Жанр: Драма
Время ночь
...ея? Наняла подругу? Нет. Все подтвердилось.
Маму выписывают завтра, завтра.
- ...сказки народов, - заканчивает Ксения.
- Простите, а как вас по отчеству?
- Зовите просто Ксения.
- Ну как-то неудобно, вы давно на пенсии?
- Я? Я не на пенсии, - отвечает эта безотцовщина, а сама явно уже кандидат в бабушки.
- А я на пенсии, - говорю я, - вот выйдет книжка моих стихов, мне пенсию
пересчитают, буду получать больше. Пока что мы с Тимой живем Бог знает как, и маму вот из
больницы выписывают, и дочь по уходу за двумя детьми только алименты, а сын инвалид
(перечисляю, как нищий в электричке).
- А я, - говорит не имеющая отчества, подскакивая на ухабах совместно с нами, - я
выиграла машину. Водить учусь.
- Да, некоторые покупают лотерейные билеты, потом говорят, что выиграли, я знаю
такие судебные процессы об отобрании прав.
- У нас сын! - говорит отца не помнящая, тряся щеками при скорой езде. - Его надо
возить в музыкалку, так что пригодилось! Муж принципиально машину не водит, потому что
лотерейный билет купила моя мама.
- Все понятно, поздно родили, - говорю я, - но ничего. Воспитать успеете к
восьмидесяти-то годам.
- Мам, - говорит Тима, он меня то "мам", то "баб" зовет. - Мама! Я есть хочу! -
Ваша дочка, это ваша дочка, хочешь конфетку? - забормотала эта всем чужая.
Он съел как собака, гам! И посмотрел еще.
- Спасибо скажи и надень шапку, тогда тетя даст тебе еще, - говорю я.
Тима сидит, как бы не веря в такое.
- Вот шапку снял, - говорю я, - если ты заболеешь, я ведь бабушку из больницы
беру... Я завтра - оп! (подпрыгнули) - бабушку из больницы беру... (предупреждая его
вопрос "каку таку бабушку?") помнишь бабу Симу? Баба Сима не разрешает без шапок ездить!
У-у! Надень шапочку. Тетя еще конфетку даст.
Тетя бормочет:
- Да-да, я всегда про запас... У меня язва желудка... Мама снабжает импортным,
насильно запихивает... Так дай же ребенку!
- Ну (это я), раз-два, надеваем! - И накидываю шапочку на него. Смотрим друг на друга
выразительно, Тима и я. Тетя молчит.
Есть же некоторые. И про мать ее все ясно. Лотерейный билет, машина, импортные
конфеты...
Тима осторожно тянет руку к шапке.
- Не снимай, Тима!
Неудобно как. Ксения без отца задумалась и поникла головой, трясясь, как холодец. Есть
люди, которые легко-легко убивают, перед ними надо на четвереньках плясать, чтобы
удостоиться одного взгляда, они же смотрят не выше подбородка, об улыбке нечего и говорить.
Просто так задумчиво глядит мимо.
- А шоколадную ему можно? Я знаю, некоторым детям запрещено, моему сыну. Я
говорю:
- Нет, шоколадную ему нельзя.
Тима окаменел, насколько это возможно в прыгающей машине.
- А у меня остались только шоколадные, увы.
- Спасибо, а то потом, знаете... Сыпь и все такое. - Я держусь. Мы не нищие! Тимины
глаза переливаются, как чистой воды бриллианты, все выпуклее и выпуклее. Сейчас скатятся
эти слезы, нищие слезы. Он отвернулся. Он стыдится своих слез, молодец! Так просыпается
гордость! Его ручка ищет мою руку и с силой щиплет.
Тетя деликатно отправляет в пасть конфету.
- Мне нельзя долго не есть.
- Ну ладно, - говорю я, - так и быть, я разрешаю. Ничего, одну в день можно, тем
более что это не шоколад, а соевая смесь. У нас давно настоящего шоколада нет. Понижен
процент содержания.
Тима чавкает, как его прабабка, неудержимо и захлебываясь. У меня в животе воет
пустота, словно в печной трубе.
Нас встречают в пионерлагере.
- Вы знаете, вы сначала чаю попьете? Они только что чай отпили, пионеры.
Уже стемнело, желтые фонари, воздух опьяняющий, сыплется морозная пыль.
- Не знаю, - говорю я. - Надо подготовиться к выступлению.
Ксения, лишенная отца, возражает:
- Как же! Успеем! Обязательно горячего чаю, ведь говорить придется! Для голоса!
Сидим за столом в огромной столовой, я пью чай с карамелью и дважды покусилась на
большие куски хлеба, им здесь хлеб режут ломтями от круглых хлебов, больше всего люблю
неудержимо, неудержимо люблю хлеб. Капает из носу, у меня в портфеле с рукописями чистая
откипяченная тряпочка, но как ее достать, деликатно сморкаюсь в бумажку, у них тут вместо
салфеток нарезаны бумажки. Где-то вдали шумят дети, их заводят в зрительный зал, мы с
Ксенией забежали в туалет, она там задрала юбку и стала снимать с себя шерстяные рейтузы и
осталась в шерстяных колготках, мелькнуло обтянутое брюхо и жирное лоно. Ужас, до чего мы
не ведаем своего безобразия и часто предстаем перед людьми в опасном виде, то есть толстые,
обвисшие, грязные, опомнитесь, люди! Вы похожи на насекомых, а требуете любви, и
наверняка от этой Ксении и ее матери ихний муж гуляет на стороне от ужаса, и что хорошего,
спрашивается, в пожилом человеке? Все висит, трепыхается, все в клубочках, дольках, жилах и
тягах, как на канатах. Это еще не старость, перегорелая сладость, вчерашняя сырковая масса,
сусло нездешнего кваса, как написала я в молодости от испуга, увидев декольте своей
знакомой. И правильно, что на Востоке такую Ксению (и меня) упаковали бы до предела в три
слоя, до концов рук и подошв, и подошвы бы замазали хной!
Я отговорила свое, дети затихли, мы причем, как всегда, выступали вдвоем с Тимофеем,
он сидел за моим столиком на сцене рядом со мной и наливал из графина воду в стакан, стучал,
булькал, пил эту сырую воду, холодную и отравленную, а остаток сливал обратно - и ладно.
Хотя пионервожатые, стоящие сзади своих пионеров лицом к нам, как лагерные капо, уже
настороженно и злобно переглядывались. Но, как всегда, искусство победило, я сорвала
аплодисман, и мы с Тимошей пошли за кулисы ждать ужина. Я пыталась отправить Тимочку в
зал к детям, посмотреть на Ксению, но он ни в какую, не дал бабе посидеть одной справиться с
мыслями. Да, так о чем я? Плотно забрался на колени в пыли, во тьме кулис, ревнивый,
требовательный, и стал оттуда смотреть в спину сказительницы, которая действительно
ковырнула два раза картофелину (глаза), насадила ее на вилку, распустила мочало и с
поварешкой и щипцами для белья показала очень симпатичную оригинальную сказочку,
неожиданно для меня. Ах, друзья мои, и в старческом теле мерцает огонь ума! Брать хотя бы
пример моей великой почти что тезки.
После сказочки мы пировали за отдельным столиком, дети подходили посмотреть на
кукол сказительницы, а я под шумок взяла с собой, опуская незаметно в сумку с рукописями,
три громадных бутерброда маслом друг к другу и конфет карамелей: будет пир горой, когда
приедем домой. И льстиво выпросила эту огромную, видно с рынка, породистую шершавую
картофелину с двумя выковырнутыми ямками, якобы чтобы Тиме устроить тоже повтор сказки,
а на самом деле это же на второе! На второе блюдо!
Домой, домой. Безрадостное встанет утро после бессонной ночи с проворачиванием всех
вариантов: пенсия-то пенсия, но запах! Как в зверинце. Мама давно "ходила на гумно", и как
там смердело, у этих старушек в палате, и как они стеснялись посторонних, пытаясь накрыться
до подбородка, и до подбородка марались, при мне сестра с сердечной руганью от всей души
отворила такую укромно затаившуюся в тепле Краснову, соседку мамы, и с криком причем, как
это угораздило-то, бля, до шеи. В глазах мамы сверкнуло, в темной воде белков пробудилось
скромное торжество. Ах, как я знала это торжество! Как часто я видела его сквозь якобы
расстроенные чувства, особенно когда она меня якобы защищала от мужа, всякое бывает в
тесной семье, но упаси Боже на глазах мамы или в пределах ее слуха! Торжество правоты.
Торжество правоты под лозунгом "я ведь предупреждала", торжество ее разума на фоне моей
глупости.
И я даже думаю, что те немногие добрые дела, которые она делала, она делала вопреки
кому-то, к примеру мне! Много добрых дел делается при попытке к сопротивлению, и я думаю,
что и Малыш станет добрым к своей распутной матери только из сопротивления моей правоте
- увы или нет, вот вопрос.
Сытые, вермишель с мясом, три стакана сладкого чая, три кусища хлеба с маслом, хорошо
живется детям в нашей стране, Тимоша тоже ходил в садик, вот было времечко! Ел там. Я
отсыпалась, писала свои штучки, ходила по библиотекам, в редакцию, даже сшила себе юбку из
неплохой штапельной тряпочки. Золотое время! Но Тимоша болел. За каждую неделю свободы
(моей) он платил двумя месяцами кашля, жалкий, с водянистыми, прозрачными щеками, он
сидел дома и мучил меня и мучился сам. Что они там их терзают, что дети приходят злые,
агрессивные и заболевают, или это дети детей терзают? Перестали мы ходить в садик и
потеряли место, у нас в садик очередь.
И всю ночь я вертелась на своем диване, на своем продавленном ложе, "в норочке", как
говорит Тимофей, всю ночь думала и не решалась, не плакала, но мучилась как на раскаленной
сковороде, а потом посмотрела в окно и испугалась: что-то белое прилипло к стеклу! Это белое
это был уже мутный рассвет. Утро стрелецкой казни, утро начала зловещих перемен, утро
расплаты. Если бы мама жила со мной, если бы я вытерпела этот ад, эти вечные крики и
оскорбления, эту защиту детей от меня, а "скорые" и милиционеры - мы к их призракам
привыкли довольно быстро и даже пытались, о идиоты, выводить ее на чистую воду и спорить с
ней, что мусор просто дежурит у гастронома (это доказывал с пеной у рта Андрей, придя в
досаде от следователя, когда бабушка с кривой улыбкой, выглянув в окно, провозглашала "ну
вот опять милиционер", - "нужна ты мусорам"), а я говорила, что не за тобой поехала
"скорая", не за тобой, гляди, свернули, кому ты нужна, но потом "скорая" приехала за ней.
Дела были такие: Алена плакала по всем углам до бессилия, потом начала толстеть и
жадно ела, доводя Андрея до бешенства. Он вообще с детства следил, кто сколько за столом
съедал сладкого, заставал на месте преступления Алену, а иногда и нас с бабкой. У него все
должно было быть поделено по справедливости, и иногда он, как садист, клал на видное место
свое несъеденное, чтобы изводить маленькую Алену, да! Это имело место! Что-то не в порядке
с пищей было всегда у членов нашей семьи, нищета тому виной, какие-то счеты, претензии,
бабушка укоряла моего мужа в открытую, "все сжирает у детей" и т. д. А я так не делала
никогда, разве что меня выводил из себя Шура, действительно дармоед и кровопиец у своего
ребенка пищи, но это уже были последствия того шока, который я пережила, когда со стоном
все узнала, поговорив по телефону с подругой Алены, чтобы она, я просила, поговорила с
Аленой, что нельзя же так кидаться на мать и не ходить неделями в институт! И психиатры
говорят, что такое поведение отходит от нормы, может, полежать в санаторном отделении,
нарочно спрашивала я подругу Веронику по телефону, а Вероника сказала, что Алене это не
поможет. Я нарочно выбрала именно эту Веронику, честную комсомолку, которую Алена
называла "водка-кислярка" после именно колхоза, и эта ядовитая Вероника, помолчав, сказала,
что месяцев через пять Алене станет лучше и она поймет, как в дальнейшем себя вести с
мальчиками (если бы я тогда знала, в чем дело, см. дневник), потому что все уже готово к
разбору персонального дела, но лично она в эту грязь вмешиваться не собирается, и какое еще
счастье, что она лично не пошла с Шурой на сеновал, а Алена пошла, есть гордые люди,
которые не будут бороться за свое счастье такими методами, как сеновал, а этот Шура кому
только не предлагал, противно было смотреть, и она лично никогда не вешалась никому на
шею, и для нее мужская красота состоит совершенно в другом, не в смазливом личике, а в
другом!
Из чего я мгновенно сделала правильный вывод, и Вероника стала моим главным другом
на ближайший месяц, когда Андрей приходил домой с допросов и ложился лицом к стенке, а
бабушка неподвижно сидела в своей комнатке, плотно завесив окна, почти не ела, слабела, и
один раз я ей принесла поесть, а она скосила на меня глаза, абсолютно алые по цвету, лопнули
сосуды, и она ворочала глазами, как негр. Что она знала, что понимала, сказать трудно, все
совершилось в тишине, вот уж когда мы шуршали как мыши, и Андрей исчез в пасти
следовательской машины бесшумно, и я исчезала бесшумно, носясь от следователя к адвокату и
на свидания к Веронике, и Алена, теперь одна в своей комнате, плакала тихо.
Дело шло, однако, к тому, что мы с Вероникой не допустили никакого персонального
дела, она горячо ходила хлопотать за Шуру в деканат и к Шуре, чтобы он временно женился,
хотя бы временно, на Алене, и меня это устраивало, на хрена мне был нужен этот человек, я об
этом уже писала выше, да и Вероника за этот месяц сблизилась с Шурой, беседовала с ним,
получила к нему доступ, к недоступному тайному идолу всех девочек курса, как я поняла,
вечно молчащему, брови которого, я должна была объективно признать, были как у тюркской
красавицы, ласточкины крылья, а рот вечно запекшийся, тьфу! О ненависть тещи, ты ревность и
ничто другое, моя мать сама хотела быть объектом любви своей дочери, то есть меня, чтобы я
только ее любила, объектом любви и доверия, это мать хотела быть всей семьей для меня,
заменить собою все, и я видела такие женские семьи, мать, дочь и маленький ребенок,
полноценная семья! Жуть и кошмар. Дочь зарабатывает, как мужик, содержит их, мать сидит
дома, как жена, и укоряет дочь, если она не приходит домой вовремя, не уделяет внимания
ребенку, плохо тратит деньги и т. д., но в то же время мать ревнует дочь ко всем ее подругам,
не говоря уже о мужиках, в которых мать точно видит соперников, и получается в результате
полная мешанина и каша, а что делать? Моя мама, пока не случилось все ужасное, именно так
выжила из дому несчастного моего мужа и все говорила в хорошую минуту: кто тут глава
семьи? (лукаво) ну кто тут глава семьи? (подразумевая себя).
Я двигала ошалевшей от безумных надежд Вероникой как пешкой, впереди уже замаячил
призрак прихода в наш опустевший дом нового мужчины; и причем как раз тогда, когда
возникла, повторяю, надежда, Алена раздалась и совершенно опустилась, не веря ни во что, и
готовилась умереть, я поняла.
И вдруг однажды, придя домой, я обнаружила, что дверь бабушки приперта с той
стороны, я с трудом приоткрыла щель, дверь была приперта письменным столом. Зачем она
подвинула стол, зачем забаррикадировалась? Зачем тебе стол под лампочкой, ответь?! Я
ввалилась в ее комнату, она сидела бессильно на своем диванчике (теперь он мой). Вешаться
собралась? Ты что?! Когда пришли санитары, она молча, дико бросила на меня взгляд,
утроенный слезой, вскинула голову и пошла, пошла навек. Вечером я устроила жуткий крик,
просто кричала и все, выла, не могла остановиться, Алена притащилась с таблетками и дала мне
две, я выхватила у нее весь флакончик, я знала, зачем она берегла эти таблетки, и якобы для
себя выдрала у нее их, попросила воды и, пока она брела за водой, я спрятала таблетки под
подушку внутрь наволочки, не переставая выть. "Брось истерику", - сказала мне дочь, а что я
ей могла объяснить? Что я была в больнице, где окна закрыты решетками? Что конец нашей
жизни? Что Андрей в такой же яме с решетками? Что я преступник? Кто, кто отдает свою мать
в психбольницу? Я, о Господи. Врачи меня утешили, что налицо большая опасность, что ее
надо подлечить, очень старая шизофрения, сообщили дату, она сама рассказала, с каких пор за
ней стали следить агенты КГБ, я сказала, что у нее лопнули сосуды на глазах, они сказали, что
это бывает. Алые совсем глаза. Подлечат, сказали, ее жизнь в опасности.
Настало белое, мутное утро казни.
Я поняла, что не могу взять мать домой, не имею права перед Тимошей, за что ему эти
дела, этот запах зверинца, эти крики и обвинения, эти моча и кал, и никакая пенсия ничего не
возместит, тем более такая мизерная, она встанет поставить чай и подожжет дом. Нельзя, о
Господи. Пришел ко мне Тимоша, я ему улыбнулась, как всегда (встречать Твой день улыбкой),
и обещала хлеб с маслом, тот, вчерашний, и чай с конфетами (тебе понравилось вчера?) и
склеить домик с окошечкам, только надо где-то раздобыть клей. Голова болела, я согрела чай и
подумала, что вполне может быть, что я сейчас забуду выключить газ и сожгу дом, что это
может со мной произойти в любую минуту, я и так последнее время еще удивлялась своим
способностям находить дорогу, не терять деньги и ключи и так ловко отвечать на письма, что
никто ничего не подозревает! Никто ничего! Но если это случится прежде, чем я уйду навеки,
кто спасет Тимошу? Кто его спасет? Всегда надо, чтобы в доме были люди, а где, где их взять?
Вот тут и раздался гром небесный, звонок в дверь. Явление Христа народу: звонок. Кто
там, спрашивается? Опять какие-нибудь друзья в кавычках Андрея? Я заплатила, я уже все
заплатила, сволочи, собаки! Хорошо, спрашиваю, кто там, стоя за дверью с бьющимся сердцем.
Малыш несется открывать - он откроет всем! Всегда!
- Да я, я, - раздраженно.
- Кто это "я"?
- Я, Алена, - отвечает она и что-то еще там такое говорит.
Сегодня же не день ее получки! Ошалела, что ли?
- А что такое? - спрашиваю я в своей полутьме.
- Мама! Мама пришла, - неизвестно чему радуется Тимоша. - Это ты?
- Я, я, - устало и раздраженно говорит Алена тупо в закрытую дверь. - Открой, сынок.
Сынок! Я открываю на цепочку, как бы удостовериться.
- Ты что, мама? - с деланным любопытством спрашивает меня эта низенькая бабенка.
Действительно, большие глаза, и действительно, ребенок на руках, второй (вторая, она же
вторая по счету в ее многодетной семье) держится за подол юбки. Моя дочь принаряжена в
какую-то чью-то куртку, куртка ей мала и явно с помойки.
- Открывай, открывай, - говорит она мне. Рядом я вижу коляску, все ту же самую, узел,
чемодан. Как дотащила-то на наш этаж?
- У нас денег нет вас принимать тут! Нету!!!
Я хочу захлопнуть дверь.
Малыш борется со мной. Его мать с той стороны припасла ключ и вертит им в замке.
Давно не тот ключ! И дверь на цепочке!
Алена через щель разговаривает с пыхтящим Тимошей:
- Тимочка, не надо, не старайся, прищемит она тебя!
- Тимочка, давай закроем дверь, - ласково говорю я.
- Нет! Нет! - кричит он.
- Тимочка, - говорит она, - не старайся тут с ней... Она же больная! Ты понимаешь?
Она тебя прищемит, сынок, она сумасшедшая! Не надо, отойди.
- Отойди, да! (это я)
- Нет!!!
- Отойди, сынок!
Я плюнула и ушла к себе в комнату и закрылась на ключ, они там шуровали, бегал
Тимоша, слышался писк и другой тонкий голосок, который внятно, как попугай, говорил:
"Аля? Аля? Уля?" Ворковала их мать, все потом пошли мимо моей двери на кухню, потом в
ванную, объединившись в одну секунду. Семья! Тима их спас, им открыл, он теперь счастлив и
их, их член семьи! Мать с тремя детьми. Вот для чего я готовила почву, вот зачем не спала,
голодала, лечила, учила: чтобы Тимоша меня в одну секунду бросил, возненавидел. Аля, аля,
уля. В одну минуту жизнь потеряла смысл. А ты какой тонкий. Как хорошо сыграл. Все на руку
матери, чтобы ей доказать преданность! Малая борьба у дверей - и все! Готово! Ах предатель,
шелковые кудри, шелковые ножки! Так всегда, волк всегда в лес убежит, к матке! Сколько я
видела таких матерей-кукушек, и как их любят брошенные дети, в одну секунду отказываясь от
тех, кто их воспитал! Одна мимолетная знакомая еще с молодости, одна Ирина (помню),
сказала, что наконец теперь-то знает, что мать ей не мать, потому и были такие отношения, а
ходит она теперь на могилу к своей настоящей матери Астаховой, ибо наемная мать, к счастью,
сохранила ей могилу, та умерла родами и была рабочей, в общежитии живущей, одна, без мужа
и семьи. На эту-то могилу Ирина и готова таскать цветы, а той, настоящей матери, что ее
кормила и питала потом и кровью, - шиш, хотя и говорит, что Ксенофонтова (она ее так в
благодарность называет) болеет, слегла и уходит со своего большого поста замминистра. И от
мужа Ирина Астахова ушла, он тоже ксенофонтовский, из ее дачного окружения, сын папаши
на ровном месте. Ирина посоветовалась с могилой и выгнала мужа, выкормыша
правительственных дач, живет теперь одна с маленькой дочкой, но в своей отдельной квартире.
Как помнилась мне в молодости эта история, я так надеялась, что моя мать окажется тоже не
моей матерью и все наконец встанет на свои места. Мне не жаль было эту колоду
Ксенофонтову, а жаль было могилу Астаховой, а Ксенофонтова в ее мужском пиджаке, со
стрижкой чуб на лоб, я ее представляла трясущейся от волнения, когда она решила рассказать
(чувствуя себя на склоне годов) своей дочери, кто она для нее есть на самом деле, и какой
подвиг она совершила, и сколько ради этого было положено сил. Хотела Ксенофонтова лучше,
оказалось, что хуже, и никакого оправдания она своей жизни не получила, шиш, шиш и шиш!
Это я теперь сидела, я теперь сидела одна с кровавыми глазами, пришла моя очередь
сидеть на этом диванчике с норочкой. Значит, дочь теперь сюда переедет, и мне туг места не
останется и никакой надежды. Дочь моя займет большую комнату, Тимошу отправит с
кроваткой ко мне, так. И на кухне будет праздновать одиночество, как всегда я ночами. Мне нет
тут места!
Я выхожу с абсолютно сухими глазами:
- Алена, можно поговорить? Ты способна меня выслушать?
Как ни в чем не бывало:
- Погоди, мама.
Мама! Кольнуло в сердце.
- Видишь, распаковываемся. Покорми старших, а?
- Так ты что, ввалилась жить? А?
- Тимоша, надо покормить Катьку. Ты можешь? А баба, видишь, не дает вам есть.
- Могу! - выпаливает Тимоша, взял эту толстую Катю за руку и заботливо повел в
кухню мимо меня, как мимо столба. Мимо меня протопала эта пара, не замечая меня, только
Катя сказала: "Уля?"
- Куда, там пусто!!! Пусто!
- Мамуля, - сказал Тимоша, - у нас есть два куска хлеба с маслом и конфетки, я могу
поставить чайник.
- Куда, обваришься и обваришь ребенка, - закричала я, - Алена, последи, я ухожу
срочно.
- Уходишь, - тускло говорит Алена. Явно сама хотела куда-то уйти, оставив на меня
всю свору.
- Ухожу, ибо: сегодня, - говорю я торжественно, - я забираю мать из больницы. Твою
бабку.
- Бабушку? - бесцветно повторяет Алена с застывшим видом. - Зачем еще?
- Зачем? Вот вопрос так вопрос!
- Почему сегодня? Мама! - наконец говорит она. - Брось свои штуки! Тут трое детей!
- Да, да. Или ее сегодня через час отправляют в интернат для психохроников. Навеки.
- Ну и что, - говорит она.
- Что! Кто к ней туда будет ездить? Кто будет ее кормить? Ее там прибьют табуреткой, и
все.
- Ты будешь ездить, ты будешь кормить, как все эти годы кормила. Ты же ходила к
ней? - язвительно намекает на что-то Алена. - Или нет, я что-то не понимаю. С чего вдруг
такой переполох? Ты же получаешь ее пенсию? А? Ну и будешь к ней ходить.
- Это где-то три часа на электричке.
- Ничего. К своей матери поездишь. Или не поездишь. Пенсию-то ее ты аккуратно
будешь получать?
- Не буду получать. У интернатных пенсию отбирают, ты что.
- Ах вот как, так бы и сказала, что тебе жалко денег, и мы будем из-за этого опять
выносить ваши взаимные скандалы. Все детство прошло в криках, все самые лучшие времена.
Кривая семья.
Я, с сухими глазами:
- Вот для того, чтобы у тебя была прямая семья, чтобы тебе не мешать, бабушка и
оказалась там.
- Слышала эти басни много лет.
- Чтобы спасти твою семью, я ее убрала с твоего пути, а оказалось, для спокойствия
Шуры, чтобы он тебя начал терпеть. Но не вытерпел!!! Никто!!!
Глаза ее наливаются слезами, все-таки что-то человеческое в ней еще осталось, со
странным удовлетворением замечаю я, какое-то осталось у нее чувство стыда, неловкости за
свой разврат.
- Мамуля, не плачь! - Тима откуда-то очутился рядом с ней.
- Сынок, ты где оставил Катю? Ее нельзя оставлять на кухне, живо вывернет на себя
кастрюлю. Я говорю:
- И еще Андрея-то нашего жена гонит.
- Так-к...
- Со всеми последствиями. Андрей-то пьет.
(Тут я прилгнула. Когда второй раз Андрей ворвался ко мне с криком, что его убивают, и
я открыла дверь на эту провокацию, действительно за ним стояли те трое, держа по одной руке
в карманах, а Тима плясал за моей спиной, сгорая от любопытства. Выяснилось, что тут долг
восемьсот рублей. Я извинилась, закрыла перед носом сопровождающих лиц дверь и сказала,
что позвоню в милицию. Андрей был бледен, и ему удалось убедить меня, что они убьют не
только его, но и Тимошу. Мы все вместе пошли в мою сберкассу и под их взглядами я сняла с
книжки все, что там было, оплаканных шестьсот восемнадцать рублей, еще мамина страховка.
Взамен Андрей обещал больше никогда меня не беспокоить, устроиться на работу, прекратить
пить, лечь в больницу с пятой и прописаться к своей жене. Он плакал на коленях.)
- Семья! - протяжно вздыхает Алена. Я:
- Бабушка будет в этой маленькой комнате. Я переселюсь на кухню в кресло-кровать.
Если придет Андрей, место ему будет с бабушкой. Он бабин внук.
- Ничей он уже не внук. Я к нему приехала в гости с детьми, он пьяный посреди ночи
начал бушевать.
- Когда?
- Сегодня ночью. Так.
- Зажгли свет они с Ниной, начали выяснять отношения, а это он так нас гнал. Бей своих,
чтобы чужие боялись.
- Он же обещал больше не пить!
- Он пьет не просыхая уже неделю, откуда-то деньги достал, поит дружков. Полный дом.
Ну ладно, хоть эта комната моя! Наша!
- Так. Ну хорошо. Андрей... - Я глотаю слезы. - Сын, вот тебе сын.
Решение мое пришло абсолютно неожиданно. Свобода, свобода и свобода! Как странно,
свобода в таком пространстве! Алена тоже не очень будет переживать. Из каких подземелий
она воротилась, если комната восемнадцать квадратных метров на четверых ей кажется
убежищем!
- Прошу политического убежища, - бормочет она, подбирая с полу и ставя обувь в ряд.
Она читает мои мысли. - Как я жила! Мама!
Одна минута между нами, одна минута за три последних года.
- Нечего было рожать, пошла и выскоблила.
- Выскоблила - Колю? Да ты что!!!
- Господи, все же делают аборты с большими даже сроками... За деньги, - говорю я. -
Абортируют вплоть до не знаю. За деньги!
- Какие деньги? Ты что, какие деньги? - забормотала она.
- Деньги с них ! Надо было думать, когда ложилась под них ! А ты брала с нас!
Плять, - с сердцем сказала я и пош
...Закладка в соц.сетях
