Жанр: Драма
Девятый том
...мечтает о любви, о красивой куртке,
хочет похудеть, робко размышляет о муже, о деточках. Возится с соседскими малышами.
Мама и дочка никогда не ссорятся.
Нужна ли им Литература?
Нужна ли им нравственность, если они глубоко нравственны?
Думаю, что это они нужны литературе.
Набоков, влияют ли нравственные люди на литературу?
"Нет".
1992 год
Мальчик Майк с петроградской стороны
В первый раз я увидела моего любимого певца (ныне ушедшего) много лет назад,
малоснежной ветреной зимой, мы долго добирались на концерт в трамвае через какие-то
промзоны, бац, приехали: ДК. Узковатый зал, люди деловито испытывают магнитофоны ("раз,
раз-раз, даю пробу"), шум, Артем Троицкий на сцене. Не помню, кто пел первым, но хорошо
врезалось в память сообщение, что накануне у бедных певцов руководство попятило все
электроинструменты за их выступление на Тбилисском фестивале, и музыканты играли на
простеньких гитарах, а ударник бил по пустым жестянкам. Тут же присутствовал и фаготист (то
ли гобоист, не помню), даже виолончелист, короче, это были так называемые акустические
звуки, древние звуки школьной художественной самодеятельности эпохи ВИД... Пел своим
благородным тенорком Гребенщиков, расхлябанно блямкал оркестрик, а тут как раз на сцене
оказался тот, кого ждали, мальчик Майк с Петроградской стороны. Миша Науменко. Он встал
очень прямо, даже надменно, музыканты напряглись, ударили кто во что горазд, поехала
какая-то простенькая игра, и Майк закричал ровно, чеканно, нахальным тоном под этот
звенящий бубнеж. Это было, конечно, пение, прослеживалась даже какая-то весьма древняя
мелодия как у дьячка в храме; но Майк сделал нечто с нашими душами, вроде бы спас их, увел
в свой цветущий мир, где царила в разных формах его великая любовь, в том числе и в таком
виде как заунывный повтор "ты дрянь", бессильное заклятие против сводящей с ума милой
женщины, которая ухом не ведет при словах "ты спишь с моим басистом и играешь в бридж с
его женой". Такие почти скотт-фицджеральдовские мотивы поведения, то ли жизнь с колдуньей
и наркоманкой Зельдой, то ли мелодия из "Великого Гэтсби" - или, может быть, что-то от
"белесой ведьмы" Венички Ерофеева, несмотря на то, как несхож мир общежитий
подмосковных кабельных рабочих и мир петербуржских интеллигентных коммуналок,
портвешок-то один на всех, всем от него въезжать в кайф и затем быстро жить.
Майк Науменко пел свои песни монотонно, в лучших традициях близкого моего сердцу
тогдашнего театра Эфроса (который, кстати, требовал от артистов этой великой монотонии, в
коей, как я теперь понимаю, наслушавшись музыки Владимира Мартынова типа первые
полчаса "Ночи в Галиции" или целиком "Страсти по Иеремии", - в коей заключен некоторый
закон искусства "не настаивай") - и это был крик поэта, непохожий на обычное эстрадное
пение, пусть даже самое заливистое. Как непохожа вообще речь автора на речь актера.
Науменко как бы не замечал смысла собственных слов - и тем большее внимание обращал на
это дело слушатель, приемник с антенной во лбу, регистрирующий простую, чистую,
свободную от акцента и подсказки интонацию - это был случай, когда зритель в зале
становится гениален, он понимает все что надо (много больше).
Насчет того же, я помню, Марк Захаров начала восьмидесятых говорил своим актерам:
читайте текст так, как будто вы поете оперу, причем на китайском языке. Актерам было дико,
им не давалось то, что легко дается поэту: пение без выражения, монотонность.
Эта монотонность, однако же, требует другого: прямого попадания текста в то место у
человека, где ухает, когда он валится в пропасть или когда при нем бьют голодную
кошчонку, - в то место, где екает от страха душа. Вот туда идут все важные тексты.
Майк пел деревянно и внаглую, четко произнося слова:
- Я сижу в сортире и читаю "ROLLING STONES"... Веничка на кухне разливает
самогон... Вера спит на чердаке, хотя орет магнитофон... Ее давно пора будить, но это будет
мовето(ууу)н... "- и далее:" Я боюсь жить, наверно, я трус, денег нет, зато есть -
(обрушиваясь): - Пригородный блю-у-у-уз...
Зал в течение всей этой заводной песни (рок-н-ролл же, старики) готов был взорваться, но
молчал, впитывая слова. Веничка Ерофеев свободно мог бы разливать у них на кухне самогон,
хотя он чурался культуры диких рок-н-рольных пацанов, снобов и англоманов, его собственный
снобизм требовал маскарадного снижения до уровня земляных работ по прокладке кабеля в
районе города Лобня, требовал братания с народом в электричках, где пьянь зимой имеет свой
курорт и восторженно едет под полным светом на мягких подушках (это не метро, где не
пускают, не вонючий автобус, где мрак и толпы, где нет места душе: электричка есть
путешествие и одновременно очаг распития, Веничкин испытательный стенд, кабинет для бесед
с населением, вместилище святых дум на свободе, слияние с нацией до слез - с которой, явно
совершенно, ему было никак не слиться, он даже в дом пускал строго отборных, Тамару и
Сукача и нескольких других, не больше. Маслу не смешаться с водой, только в экстремальных
условиях насильственного для масла встряхивания).
Майк не играл в общение с любимым народом. Он проживал в других мирах, элегантно
приближенных к прустовским, - он любил эту верхнюю вселенную питерского большого
света, все эти котельные, комнаты в коммуналках с высотой потолка 5 м, дворы-колодцы,
кухни, где иногда погромыхивал рок-н-ролл, где сиял бомонд рок-музыкантов, сладких пьяниц,
эстетов, высоких профессионалов, англоязычных по пристрастиям, одетых как голландцы или
немцы мира искусств во все старое пятидесятых годов плюс грубые ботинки US Navy. Как
Пруст, Майк воспел высшее общество красавиц филфака и гитарных баронов, едва коснувшись
в текстах своей смертельной болезни, которая свела его в могилу гораздо более молодым,
нежели Пруста. Болезнь М. была алкоголизм. Автопортрет Майка (как и Пруста) представлял
нам молодого светского гуляку, которого везде ждут, но он медлит и не со всеми пойдет (я
говорю ей не могу и не хочу... я говорю, меня здесь нет, я давно ушел к врачу), такой Евгений
Онегин наших времен, но в той же приблизительной степени похожий на автора, в какой жизнь
Евгения Онегина была жизнью Пушкина, а Марсель из "Девушек в цвету" был Прустом; так и
сын военного Миша-отличник Науменко был мальчиком Майком... Несыгранные роли. Все эти
авторы в реальности существовали как светски озабоченные, одинокие парии, мечтающие о
равнодушии к балам и женщинам ("красавицы большого света, вас прежде всех оставил он" -
"но готова ли ты к пятьсот второму аборту, ты дрянь" - точно так же Пруст, болезненный
полукровка, везде описывает своего Марселя светским божеством, причем еще больший
придворный лев, Сван, в сторону которого Марсель все шел, был тоже alter ego автора, как и
барон Charlus, потомок древних королей: вот куда метил Марсель в мечтах. А француз Клод
Мориак трезво пишет, что самого Пруста "признавали красивым некоторые женщины и
несколько мужчин", т.е. почти никто, и что он был небольшим журналистом из отдела светской
хроники, пока не получил наследства).
Как Пушкин и Пруст, Пигмалионы, видели себя много выше своих созданий, любимых
болванов (слова Томаса Манна из его дневника) - так позже Майк Науменко с собственной
высоты воспел своего лирического героя в вечной погоне за сладкой N, за своим утраченным
временем - N, нежная шлюха, мотовка и сладко спящая девочка, дрянь, явно не существовала;
имелась легенда, что Майк всю жизнь был влюблен в собственную женушку, мирно жил с нею,
и история гласит, что Майк просил жену не оставлять его, а то он умрет. Эту трогательную
легенду я слышала еще когда он был жив. Жена ушла, и Майк действительно быстро умер.
Поэт Майк видел себя иногда окруженным веселой толпой ("Я люблю буги-вуги, я
танцую буги-вуги каждый день"). Он бывал центром внимания ("И у меня был рубль, а у него
было четыре, и в связи с этим мы взяли четыре бутылки вина" - только тогда ему могли быть
равны. Он столь высоко стоял, что оценивал себя как валюту, один к четырем).
Что, разумеется, не мешало ему время от времени петь - "Субботний вечер, а я совсем
один" и много о своей слабости и смерти, потому что он не верил в это. (Калеки не жалуются,
скрывают очевидный ущерб как могут - умирающий Пруст тоже молчал на тему собственной
смерти.)
Поющий о нищете и одиночестве уже не нищ и не одинок, в этом все дело.
Еще другой закон искусства гласит такую вещь: что читатель сливается с главным героем
и чувствует себя в произведении этим главным - и от того, как писатель оценивает своего
основного персонажа, зависит и самооценка читателя в момент слияния с текстом (много ли мы
знаем удачных вещей, в которых герой был подонком? Нелюбимый Клим Самгин,
сологубовский Передонов? Кто еще и часто ли эти книги берут в библиотеках?). Отсюда
сладкое чувство самоуважения у любителей Пруста, отсюда восторг вхождения в мир
сверхгероев Генри Миллера, Фитцджеральда, Джойса, а у нас в свое время радость слияния с
Тимуром и его командой вкупе. Сколько любви к этому миру вложено в работу, столько и
получишь для себя, первый закон искусства и единственное применение принципа "перпетуум
мобиле", вечной энергии, в нашем случае бьющей из произведения искусства - литературы,
музыки и т.д. Сколько любви к объекту было у автора, столько и получит каждый следующий
потребитель, включенный в книгу, пришедший в музей или - в нашем случае - услышавший
опять Майка.
Ибо Миша Науменко, умерший слишком рано мальчик с Петроградской стороны, снова
идет к нам после лет затишья, песни его звучат, есть фильм о нем, недавно вышла книга, тексты
Майка и о Майке.
А ту кассету, которую мы с мужем записали в конце семидесятых на концерте в узком
зальчике ДК, у меня кто-то заиграл, а ведь я слушала ее много лет подряд, включала как другие
выпивают или закуривают, для собственного удовольствия, слушала этот монотонный
отчетливый голос, эти тексты, которые приводили меня в тихий восторг - так что однажды я
все-таки решилась и попросила дать мне телефон Майка. И позвонила ему.
И сказала ему что-то типа "Вы прекрасный писатель".
Что я могла еще сказать? Что бы я сказала Марселю Прусту? Веничке? Только это.
"Майк: право на рок". Издательство "Леан", Тверь, 1996. Авторы-составители А.Рыбин,
А.Старцев, А.Липницкий.
1996 год
Екатерина Григорьева
Екатерину Григорьеву наши искусствоведы не то что проморгали или прохлопали, ее
знают. Допускают существование данного живописца, поскольку ее картины выставлялись и
даже находятся в собрании некоторых музеев.
И на первой в жизни персональной выставке Григорьевой все была публика не высшего
разбора по понятиям галерейщиков, не роскошная и не очень иностранная - обычные серые
музейные интеллигенты с печатью на лице - чай трижды в сутки, рабочий день 22 часа,
зарплата тыщи-шищи. Затем присутствовали тоже обычные кое-как обретающиеся художники с
Масловки и Вавилова, тот же чай плюс робкие заботы о красках и холстах, которые
дороговатеньки. Все толпился народ не вернисажный, тихо и радостно гудящий около картин.
Свет надежды бил из глаз присутствующих, если так можно сказать. Свет надежды на
торжество искусства, живописи в частности, и именно здесь и теперь, а не после жизни, как это
уже случалось довольно часто.
Ибо то, что в наше четко регламентированное по оценкам (раз и наотрез) время, когда
ясны все группы и направления, такого "постороннего" художника как Катя Григорьева
все-таки произошла персональная выставка (причем без шевеления пальцем со стороны автора),
когда на художника внезапно "наехали" и потребовали картины некие настойчивые молодые
люди из выставочного зала "Ковчег", и было быстро отобрано не только новое, но и часть
старого, из тех работ, которые в прежние года у Григорьевой столь же жадно и
целеустремленно снимали с групповых экспозиций дамы и товарищи из отдела культуры МК
партии (скандальный "Кондитерский киоск", например), - все это говорит о следующем:
а) быть знаменитым не только некрасиво, но и вредно для художника;
б) какое счастье, что дали рисовать в тишине столько лет, не затаскали по миру, не орали
вокруг, не записали в женское искусство, оставили на свободе.
в) да и не всякий-то человек поддается, некоторые прячут наработанное и в мастерскую к
себе не очень пускают;
г) мы современники, наконец-то, Екатерины Григорьевой.
Ее родная сестра (в тех высях, в которых родство идет не по отцовско-материнской линии,
а просто так) - вот кто родная сестра Кати Григорьевой по искусству: кинорежиссер Кира
Муратова эпохи ее гениальной картины "Долгие проводы". Кира Муратова ее сестра,
строптивая и скандальная, нищая гордячка.
Катя Григорьева не хуже никого строптива и строга, чужого к себе не подпустит, малюет
свой волшебный мир без сомнений, русский прекрасный мир шелковых цветов, узоров,
провинциальных оштукатуренных небес, выкрашенных радугой, пишет и пишет свой театр
клоунесс, белокурых и солидных, как наши младенчики - собственный перламутровый рай
всей силой любви, вопреки всему.
На вернисаже, надо сказать, сновали представители провинциальных музеев,
всполошенно, с нервным румянцем на щеках, переговаривались, нищие покупатели, собиратели
будущих сокровищ нации.
И Катя Григорьева, у которой клещами не выдерешь картину на продажу, не сморгнув
глазом, благосклонно отдала несколько работ им, туда, в областные земли за их копейки.
Такие государственные коллекционеры, кстати, первыми чувствуют аромат вечности.
(опубликовано в газете "Коммерсант")
середина 1990-х гг.
Показания свидетеля
посвящается курсантам милиции
В пятницу, в восьмом часу вечера, народ валил из метро "Улица 1905 года". На выходе в
сторону Пресненского вала толпа как-то стопорила, не расходилась, стояла. Издали было
слышно, что кричат женщины. Отчаянно так воют, задыхаясь: "О-оой, что вы делаете", "О-ой,
пусти, пусти".
С ними возились милиционеры. Трепали их, таскали из стороны в сторону.
Можно было предположить, что опять поймали каких-то нищих старушек и волочат у
них, отбирают корзины и мешочки с луком и кислой капустой. Один раз я уже натыкалась здесь
на такую сцену.
Старушки тогда жутко вопили, и сейчас они вопили. Но уж больно истошно, из последних
сил. Их уже выволокли на середину, как бы на сцену.
Теперь было видно, что отбирали у бабушек. У них отбирали парня. Милиция, молодые
справные ребята в толстенных куртках, воевали с бабульками, которые висели у парня по
сторонам, не давая ему шевельнуть руками. Как безумные, бабушки пытались волочь куда-то
своего малого. Милиция терзала эту слипшуюся семью, стараясь ее разъединить - все это
происходило на глазах толпы. Парня били. Нос у него уже был раздут, на переносице ясно
виднелась рана, обведенная белым пятном. Кровь заливала рот. Куда они его тащили? Что
вообще случилось?
Милиции было много. Я стала спрашивать у них, что происходит. Меня быстро окружили
трое. Один, без формы, высоченный мужик с каким-то кривоватым носом на длинном лице,
сразу перешел на мат: "Ты чо, чо надо, б". Он начал меня поталкивать в сторону метро.
Какая-то у них такая тактика возникла, оттеснить, куда-то увести.
Мои вопросы "кто вы такие" и "покажите документы" встретили понятно какую реакцию.
Но я была не одна. В толпе кричали, нервничали, совершенно посторонние какие-то люди
ко мне подошли, уже теперь интересуясь, кого еще взяли. Затем приблизился, видимо,
"старшой" и ответил на наш вопрос так:
- А как вы думаете, он милиционера ударил!
Он это воскликнул как-то особенно браво. И быстро удалился. Ему сказали из толпы
вслед:
- Вам в Чечню надо!
Он ответил:
- Я там был.
Пока с нами разбирались, загораживая происходящее, бабушек ликвидировали и держали
в стороне, а парня с размаху, заломив ему руки, всадили разбитой мордой в асфальт. Толпа
охнула.
Двое сидели на нем, заведя его локти довольно высоко. Остальные стояли на страже.
Интеллигентная женщина рядом со мной бормотала: "Руки, руки ему сломали".
Парень уже не шевелился. Надо сказать, что в тот момент, когда его валяли с его
старушками, верхняя одежда сбилась и виднелась только полурасстегнутая рубашка на
огромной, могучей груди. Какой-то образец русского богатыря васнецовского разлива с
совершенно обезумевшим, окровавленным лицом.
Теперь он неподвижно, пластом, лежал. Все стояли как на похоронах. Как в конце казни.
Милиция выглядела молодцевато.
Подъехал их служебный обшарпанный автомобиль.
Милиционеры раскачали наподвижное тело парня, как таран, и шваркнули его вниз лицом
в открытые двери машины. Когда он смаху грянулся головой о железо, из машины раздался
звук, который передать невозможно. Всхрип. Может быть, когда отрубают голову, бывает
такой звук.
Освобожденные наконец старушки, размотанные, как кучи тряпок, бестолково кинулись в
машину, перепутав ее со "Скорой помощью".
Их отшвырнули. Они заголосили: "Куда его везут, куда везут?"
Какие-то совершенно чеченские обстоятельства московской мирной жизни.
Кто-то из ментов, полуотвернувшись, сказал:
- На Чистые пруды. Там отделение.
(Соврал.)
Был момент, когда я подумала, что сейчас вся эта взвинченная толпа кинется на помощь
старухам. Что эти названия - "Площадь Восстания", "Улица 1905 года", "Баррикадная" -
они же тут. Это те самые места. И начнется неизвестно с какого переполоха вселенская
махаловка. Так просто сейчас вызватьу толпы ненависть!
Вопрос зачем.
В 1905 году что было? Священник отец Гапон повел колонну обиженных рабочих просить
защиты к царю-батюшке. Тогдашняя милиция (полиция) их постреляла. Цель была - показать
силу власти. Ну и начался бунт, т.е. революция 1905-1907 годов. На два года Россию затопили
смерти, грабежи, насилия, погромы. Ленин писал в Россию совершенно безумные,
подстрекательские письма
("Дорогие товарищи! Я с ужасом, ей-богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше
полгода и ни одной не сделали!.. убийство полицейских, взрывы полицейских участков... уже
ведутся везде").
Чем все дело кончилось, мы хорошо видим. Население уменьшается.
Люди начали записывать номер машины, у меня куда-то запропастилась ручка.
Единственный человек, у кого на груди был какой-то значок, сидел в кабине. Я посмотрела ему
на номер, он рявкнул: "Я при чем!" и закрыл свою дверцу.
Машина убралась. Люди разошлись, один опытный, нищеватого вида, сказал: "Сейчас
найдут у него нож или наркотики".
На поле боя остались только несколько человек - две растерзанные
родственницы-старушки, худая интеллигентная женщина и тоже интеллигентный немолодой
мужчина, он бормотал, что сейчас запишет телефон, что будет свидетелем, что это нельзя так
оставлять. Он поставил свой чемоданчик на землю, рылся в нем, доставая какую-то записную
книжечку...
Я, честно говоря, была под таким впечатлением от этого публичного самосуда, что не
сообразила записать их телефон. Записала только у старушек имя парня: "Алексей Ильичев". И
в двух местах - на клочке бумаги и в своем ежедневнике - накарябала номер машины.
Единственную возможность узнать, откуда были эти люди.
На вопрос, что там в начале случилось, бабушки заохали, что пришли с Лешей к метро
встретить сестру... И не поняли, что произошло. Вообще ничего не поняли!
Видимо, я выбралась из метро в самом начале события. Когда парню дали в нос и
поволокли.
Придя домой, я стала звонить разным людям.
Через какое-то время в отделение милиции на улицу Литвина-Седого поехала съемочная
группа телевидения. Они потом перезвонили мне и сказали:
- Отбой. Нам сказали, кто это. Опасный преступник. Он числится в розыске. У него было
пять ножей. Он ранил двух милиционеров. Они сейчас под операцией в больнице.
- Вы проверили где?
- Да, - торопливо ответили мне. - Извините, у нас сейчас начинается передача. И это у
них было жесткое задержание.
(Может быть, и не проверили.)
Мой родственник, близкий к осведомленным кругам, сказал:
- Недавно нам пришло сообщение из Петербурга, там какой-то маньяк в метро ранил
двоих милиционеров, один из них погиб. У него было много ножей.
- Ты считаешь, это был ответ?
- Может быть.
После этого мне дали телефоны, я говорила со многими людьми из органов, всплывали
обстоятельства - что Ильичев в самом начале событий ударил милиционера "по касательной",
т.е. не сильно, что ножей было два, потом нет, проявилось еще три и открытая бритва, потом
выехала на свет Божий какая-то многочисленная родня у метро, которой не было в природе.
(Видимо, это были мы та родня. И где же он держал эти пять ножей - когда парня таскали и
валяли как мешок?) И что хорошо, что у ребят-курсантов толстые куртки и они были ранены не
слишком. Фраза: "Никто же не ожидал, что он там в машине очнется!"
То есть были уверены, что не очнется.
Мы теперь ничего уже не сможем понять.
Я видела распухшего, как космонавт, не первой молодости человека лет тридцати трех -
оказывается, ему всего двадцать.
Я видела двух жалких бабок, которые висли на нем - а по милицейским отчетам
оказалось, что это было что-то семеро родственников, причем и мужского пола, готовые к
бунту!
Тот человек из толпы, он как в воду глядел насчет ножей, которые найдутся. Но чтобы вот
так, в рифму с питерским происшествием, с тамошним маньяком! Там ранены были двое, и у
нас двое. Там их свезли в больницу, и мы в этом не отстали. Там была найдена куча ножей, и у
нас тоже. (Но пять или два? Или вообще?)
У моего старшего сына когда-то давно два приятеля-хиппи "аскали" на Кропоткинской,
просили милостыню с голодухи. У одного из них нашли перочинный нож и посадили. Так и
растворился бедный мальчишка хиппи, побродяжка с длинными волосами и с перочинным
ножичком в кармане. Последнее время он надеялся на место истопника при туберкулезной
больнице где-то под Тулой.
Ну да, мы легко превращаем наш мужской народ в преступников.
Есть такой термин - "криминогенная обстановка", т.е. рождающая преступность.
При этом в правительстве собираются принимать меры, чтобы увеличить
народонаселение, которое уменьшается катастрофически.
А милиционеры - такие же люди, им ничто человеческое не чуждо.
Кто-нибудь, возможно, говорил им, что есть такие слова - "провокация",
"подстрекательство", а по-русски говоря, подначка. Что любого человека можно довести до
такого состояния, когда он вызверится и ответит... Тем более если он "принявши". (Кто
вечером в пятницу не принявши?)
По телевизору сериалы - "Менты". Добрые, умные, свои, изработавшиеся люди. Денег
не гребут.
На улице - менты дородные, здоровые и насчет остального сами знаете.
Спустя несколько дней, тоже вечером, я зашла в магазин "Книги". Прекрасный магазин,
любимые товары - блокноты, ручки, альбомы, рай моего детства.
А там - в рифму к вышеописанному - сцена. Мальчишка лет шестнадцати с рюкзачком,
взъерошенный, в левой руке снежок. Маленький комок снега. Охранник вполне справедливо не
пускает. Уже скандал. Паренек бледный, кипит как чайник:
- Ты меня толкнул!!! Ты ответишь!!! Тебя здесь не будет!
Дальше - по нарастающей. Пожилой охранник, задетый:
- За мной такие люди... Ты! Ты не в силах!
Т.е. серьезное выяснение отношений. На почве снежка. Уже заходит с тылу,
прислушиваясь, парочка милиционеров. Греются в магазине, видимо. Вряд ли у них тут
постоянный пост. Развитие событий приводит к словам, внимание:
- Вы чо пихаетесь? (Парнишка.) Я вам пихнусь!
- А вот (медленный разворот огромного, хорошо упакованного в куртку милицейского
тела) сейчас увидишь... Сейчас увидишь... Знаешь жесткое задержание?
Трое против взъерошенного, худого дурачка. В руке еще не тает снежок. Прошло
полминуты.
Все обошлось. Я быстро рассказала парню, что его ждет.
Что ждет Алексея Ильичева: от двенадцати лет колонии строгого режима до смертной
казни.
Две старушки его не увидят, два размотанных, растерзанных существа, маленькие, с
разинутыми ртами, как на том плакате "Родина-мать зовет".
2001 год
Памятник Пушкину
Дед Николай Феофанович купил после войны (в 1947 году?) полного Пушкина в одном
томе. К настоящему времени мой третий ребенок, видимо, забыл эту нашу семейную книгу в
школе, поскольку я теперь даже и не могу найти ее - сильно истрепанную, драгоценную до
слез. На папиросной бумаге, в синей обложке. Больше тысячи страниц! Даже ответ господину
Александру Анфимовичу Орлову там был, и путешествие в Арзрум. Я любила читать из нее
вечерами детям. Крив был Гнедич поэт, переводчик слепого Гомера. Боком одним с образцом
схож и его перевод... Румяный критик мой, насмешник толстопузый... На холмах Грузии...
Боже мой! Потеряли! Хорошо, Даля они не проходят, а то бы и Даля замотали. Бедный мой
умерший дедушка, его библиотеку растащили соседи, когда его уволокли в больницу.
Рассеянные, ничем не дорожащие дети продолжают это всеобщее народное дело по
перемещению книг на помойки и в костры (куда еще денут нашего дорогого истрепанного, без
корешка, Пушкина?) Нет, они дорожат своими дисками, куртками и кепками, дорожат. Однако
и их легко отдают и потом стесняются взять обратно. Свойство ли это православных народов?
Свойство ли это (не говорю верующих, богомольных) - но воспитанных в презрении к
собственности? Впитавших с молоком матери, что нехорошо быть богатым и жадным,
скопидомом, кулаком, мироедом? Что надо делиться всем?
Пушкин изучал феномен Скупого рыцаря. Щедрой, азартной душе хотелось понять
сладострастный трепет души скупердяя, абстрактно всесильного, который мог бы владеть всем
с помощью денег, но не хочет тратить на это ни гроша - этот страстный его трепет над
деньгами и ужас перед любой угрозой утраты.
Сам Пушкин к концу жизни был опутан сетью долгов, кормил трех сестер (Гончаровых),
детей, что-то был должен родителям. И карты, проклятые карты его разоряли. Письма к жене
были полны расчетов. Что зарабатывал, отдавал. "Свой дар, как жизнь, я тратил без
вниманья..."
Ребенком он бы точно потерял полное собрание Пушкина в одном томе.
В юности как личную обиду я восприняла все
...Закладка в соц.сетях
