Жанр: Драма
Девятый том
...нас привезли сыр.
В феврале раздался междугородний звонок.
- Это с вами говорят из прокуратуры города Ярославля. Здравствуйте. Следователь
Колодкин
- Че-го? Господи. Какой прокуратуры?..
- Ярославской, я сказал. Против вас по постановлению Ярославского городского совета
депутатов трудящихся возбуждено уголовное дело по факту оскорбления президента.
- Да? А с какой стати?
- Вы написали обращение к литовскому народу?
- Я? К литовскому? Вы что! Какое? А при чем тут Ярославль?
- Это вам лучше знать. Наша газета "Северная пчела" опубликовала ваше обращение.
Или вы его не писали?
- Да я должна посмотреть... Глазами... Может, вы мне прочтете?
- Хорошо.
И он прочел ту мою записку, которую я через Юру передала Дале.
- Господи! Откуда они это взяли?
- Говорят, из литовской газеты "Согласие". "Саюдис".
- Неужели в "Согласии" опубликовали?
- Ну что, вы писали это обращение или не писали? Ваше это обращение к народу?
Мы все, читавшие тексты "Как себя вести на допросе" Амальрика (мой муж тоже в свое
время побывал на допросах в КГБ) - мы знали, что нельзя сознаваться ни в чем!
И я хитро спросила:
- А зачем вы мне звоните?
- Вам придется приехать в Ярославль и дать показания по факту оскорбления
президента.
- У меня ребенок болеет. Не приеду.
- Тогда я приеду.
- А я вас не пущу. Вы не имеете права. Без ордера на обыск. Вам вообще не стыдно? Не
стыдно вам так вот звонить? После всех литовских событий?
Он ответил как-то странно:
- Это дело давальческое, понимаете?
Он стал общаться со мной по телефону регулярно. Он рассказал мне, что вышел из
партии, и объяснил, что давальческое дело - это ему его дали. Что он меня уважает и старается
читать, что я пишу. Затем в его словах промелькнуло что-то, что горсовет хочет расправиться
не то чтобы со мной, а с "Северной пчелой". И если я откажусь от своего авторства, их
нормально закроют за фальшивку.
- А ведь меня собирались ставить, "Московский хор", в вашем ярославском театре,
кажется, имени Федора Волкова? Они мне все время звонили.
- А вы знаете, все. Ставить не будут. И знаете, где мне дали ваш телефон? В театре как
раз. Завлит...
То есть единым махом местные расправились с моим спектаклем и нацелились на газету.
Им только нужно было, чтобы я сказала, что ничего такого не писала.
Меня повели к известному московскому адвокату. Он защищал диссидентов. Ему было со
мной скучно. Я не хотела отказываться от своего текста, плюс еще из-за меня газету закроют, и
в то же время не хотела сидеть в тюрьме (от двух до пяти лет). Мне не улыбалось быть
национальной героиней, еще новости.
- Вот все вы такие! - кисло сказал адвокат. - И от слов не отказываетесь, и сидеть
неохота. Тогда чего вы ко мне пришли?
- Я к вам пришла посоветоваться, как быть в таком случае, если и сидеть неохота, и
отказаться от слов нельзя. Вы же адвокат!
Почему-то он мне ничего так и не посоветовал. Может, ждал, когда меня посадят и все
будет оформлено как полагается.
Про мои приключения в Москве почти никто не знал. Я скрывала свою уголовную
сущность.
Одна моя подруга, Таня Муштакова, нашла блестящий ход:
- А ты скажи: это вы докажите, что я автор! Чего это я буду вам сознаваться! Вы сами
раскопайте! Предъявите улики!
Другой знакомый, автор детективов, предупредил:
- Вы должны быть готовы к обыску. Где ваши черновики?
- Где-то лежат.
- Так уничтожьте! И все!
Я действительно, придя домой, было собралась порвать и выкинуть все эти свои бумажки
с вариантами - от самых ругательных до более приличных, - и даже была убеждена, что так и
проделала, но недавно, роясь в архиве, все это нашла (почему и могу цитировать).
Рассеянность - бич нашей семьи.
А следователь Колодкин звонил и звонил. Мы совсем перестали брать трубку. Я опять
обратилась к адвокату, теперь уже по телефону.
- А вы поезжайте в Ярославль-то, - как-то нехотя посоветовал он. - А то за вами
придут и произведут насильственный привод.
- Привод...как. В Ярославль привод?
- Ну да, в арестантском вагоне. С милицией. Там возиться с вами не будут. Мера
пресечения такая, арест. И дадут побольше, - пошутил он.
Но я выбрала тактику неподхождения к телефону. Добровольно ехать в логово врага?
Амальрик бы этого не одобрил.
Вообще-то я понимала, что один выход есть: чтобы Горбачев как-то растворился. Чтобы
Советский Союз ликвидировали и партию КПСС тоже. Тогда меня не арестуют.
Тут нужна хорошая революция, думала я. Государственный переворот.
Иного выхода я не видела.
И тут же я переставала об этом думать - и о суме, и о тюрьме, и о том, как дети будут без
меня пять лет жить. И что будет с мамой и тетей... Несчастные старухи... Скольких они туда
проводили. И тут такой анекдот.
Честно говоря, я как-то стыдилась этой истории.
Попутно развивался еще один сюжет: в Париже должны были показывать гастрольный
спектакль по моей пьесе "Чинзано" на русском языке в театре "Аталант" и спектакль на
французском языке "Три девушки в голубом" в маленьком театре "95" под Парижем. Пока шли
переговоры с Колодкиным, где-то варилась моя виза, билеты на самолет, кто-то заказывал
номер в отеле...
В день отлета я сидела с детьми. Муж должен был прийти с работы и проводить меня в
аэропорт. В двенадцать утра зазвонил телефон:
- Здравствуйте, - сказал радостный голос. - Это Колодкин говорит. Я в Москве на
Ярославском вокзале и сейчас еду к вам.
- А я вас не пущу, - ответила я. Дети насторожились, услышав, как я разговариваю по
телефону. Нельзя было их пугать. - Вы же без ордера, - сказала я негромко. Дети не знают
что такое ордер.
- Это вопрос десяти минут, - радостно сказал Колодкин. - Это мне только заехать в
прокуратуру. Подождите меня. Я же привез вам статью из газеты, ваше обращение. Заодно и
посмотрите.
- Вот и опустите в почтовый ящик, я вам не открою.
Детям я объяснила ситуацию так: какой-то режиссер хочет мне дать какие-то тексты, а я
не хочу их читать. Поэтому я сейчас уйду из дома, а вы сидите и дверь не открывайте.
Дети категорически не желали оставаться одни. Федя сказал, что так меня не отпустит,
режиссер какой-то, наверно, бешеный. Федя решил, что пойдет меня сопровождать, у Наташи
вид был испуганный. Тогда мы вызвали няню Валентину Павловну, которая согласилась
прийти пораньше, и я покидала что-то в чемодан, подумала и не взяла чужую сумку неизвестно
с чем, которую меня просили отвезти знакомым в Париж, дождалась няню, наказала ей дверь не
открывать и на звонки не отвечать, а сама в сопровождении Феди выбежала вон из дома. Долго
мы сидели в какой-то пельменной на Преображенке, потом зашли к знакомым на соседнюю
улицу, я позвонила мужу Боре, и он спустя два часа как шпион подъехал на такси к месту
встречи, подхватил меня и Федю, и, с трудом пройдя таможенный контроль (выпотрошили
чемодан, неизвестно что разыскивая, обнаружили, что я не внесла в декларацию три
серебряных колечка, сняли их и унесли их на экспертизу, а потом, возвращая мои богатства,
девушка высокомерно ввернула, что это не серебро) - итак, пройдя контроль, я очутилась по
ту сторону границы в компании члена делегации, театрального критика Толи, и поздоровалась с
ним так:
- Я только что сбежала от следователя! Представляете?
Толя инстинктивно отклонился от меня.
Во Франции я была десять дней, выходила на поклоны на своих спектаклях, а потом
вернулась домой.
Должна сказать, что то был год, когда вся театральная Москва шаталась по заграницам.
Тем летом меня пригласили еще и на два фестиваля - в Гренобль и на Сицилию, в Таормину.
В Гренобле предстояло концертное исполнение пьесы "Изолированный бокс", а в Таормине -
"Трех девушек в голубом". Кроме того, осенью в Париже у меня выходила книга "Бессмертная
любовь" и должны были играться в двух театрах спектакли на французском языке -
"Чинзано" и "Брачная ночь". Русские были на гребне моды. В Германии у меня готовилась к
печати книга "Время ночь". Туда я тоже должна была ехать.
А куда девать детей? Это же июль, макушка лета. Боря работает. Я отказалась.
Тогда милая женщина, руководительница Гренобльского фестиваля, княгиня Николь,
сказала:
- А если мы пригласим и детей, вы приедете?
- А. Может быть, кстати, - ответила я. - Это идея.
Это было бы чудо! Как в старые времена, семья садится в поезд и едет в Париж, а спустя
месяц к ней присоединяется отец семейства, и все вместе едут в Берлин.
Весь июнь, сидя в Москве, мы ждали нашего Колодкина в гости и старались держать
телефон отключенным. Правда, в июне же состоялась сдача спектакля "Темная комната",
которую поставили выпускники Школы-студии МХАТ под руководством своего мастера Розы
Сироты. Роза Абрамовна требовала, чтобы я дала им обещанную финальную сцену пьесы
"Казнь", но дозвониться не могла. Прислала угрожающую телеграмму со своим диагнозом. Я
тут же отволокла эти несколько страничек в театр, успокоилась, включила телефон, сдача
худсовету состоялась, Ефремов даже решил переносить этот дипломный спектакль на Малую
сцену. Мы устроили маленький ужин в фойе, пили шампанское.
И несколько дней спустя, в начале июля, мне дозвонилась какая-то очень грубая женщина.
- Вы Петру...шевская, что ли? Людмила Стефановна? Вы чо вообще как-то странно
ведете! Я тут сижу, мне звонят по межгороду! Оборвали, понимаешь... А я до вас дозвониться
не могу! Я вам что тут? Вы как, придете или мне обеспечить вам привод? Я ведь могу прислать!
И оставлю вас здесь как мера пресечения, - ядовито сказала она. - Как кто, я прокурор
Сокольнического района. Ваше дело у нас. Почему-то. А это не наше дело, а это ихнее дело, с
Ярославля. Наваливают, понимаешь, все на нас. А почему мы-то должны за них. Так что будем
отправлять вас в Ярославль.
- А у меня у дочери температура тридцать девять, - возразила я.
- Принесите справку от врача. Когда выздоровеет, приведем вас, запомните.
Мы срочно вызвали Наташке врача. Грипп уже шел на убыль, Наташа болела пятые сутки,
температура была небольшая, но наша милая врач Людмила Николаевна дала бюллетень.
(О детские болезни! О теперь уже не оплачиваемые писательские бюллетени! Раньше-то
на них жили. И многие хворали как по заказу, ежемесячно. В ходу были гриппы и длительные
воспаления легких с переходом в астму. Как сказал незабвенный шутник Михаил Светлов:
"Если бы писатели не болели, они бы умерли с голоду". Или бы их арестовывали.)
До отъезда оставалось несколько дней. Мы даже свет старались не включать вечером.
Боря проводил нас на поезд Москва-Турин, детский билет Москва-Турин стоил сто
восемьдесят рублей тогда...
Действительно, прокуратура работала как-то вяло. В старые времена бы прислали ночью
"воронок", как его присылали регулярно моим родным. Но, во-первых, это было не их дело, а
ярославское. Во-вторых, летом все пахали у себя на садовых участках, обеспечивая корма на
зиму, в том числе и следователи, наверно. Народ пораспустился. Павловская денежная реформа
окончательно повернула людей лицом к деревне. Надвигался голод. Призрак действительно
ходил по России...
На это, кстати, рассчитывали и те умные головы, которые спланировали путч 1991 года
именно на август, период интенсивной закатки банок.
Итак, на дворе стоял июль. Я взяла с собой в поезд еду. Достали опять ту же пайку сыра,
пакет гречки. Сварила кашу, утоптала все в баночки. Положила в пакеты хлеб черный и белый.
Взяла две сгущенки, банку джема 0,8 кг. Вареные яйца упаковала в две стеклянных банки,
чтобы не побились. Да... два куска мыла для стирки. Ехать предстояло долго. На ресторан
рассчитывать не приходилось. В те годы 87 процентов зарубежного авторского гонорара
забирал себе ВААП.
Не я первая из писателей собиралась блуждать по Европе с детьми и без денег. Вон
Достоевские как бедствовали! Да еще и сам играл! Из гостиницы бежали не заплативши!
Мармеладовы мы, Мармеладовы...
Мы тронулись в путь, никто меня не задержал, ярославский конвой не явился за мной в
вагон. Ура.
Вечером меткими камнями какие-то боевые жители Украины выбили в нашем вагоне два
коридорных окна. Ночью проехали Карпаты, дети смотрели в темное окно с восторгом, даже
погасили свет. Ночь провели стоя на таможне. И уже на Будапешт дети глядели с вокзальной
площади утомленно... На австрийских Альпах они окончательно уморились и спали весь день.
Поезд мотался как воздушный змей туда-сюда по ущельям. Из соседнего купе, где ехал
священнослужитель, нас залило мыльной водой на вершок от пола, так как батюшка ошибочно
подумал, что раковина в его купе работает. Мы со всем скарбом эвакуировались на сухое место.
Пришлось опять тащить недоеденную кашу в банке, остаток яиц, почти полную бутылку
постного масла, комочек сливочного, ужас. Вторые сутки мы ели гречку со сгущенкой и крутые
яйца. Мои восклицания, что мы едем по ЕВРОПЕ, детей не вдохновляли, они вяло поглядывали
в окно, играли в карты или читали. Наша железная комнатка на троих все больше напоминала
отсек в вагончике-засыпушке на стройке где-нибудь в Булаевском районе
Северо-Казахстанской области, только без выхода на простор и без свежего степного воздуха.
На границе с Италией нас опять переселили, высадили из советского вагона, придравшись к
выбитым стеклам, и снова в обнимку с кашей и сгущенкой мы поползли в местную электричку.
По дороге упало и разлилось по итальянской территории постное масло, будь оно проклято
(еще один родственный сюжет из литературы)... Дети еле волоклись. Я подумала и выкинула в
урну все, кроме хлеба и сгущенки. Было пять вечера. Кипучее южное солнце шпарило по
стеклам вагона. Через семь часов у нас была пересадка в Венеции. Сползли на перрон с вещами.
Стояла душная венецианская ночь. В дверях вокзала виднелись далекие дома, фонари, воняло
рыбой.
- Это Венеция! Море! - сказала я. - Смотрите туда!
Дети подавленно молчали.
- Пойдите хоть полюбуйтесь, там канал. Только быстро. Через двадцать минут уезжаем.
Они притащились довольно скоро с криками:
- Она чуть в воду не свалилась!
- Да, поскользнулась, ма, там ступеньки!
- Я еле спас!!!
А я, пока они ходили, думала - а не плюнуть ли на все, не остаться ли на ночь в
Венеции? Ведь на всю жизнь будет им воспоминанием?
Теперь вопрос был снят. Они бы заснули в первой же подворотне.
Ночь ехали, приклеившись к диванчикам сидячего вагона. В полседьмого утра был уже
наш Турин, последний пункт в Италии. Дальше предстояло ехать через Французские Альпы до
Гренобля. Фантастика!
- Ма, пошли в кафе!
- Где ты видишь кафе в полседьмого...
- Мы хотим есть!!!
- Сначала надо купить билеты и посмотреть, останется ли на магазин. Вы что, а если не
хватит? Как я вас довезу?
Завыли, заныли, подавленные собственной нищетой, советские дети.
Купили билеты и - внимание - купили батон длиной в полметра, те же триста грамм
роскошного дырявого сыра и литровый пакет йогурта!
Как бывалые бомжи, пошли, нашли парк, позавтракали (дети жутко стеснялись,
отворачивались от прохожих, а мне, бывшему ребенку войны, все было прекрасно, у нас
пикник, синьоры!).
А вот потом Федя повел себя совершенно вольно, как хиппи, то есть растянулся на лавке,
рюкзак под голову, и заснул.
Ехали затем в Альпах, поезд вилял, нырял, выгружал нас, мы ждали на раскаленных
станциях, пересаживались еще раза два. К Греноблю дети были абсолютно смуглые, как
копченые рыбки, и такие же малоподвижные.
Нас привезли в отель и оставили отдыхать.
Отдыхать - это прекрасно, но мои мальчик и девочка утверждали, что они очень (мама,
очень!) голодные! С трудом убедила их помыться. Легли, воя.
Я пока что стала стирать, лихорадочно размышляя, а что же, действительно, они тут будут
есть? Здесь ведь не приготовишь ничего, а цены в кафе, наверно, запредельные! И заплатят ли
мне на фестивале? И что, так и питаться йогуртами? Как же мы влипли...
Стемнело, и зашла фестивальная девушка:
- Мадам, у нас ужин в ресторане, княгиня Николь ждет вас в восемь.
Дети подняли головы, как завороженные, голодному все мерещится улучшение судьбы.
Ага, я пойду в ресторан, а они что?
- О, мадмуазель, извините, я так устала...
- О, мадам!!!
Она была явно расстроена:
- Ну что же... Тогда отдыхайте. Завтра после завтрака я за вами зайду.
- Ма, че она говорит? - подозрительно спросил Федя.
- Она зайдет за нами завтра.
Дети опустили головы, рыдая в душе.
Когда она уже была в дверях, я остановила ее:
- А вот скажите, пожалуйста, мадмуазель, какой магазин сейчас открыт?
- Магазин? Какой магазин?
- Ну... Продуктовый. Дети вот...
- О нет, мадам... Сожалею, но все магазины закрыты...
Вдруг в голове ее родилась какая-то догадка:
- Мадам! Но ведь вас приглашают на ужин вместе с детьми!
- Ой, я не знаю... Сейчас я их спрошу... Они, правда, настолько устали... (Печально,
чтобы француженка не поняла.) ДЕТИ! НАС ПРИГЛАШАЮТ ПОУЖИНАТЬ.
- Да, мамочка?!!
- Спокойно, только спокойно.
- (Радостно.) Мадам! Я вас жду внизу.
Она все поняла по их мордочкам.
Через полчаса мы сидели за столиком во дворе средневекового замка. Горели свечи.
Горели крупные альпийские звезды. У детей были огромные зрачки. Они грамотно
пользовались ножом и вилкой, салфетки расстелили на коленки.
Через два дня драматург из России прибыла на исполнение своей пьесы на такси, в
вечернем костюме, белокурая, загорелая и любезная, в тонких босоножечках - правда, не в
"Кадиллаке" и не в бриллиантах, как какая-нибудь Франсуаза Саган, но... (На свете много
драматургов-женщин, целый конгресс. И все красавицы. Но никто из них не ездит на
мероприятия с детьми!)
Все прошло хорошо, у меня было выступление в переполненном зале, играли мою пьесу
"Изолированный бокс", и в первый раз в жизни я говорила полтора часа на французском языке
и отвечала на вопросы публики. Пьеса "Изолированный бокс" - это разговор двух умирающих
женщин, старой и молодой, в боксе в онкологической больнице. Зачем им это, думала я. Мода
на нас, думала я. Это у них пройдет, думала я. В пьесе старая все утешала молодую - "Ну ты
подумай, ну ты умрешь раньше своего сыночка, ведь это лучше чем как я похоронила... а ты
его не переживешь, глупая. А он жив будет, подумай".
В зале плакали нормальные французские бабы.
Спустя месяц, девятнадцатого августа 1991 года, в понедельник, мы проснулись в Берлине
от тонкого крика нашей подруги Антье, моей переводчицы:
- В Москве путч!
У нее работал телевизор, который принимал первую программу советского телевидения
(для западной группы войск). По этой программе шло знаменитое "Лебединое озеро". На
экране появились члены ГКЧП: зловещий Язов, Янаев с трясущимися лапами, выпученный
Пуго, какой-то вороватый на вид Стародубцев, жирный притвора Павлов: карикатурные
персонажи из киносказки. Телевизор был черно-белый, и все изображение выглядело пыльным.
Какое-то собрание пайщиков-мужчин кооператива в красном уголке по поводу недопущения
под окнами строительства чужих гаражей. Друг друга не уважают, вор на воре, но общая злоба
роднит.
По другому телевизору шло западное, берлинское цветное изображение. Там дело было
страшнее. Там бесконечно мигало, моргало огоньками, гремели выстрелы, там непрерывно
ехали танки.
В Москве остался наш Кирюша с женой и детьми, наши старушки. Денег у Кирюши и
бабушек не было. Деньги лежали у меня на книжке, мне туда присылали гонорары за пьесы. Я
получала почти регулярно сто шестьдесят рублей в месяц. У меня тогда шло только в Москве
семь-восемь спектаклей.
Надо было ехать домой.
В то же время в Москве меня ждали в Сокольнической прокуратуре и, затем, в
Ярославской КПЗ, где жаждал встречи следователь Колодкин.
Наташа слегла с температурой. Как всегда, живот. К вечеру ребенок, ведомый подмышки,
еле доползал до уборной.
И что же делать?
Нам предложили временно остаться.
И как, жить здесь?!! В России такие перевороты бывают надолго, вон последний
запузырили на семьдесят с гаком лет... И что, больше не видеть своих, не видеть никого,
говорить по-русски только с такими же переселенцами как ты, не понимать ничего, не жить
дома? Как слепоглухонемые? Ни Кирюши с детьми, ни мамы, ни родных? И ни полей, ни
лесочков под Москвой, ни автобуса на Рузу, ни Вспольного переулка, ни родных улиц -
Чехова и Пушкинской, ни подруг и друзей, ни этой текущей по улицам кошмарной толпы... Не
слышать ее прекрасного матерного языка... Вообще это что?! Конец? Да лучше пересидеть в
лагере сколько-то, злобно думала я. Делов-то. Дети вырастут, ничего.
На второй день цветной экран показал нам баррикады вокруг Белого дома. Ребят, девочек,
взрослых, веселых, спокойных, слишком веселых и слишком спокойных. Танки и танкистов.
Затем мы увидели какую-то немыслимую демонстрацию на проспекте Маркса - торопливое
шествие упитанных, немного озабоченных, но тоже спокойных, как кошки в виду собак, то ли
кооператоров? То ли людей из будущего? Они шли плотной, слитной, очень длинной колонной,
немножко толкались, сбившись гуртом, как бы заслоняясь спинами друг друга, и несли,
деликатно держа нетрудовыми пальчиками, здоровенное и тоже бесконечное трехцветное
российское знамя - и это в стране победившего коммунизма! Рядом, аналогично теснясь,
ползли танки. В танках сидели невидимые миру не очень сытые, молоденькие, жутко
любопытные парнишки в зеленой форме, рассматривали, наверно, в смотровую щель
неведомый проспект Маркса, по которому еще не было приказа стрелять.
Я увидела слитную колонну каких-то до тех пор не ходивших строем солидных
мужичков, которые медленно продвигались, как в былые времена простые трудящиеся в
очереди за золотом, и поняла, что они не позволят ничего с собой сделать. В случае чего
соберут грузовичок денег. Дадут кому надо. Подкупят все танковое начальство. Непобедимую
"Альфу" подмажут.
Потом наш могучий Елкин залез на танк и приговорил изменников-гэкачепистов к суду!
Мы видели и кровь, раненых и с ужасом смотрели на экран, потому что знали, что
старший сын Кирюша с женой наверняка тоже торчит у Белого дома (так оно и было, ребята
оставили детей на попечение деда Алика, профессора-экономиста, и наказали ему в случае чего
вырастить Машу и Аню. Дед Алик, шестидесятник, знаток западного кино, возражал и тоже
рвался на баррикады).
Я сидела у постели больной Наташи. Ребенок, и так тощий, за два дня буквально истаял.
Что она понимала в свои девять лет?
И вдруг наши мужички ворвались в комнату с хохотом, с криком при полном свете дня,
сияло солнце над Берлином: ГКЧП бежали! Мы чуть не попадали от смеха тоже, даже Наташка
поднялась с постели, пошла и села у телевизора.
Когда такси 24 августа несло нас из аэропорта Шереметьево домой, в Сокольники, таксист
сказал, что Горбача жалко.
Нам тоже было его жалко. Мы ему по-человечески сочувствовали.
А Колодкин больше мне так никогда и не позвонил.
Нам его тоже было тогда почему-то жалко. Как будто мы его обманули. Побеждать
бывает неловко.
В октябре девочка из французского отдела иностранной комиссии Союза писателей
сказала мне под большим секретом, что 8 августа в Союз писателей из Германии пришло
письмо, что мне присудили какую-то международную Пушкинскую премию, и не возражает ли
Союз писателей. Письмо наш секретариат упрятал и никогда на него не ответил. И премию мне
в России не вручили.
А в ноябре описываемого 91-го года я повстречала на своем пути неведомого жителя
муромских земель Васю, и затем началась прекрасная пора, деревня Дубцы, счастье, огородик,
посадка картошки, земляника, тишина, леса, небеса, поля... Чистая поэма.
Там я начала писать книгу "Карамзин деревенский дневник".
Но это уже был следующий, 1992 год.
Мы жили дома, на Родине, в России, у себя. И хрен кого это касалось.
призрак коммунизма
белея черепом
побрел
в Северную Корею
1999 год
Сценарные заметки к мультфильму "Шинель"
Что может быть беднее и приниженнее Акакия Акакиевича Башмачкина, у которого и имя
само неприлично, а фамилия, хоть и говорится, что неведомо, почему она произошла от
башмака (ведь все совершенно Башмачкины ходили в сапогах) - но если разобраться, фамилия
эта подбашмачная, подкаблучная, самый низ человеческий, да еще не Башмаков, а Башмачкин.
Что может быть беднее его появления на свет, если матушка, его родившая, у Гоголя
сразу же названа "покойница матушка", и когда ей предложили для ребенка имена Мокия,
Сосия и мученика Хаздазата, то "нет, - подумала покойница", и "ну уж я вижу, - сказала
старуха, - что видно, его такая судьба. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий". И
что может быть смешнее того, что у матери, старухи-покойницы, родился сын сразу в мундире
и с лысиной на голове. И когда при крещении ребенок заплакал, то он именно сделал такую
гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник.
И с этой гримасой бедного покойницына сына он так и оказался в предназначенной ему
судьбой самой низкой должности, как бы свалившись прямо из пеленок на свой шаткий стул в
присутствии, и никто бы не мог сказать, когда и в какое время он поступил в департамент,
поскольку это было всегда.
И когда он проходил в свой департамент, сторожа не только не вставали со своих мест,
"но даже и не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха".
Что может быть меньше простой мухи?
И здесь мы остановимся и поговорим о милосердии.
Милосердие есть первое движение человека, охваченного жалостью. В милосердии
нуждается потерявшийся ребенок, слепец на краю пропасти, девочка, замерзающая на улице с
протянутой рукой.
Укрыть, согреть, остановить есть милосердие.
Но есть те случаи и ситуации, когда так просто не укроешь, не согреешь - или на это
придется положить всю жизнь. Попробуй-ка, приюти бездомного!
И добрый, благонравный человек инстинктивно отшатывается от несения такого креста.
Ему все чудится, что у него собственный крест тяжел, чтобы еще взваливать чужой.
Это те случаи и ситуации, которыми занялась литература девятнадцатого века.
Литература кричала голосами тех невидимых, неслышных людей, которым не помогли, и они
легко ушли с земной дороги. Карамзин, Пушкин, Диккенс, Андерсен: литература не решала
вопроса немедленно, не давала адре
...Закладка в соц.сетях
