею,
врубающийся в нее, как и все правоверные, для которых она звучала; быть
может, стоя рядом со Студией А и глядя внутрь, Мучо знал, что даже услышь он
музыку, все равно в нее не поверит?
Но тут эти мысли покинули Эдипу, будто солнце погрузилось в объятия
облака или, нарушив "религиозный обряд", в чем бы он ни заключался,
сгустился смог; по поющему асфальту, на скорости 70 миль в час она выехала
на трассу, ведущую, должно быть, к Лос-Анжелесу, и двинулась дальше по
пригороду, который смотрелся немногим лучше, чем тощая полоса отчуждения
дороги, - размежеванный стоянками, брокерскими конторами, банкоматами,
небольшими бизнес-центрами и фабриками, адреса которых нумеровались числами
от семидесяти до восьмидесяти тысяч. Она ни разу в жизни не встречала на
домах таких номеров. Это казалось противоестественным. Слева от нее
появилась протяженная россыпь широких розовых зданий, окруженных милями
колючей проволоки, в промежутках торчали сторожевые вышки; вскоре мимо
просвистел вход - пара шестидесятифутовых снарядов и название ЙОЙОДИНА,
скромно выведенное на конусообразных головках. Это был крупнейший в
Сан-Нарцисо работодатель - "Галактроникс Дивижн", филиал "Йойодины Инк.",
гиганта аэрокосмической индустрии. Пирс, как она случайно узнала, владел
крупным пакетом акций и даже участвовал в переговорах с окружным налоговым
инспектором, убеждая, что привлечь сюда "Йойодину" - задача номер один. Это
была часть, объяснял он, его обязанностей как отца-основателя.
Колючая проволока вновь уступила место знакомому строю бежевых сборных
шлакобетонных оптовых баз, заправочных станций, фабрик крепежных изделий,
складов и прочих подобных зданий. Воскресенье вогнало в паралич и безмолвие
все, кроме случайных риэлтерских агентств да стоянок для грузовиков.
Эдипа решила заехать в первый попавшийся мотель, каким бы ужасным он ни
оказался - спокойствие и четыре стены порой предпочтительнее, чем иллюзия
скорости, свободы, ветра в волосах, разворачивающегося ландшафта. Эта
дорога, - фантазировала она, - на самом деле игла, вонзенная в лежащую
впереди артерию-автостраду, которая питает заядлого наркомана Лос-Анжелеса,
поддерживая в нужном состоянии его душу, рассудок и защищая от боли, или что
там у города вместо боли. Но будь Эдипа даже огромным кристаллом
географического героина, ее отсутствие, пожалуй, никак не сказалось бы на
общей обдолбанности Л-А.
Взглянув на первый же мотель, она, тем не менее, призадумалась.
Намалеванная на железном листе нимфа с белым цветком в руке возвышалась
тридцатифутовой башней; вывеска, подсвеченная даже в солнечный день,
гласила: "Свидание с Эхо". Эдипу не столько напугало собственное сходство с
нимфой, сколько скрытая поддувка, которая поддерживала нимфин газовый хитон
в постоянном трепыхании - при каждом взмахе приоткрывались вытянутые розовые
бедра и огромные груди с алыми сосками. Она улыбалась напомаженной,
обращенной к каждому улыбкой - не то, чтобы совсем шлюха, но с чахнущей от
любви нимфой тоже мало общего. Эдипа въехала на стоянку, вышла и встала на
солнцепеке - среди замершего воздуха она наблюдала, как искусственный ураган
над головой приводит ткань в возвратно-поступательное движение с пятифутовым
ходом. Ей припомнились мысли о медленном вихре и неслышимых словах.
Комната оказалась вполне сносной - особенно если учесть, что Эдипа не
собиралась задерживаться здесь надолго. Дверь выходила во внутренний дворик
с бассейном, чья поверхность в тот день была гладкой и сверкала на солнце.
Вдали стоял фонтан - с очередной нимфой. Все застыло. Если за другими
дверями и жили люди, если они и смотрели из форточек, заткнутых ревущими
кондиционерами, она все равно их не видела. Портье - хиппарь по имени Майлз,
лет эдак шестнадцати, битловская стрижка, однопуговичный мохеровый костюм
без обшлагов и лацканов - нес ее сумки и под нос напевал - не то для себя,
не то для нее:
ПЕСНЯ МАЙЛЗА
Ты твердишь: плясать фраг, парниша,
С такой тушей, как ты, я б не вышла,
Хотя знаешь, что я обижаюсь,
Но я же врубаюсь.
Так что, детка, заткнись.
Да, я толст фраговать,
Но зато любой свин может в кайф свимовать
- Неплохо, - сказала Эдипа, - но откуда у тебя британский акцент? Ведь
говоришь ты нормально.
- Все дело в нашей группе, - пояснил Майлз, - "Параноики". Мы пока
новички. Менеджер говорит, надо петь именно так. Мы смотрим кучу английских
фильмов - для прононса.
- У меня муж - диск-жокей, - Эдипа пыталась казаться полезной, - это
всего-навсего тысячеваттная станция, но если у тебя есть запись, я бы ему
передала, а он запустил бы в эфир.
Майлз прикрыл дверь, глазки забегали, и он принялся за дело.
- В обмен на что? - перехватывая инициативу. - Тебе ведь чего-то надо,
или мне показалось? Перед тобой дитя скандала "Пэйола", ясно? - Эдипа
схватила стоявшую в углу телеантенну - первое подвернувшееся оружие.
- Ого! - сказал Майлз, отступая. - Ты тоже меня ненавидишь. - Светлые
глазки сквозь челку.
- Впрямь параноик, - сказала Эдипа.
- У меня гладкое юное тело, - заявил Майлз, - и я думал, вы, цыпочки
постарше, весьма такого не прочь. - Вытряхнув из нее пару монет за чемоданы,
он вышел.
Вечером явился юрист Мецгер. Он оказался мужчиной столь приятной
наружности, что Эдипа сперва подумала: там, наверху, верно, шутят надо мной.
Он, должно быть, актер. Стоя в дверях, он произнес: - Миссис Маас, - словно
упрек, а за его спиной в спокойном рассеянном свете вечернего неба молчаливо
сверкал прямоугольный бассейн. В искрящихся, обрамленных огромными ресницами
глазах читалась порочная улыбка; Эдипа озиралась в поисках прожекторов,
микрофонов, киносъемочных кабелей, но там стоял лишь он - собственной
персоной с любезной бутылкой французского божоле, которую, судя по его
рассказу, он - бесшабашный правонарушитель - контрабандой провез в прошлом
году в Калифорнию под самым носом у пограничников.
- Ведь мне позволят войти, - проворчал он, - после того, как я весь
день прочесывал мотели?
Эдипа не планировала на вечер ничего более серьезного, чем посмотреть
по телевизору "Золотое дно". Поэтому переоделась в обтягивающие джинсовые
слаксы и ворсистый черный свитер, а волосы распустила. Она сознавала, что
выглядит очень даже ничего.
- Входите, - сказала она. - Но у меня всего один стакан.
- Я, - оповестил ее галантный Мецгер, - могу пить из горлышка. - Он
вошел и уселся на пол, прямо в костюме. Откупорил бутылку, налил Эдипе и
заговорил. В частности выяснилось, что она не так уж и заблуждалась, приняв
его за актера. Двадцать с лишним лет назад Мецгер был одним из
детей-кинозвезд и снимался под именем Детка Игорь. - Мама, - объявил он с
горечью в голосе, - из кожи вон лезла, только бы выкошерить меня, как кусок
говядины в раковине, она хотела, чтобы я стал обескровленным и непорочным.
Порой я думаю, - Мецгер пригладил волосы на затылке, - а вдруг у нее бы
получилось? Даже страшно. Сама знаешь, кем становятся мальчики после таких
матерей.
- Ты определенно не выглядишь... - начала было Эдипа, но, одумавшись,
не стала продолжать.
Мецгер сверкнул огромными, наискось, рядами зубов.
- Внешний вид теперь ни черта не значит, - сказал он. - Я живу в
оболочке своей внешности, и не чувствую никакой уверенности. Мне не дает
покоя мысль о том, как все могло сложиться.
- И часто ли, Детка Игорь, - поинтересовалась Эдипа, теперь уже
понимая, что все это лишь слова, - такой подход срабатывает?
- А знаешь, - сказал Мецгер, - Инверарити однажды упомянул о тебе.
- Вы были близки?
- Нет. Я составлял ему завещание. И ты не хочешь знать, что он сказал?
- Нет, - сказала Эдипа и щелкнула телевизионным выключателем. На экране
расцвел образ дитяти неопределенного пола - голые ноги неуклюже сжаты
вместе, кудри до плеч вперемешку с короткой шерстью сенбернара, чей длинный
язык вылизывал дитятины розовые щечки, от чего тот трогательно поморщил нос
и стал приговаривать: "Ну, Мюррей, ну не надо, я и так уже весь мокрый".
- Это же я, я! - воскликнул Мецгер, уставясь в экран, - Боже мой!
- Который? - спросила Эдипа.
- Этот фильм назывался, - Мецгер щелкнул пальцами, - "До последней
капли крови".
- Про тебя и твою мать?
- Про этого мальчика и его отца, которого выперли из британской армии
за трусость, а он просто прикрывал дружка, понимаешь, и чтобы
реабилитироваться, он вместе с мальчишкой следует за своим полком до
Гелиболу, где ухитряется построить мини-субмарину, и они каждую неделю
проскальзывают через Дарданеллы в Мраморное море и торпедируют турецкие
торговые корабли - отец, сын и сенбернар. Собака сидит и глядит в перископ,
лая, когда что-то замечает.
Эдипа наливала вино. - Ты серьезно?
- Слушай, слушай, тут я пою. - И в самом деле ребенок с собакой и со
старым веселым греком-рыбаком, возникшим не пойми откуда с цитрой в руке,
стояли теперь напротив бутафорской панорамы Додеканеса - море на закате, - и
мальчишка пел.
ПЕСНЯ ДЕТКИ ИГОРЯ
С турком и фрицем мы будем биться -
Мой папа, мой песик и я.
Через бури-шторма, как герои Дюма,
Мы втроем держим путь за моря.
Скоро залп из ста дул услышит Стамбул.
Это мы, в океане паря,
Удар принимаем, огонь открываем -
Мой папа, мой песик и я.
Затем - музыкальный переход на цитре рыбака, потом мелкий Мецгер снова
запел, а его двойник, невзирая на протесты Эдипы, принялся в тон подпевать.
То ли он вообще все это подстроил, - вдруг подумала Эдипа, - то ли
подкупил инженера на местной станции, чтобы тот прокрутил фильм, и это -
часть заговора, искусно выстроенного, чтобы меня соблазнить, - заговора. О,
Мецгер.
- Ты не подпевала, - сделал он замечание.
- Я же не знаю эту песню, - улыбнулась Эдипа. Пошел громкий ролик,
рекламирующий "Лагуны Фангосо", новый жилой комплекс к западу от
Сан-Нарцисо.
- Один из проектов Инверарити, - заметил Мецгер. Шнуровка каналов с
частными причалами для мощных катеров, плавучий зал для публики в центре
искусственного озера, на дне которого лежали вывезенные с Багам и
отреставрированные галеоны, куски колонн "под Атлантиду" и фризы с Канар,
настоящие человеческие скелеты из Италии, гигантские ракушки из Индонезии -
все это для развлечения энтузиастов cкубы. На экране вспыхнула карта этого
места, Эдипа громко вздохнула, и Мецгер в надежде, что вздох относится к
нему, обернулся. Но ей просто вспомнился давешний вид с холма. Опять та же
внезапность, глашатайство: печатная схема, плавные изгибы улиц, частные
пляжи, Книга Мертвых...
Не успела опомниться - снова "До последней капли крови". Субмариночка
"Джастин" - в честь покойной мамы - стояла у причала, отдавая швартовы. Ее
провожала небольшая толпа, в том числе тот старый рыбак и его дочь -
нимфетка с кудряшками и ножками, которая в случае хэппи-энда должна
достаться Мецгеру, неплохо сложенная миссионерская медсестра-англичанка, к
финалу предназначавшаяся папе Мецгера, и даже овчарка, положившая глаз на
сенбернара.
- Ах да, - сказал Мецгер, - это где мы попали в переплет на Проливах.
Полный мрак, кефезские минные поля; фрицы к тому времени уже повесили сетку
- гигантскую сетку, сплетенную из двух-с- половиной-дюймового троса.
Эдипа налила еще стакан. Полулежа, они смотрели на экран, слегка
соприкасаясь боками. - Мины! - воскликнул Мецгер, прикрывая голову и
откатываясь от Эдипы. - Папочка, - рыдал Мецгер в телевизоре, - мне страшно.
- Внутри подлодки царил хаос - собака носилась галопом взад-вперед,
разбрасывая слюни, которые смешивались с брызгами из течи в переборке, а
отец пытался сделать затычку из рубашки. - Мы можем только, - объявил отец,
- попробовать погрузиться и пронырнуть под сетью.
- Смешно, - сказал Мецгер. - В сетях они оставляли ворота, чтобы их
подлодки могли пройти сквозь и атаковать британский флот. Все наши субмарины
второго класса просто пользовались этими воротами.
- Откуда ты знаешь?
- Я же там бывал.
- Но... - начала было Эдипа, но вдруг увидела, что у них кончилось
вино.
- Ага, - сказал Мецгер, извлекая из внутреннего кармана пиджака бутылку
текилы.
- Без лимона? - спросила она по-киношному игриво. - Без соли?
- Брось эти туристские штучки. Разве Инверарити добавлял лимон, когда
вы там были?
- С чего ты взял, что мы туда ездили? - Она наблюдала, как
увеличивается уровень жидкости в ее стакане, а вместе с ним - ее
анти-мецгеровский настрой.
- В тот год он записал это как командировку. Я занимался его налоговыми
делами.
- Денежные связи, - с грустной задумчивостью произнесла Эдипа, - ты и
Перри Мейсон - одного поля ягоды, у вас одно на уме. Крючкотворы.
- Но наше преимущество, - объяснил Мецгер, - состоит как раз в этой
приспособляемости к виткам. Ведь адвокат в зале суда, перед присяжными,
становится актером. Реймонд Бэр - это актер, играющий адвоката, который
перед присяжными становится актером. Взять меня - бывший актер, который стал
адвокатом. На телевидении сделали даже пробный фильм, основанный в общих
чертах на моей карьере, с моим другом Манни Ди Прессо в главной роли, а он
был когда-то адвокатом, но бросил дело, дабы стать актером. Который в этой
пробе играет меня - актера, ставшего адвокатом и периодически
превращающегося обратно в актера. Тот фильм лежит сейчас в специально
оборудованном склепе на одной из голливудских студий, от света с ним ничего
не случится, и его можно крутить бесконечно.
- Ты, кажется, влип, - сказала Эдипа, глядя на экран, ощущая сквозь
костюм Мецгера и собственные слаксы тепло его бедра. В настоящий момент:
- Наверху - турки с прожекторами, - рассказывал он, разливая текилу и
наблюдая, как вода заполняет субмариночку, - с патрульными катерами и
автоматами. Хочешь, заключим пари о том, что будет дальше?
- Конечно нет, - сказала Эдипа, - ведь фильм уже снят. - Он лишь
улыбнулся в ответ. - Один из бесконечных показов.
- Но ведь ты его не знаешь, - сказал Мецгер. - Ты еще не видела. - В
рекламной паузе оглушительными похвалами загремел ролик про сигареты
"Биконсфилд", особо привлекательные благодаря фильтру из костного угля -
высочайший сорт.
- А уголь из чьих костей? - поинтересовалась Эдипа.
- Инверарити знал. Он контролировал пятьдесят один процент
производства.
- Расскажи.
- В другой раз. А сейчас у тебя последний шанс забить пари. Выберутся
или нет?
Эдипа захмелела. Ей без всякого повода пришло в голову, что это
отважное трио может в итоге и погибнуть. Она никак не могла понять, сколько
осталось до конца. Посмотрела на часы, но они стояли. - Это абсурд, -
сказала она, - конечно же, выберутся.
- Почему ты так решила?
- Все подобные фильмы хорошо кончаются.
- Все?
- Почти.
- Это уменьшает вероятность, - самодовольно произнес он.
Она искоса посмотрела на него сквозь стакан. - Ну так дай мне фору.
- Если я дам фору, ты догадаешься.
- Итак, - воскликнула она, слегка, пожалуй, нервничая, - я ставлю
бутылку чего-нибудь. Текилы, окей? Спорим, у вас ни хрена не вышло. - Ей
казалось, эти слова выскочили из нее сами.
- Что у нас ничего не вышло. - Он задумался. - Еще одна бутылка, и ты
просто уснешь, - рассудил он. - Нет.
- На что тогда ты хочешь спорить? - Она и так знала. Они упрямо
смотрели друг другу в глаза - казалось, минут пять. Она слышала, как из
телевизора друг за другом вылетают рекламные ролики и влетают обратно. Она
злилась все сильнее - может, от спиртного, а может, просто не терпелось,
чтобы снова пустили фильм.
- Ну что ж, прекрасно, - произнесла она как можно сдержаннее, в конце
концов сдавшись, - спорим. На все что хочешь. У вас ничего не вышло. Вы
превратились в корм для рыб на дне Дарданелл - твой папа, твой песик и ты.
- Идет, - распевно произнес Мецгер, взял ее руку, якобы пожать в знак
сделки, а вместо этого поцеловал ладонь, и его сухой язык слегка прошелся,
как жеребец на выпасе, по линиям ладони - неизменный штрих-код ее
индивидуальности, который, подобно цыпленку, вместе с солью проклюнулся из
ее ладони. Она задумалась: неужели опять все так же, как, скажем, когда они
впервые были в постели с Пирсом, покойником. Но тут пустили фильм.
Папаша, свернувшись, лежал в воронке от снаряда на крутых утесах
берегового плацдарма АНЗАКа, вокруг свистела турецкая шрапнель. Ни Детки
Игоря, ни собачки Мюррея на экране не было. - Что за чертовщина, -
произнесла Эдипа.
- Боже! - Воскликнул Мецгер, - они наверное перепутали ролики.
- Это раньше или позже? - спросила она, протягивая руку за бутылкой, -
движение, приведшее ее левую грудь к носу Мецгера. Неугомонный комик Мецгер
скосил глаза, прежде чем ответить.
- Секрет.
- Ну же, - слегка задев его нос кончиком чашечки бюстгальтера, она
налила еще текилы. - Или пари завершено?
- Давай, - сказал Мецгер, - задавай вопросы. Но за каждый ответ ты
должна что-нибудь с себя снять. Назовем это "стриптиз Боттичелли".
У Эдипы родилась великолепная идея. - Прекрасно, - сказала она, - но
д
...Закладка в соц.сетях
