Жанр: Драма
Лайла. Исследование морали
...Так как детей с младенчества приучают
реагировать подобным образом на эти различия, то они принимают их как само
собой разумеющееся в неизбежной кутерьме жизни.
Это объясняет многое из того, что Федр слышал о палатах для
душевнобольных. Их пациенты проявляли там не какую-то одну общую
характеристику, а отсутствие её.
Отсутствовала некая стандартная социальная игра роли, которую
практикуют "нормальные" люди. Здоровые люди не сознают, что представляют
собой труппу, играющую некую роль, а умалишенные видят эту игру и
отвергают её.
Однажды провели знаменитый эксперимент, когда здорового человека
посадили в палату под видом безумца. Персонал так и не обнаружил, что тот
притворяется, а пациенты раскусили. Они видели, что он притворяется.
Персонал же больницы, игравший свою собственную стандартную социальную
роль, не смог усмотреть разницы.
Безумие, как отсутствие общих характеристик, также демонстрируется
известной пробой Рорчаха с кляксой на предмет шизофрении. При этом тесте
произвольно наставленные кляксы показывают пациенту и спрашивают, что он
видит. Если он отвечает: "Вижу миловидную даму в шляпке с цветами", то это
не признак шизофрении. Если же ответит: "Вижу только кляксы", то это
признаки шизофрении.
Человек, высказавший наиболее изощренную ложь, получает наивысший балл
здравомыслия. Человек, сообщивший абсолютную правду, не получает баллов.
Здравомыслие - это не правда. Здравый смысл - соблюдение того, что
социально от вас ожидается. Правда иногда совпадает с этим, иногда - нет.
Для этого явления Федр стал пользоваться термином "статичный фильтр".
Он выяснил, что этот фильтр действует на всех уровнях. Когда, к примеру,
кто-либо хвалит ваш родной город, вашу семью или ваши мысли, то вы ему
верите и запоминаете это, а если кто-либо хулит эти институты, то вы
сердитесь, осуждаете сказанное и забываете об этом. Статичная система
ценностей отфильтровывает нежелательные мнения и сохраняет лишь желанные.
Но фильтруются не только мнения. Фильтруются и сведения. Когда купишь
определённую марку машины, то приходишь в изумление от того, сколько людей
ездит по дорогам на этой же модели. Поскольку теперь ты ценишь эту модель
больше, то и чаще начинаешь замечать её.
Когда Федр стал читать книги по яхтам, он наткнулся на описание
"зелёного отблеска" на солнце. Что бы это такое могло быть? - подумал он.
Почему он никогда не видел этого? Он был убеждён, что никогда не видал
зелёного отблеска солнца. И всё же, должен был видеть. И если уж видел, то
почему же не запомнил?
Объяснение этому даёт статичный фильтр. Он не замечал зелёного
отблеска, ибо никто ему не говорил обратить внимание на него. Затем, в
один прекрасный день, читая литературу о яхтах, он наткнулся на то, что
побудило его поискать такое явление. Он так и сделал. И увидел.
Действительно было зелёное солнце, зеленее некуда, как свет "Идите" в
светофоре. Культура не говорила ему поискать такое явление, и он его не
видел. И если бы не прочел ту книгу о яхтах, то можно с уверенностью
сказать, что так и не увидал бы зелёного солнца.
Несколько месяцев назад с ним произошло статичное фильтрование, которое
могло бы окончиться плачевно. Дело было в одном из портов штата Огайо,
куда он зашел, спасаясь от летней бури на озере Эри. Ему еле удалось ночью
пробраться на подветренную сторону скал и войти в одну из бухт милях в
двадцати от Кливленда.
Добравшись туда и оказавшись в безопасности волнолома, он спустился
вниз, схватил карту бухты, вынес её наверх, там под дождем развернул её и
при неверном свете бортовых огней стал рассматривать её, а сам тем
временем держал курс мимо разделительных стен, пирсов, портовых буёв и
прочих знаков, пока не добрался до яхт-клуба и пришвартовался к причалу.
Будучи сильно уставшим, он проспал большую часть следующего дня, а
когда проснулся и сошел на берег, то было уже далеко за полдень. Он
спросил кого-то, как далеко до Кливленда.
Вы в Кливленде, - ответили ему.
Не может быть. Ведь по карте же ясно видно, что до Кливленда ещё много
миль.
И тогда ему вспомнились небольшие "разночтения", которые попадались ему
на карте при входе в бухту. Когда на буе оказывался не тот номер, то он
полагал, что его поменяли с тех пор, как была выпущена карта. Когда
возникала какая-нибудь стенка, не показанная на карте, он думал, что её
построили недавно, или же он еще не дошел до неё, или же сам он находится
не там, где считал. Ему и в голову не приходило, что он находится совсем в
другой гавани!
Вот вам притча для исследователей научной объективности. Как только
карта расходилась с его наблюдениями, он отбрасывал наблюдения и следовал
карте.
Потому что его мозг считал, что он знает, он создал статичный фильтр,
иммунную систему, которая отсекала любые сведения, которые не подходили к
стереотипу.
Хоть и видишь, но глазам своим не веришь. Вот если веришь, то увидишь
то, что захочешь.
Если бы это явление было частным случаем, то дело не обстояло бы так
серьёзно.
Но ведь это огромное культурное явление, и очень серьёзный фактор. Мы
создаём целые культурные интеллектуальные структуры на основе
исключительно выборочных "фактов". Если появляется новый факт, который не
укладывается в шаблон, шаблон мы не отбрасываем. Отбрасываем факт. И
спорному факту надо стучаться и стучаться, иногда веками, до тех пор, пока
один человек или двое, наконец, заметят его. И затем этому человеку, или
двоим, ещё много надо будет потратить времени, чтобы обратить на него
внимание остальных.
Точно так же как биологическая иммунная система отторгает кожу,
пересаженную для спасения жизни, с такой же энергией, с какой она борется
с гриппом, так же и культурная иммунная система отвергает благотворное
новое понимание. Как и в случае с ведуном у зуньи, борьба так же яростна,
как и при устранении преступности. Тут не делается никакого различия.
Федр признавал, что нет ничего аморального в культуре, которая не
готова к восприятию чего-либо динамичного. Статичная фиксация необходима
для сохранения завоеваний, сделанных культурой в прошлом. Решение не в
том, чтобы заклеймить культуру как тупую, а искать те факторы, которые
сделают новую информацию приемлемой: ключи. И Метафизику Качества он
считал одним из таких ключей.
Свет Дхармакайя. Это была огромная область человеческого опыта,
отсеченная культурной фильтрацией.
С годами это знание о свете также стало тяготить его. Оно отсекало
целую область рационального общения с другими. Это была тема, о которой он
не мог говорить без опасения, что его не прихлопнет культурная иммунная
система, которая посчитает его сумасшедшим, а при его послужном списке он
не мог допустить таких подозрений.
Но ведь сегодня вечером он вновь увидел его у Лайлы и очень четко видел
его ещё в Кингстоне. Он-то в некотором роде и втянул его в эту историю. Он
гласил, что тут есть нечто важное. Он подсказывал ему проснуться и не
поступать прямолинейно в отношениях с ней.
Он вовсе не считал этот свет каким-то сверхъестественным проявлением,
которое не имеет оснований в физической реальности. В действительности он
уверен, что он основан на физической реальности. Но этого никто не видит,
ибо культурное определение реального и нереального отфильтровывает свет
Дхармакайя от "действительности" Америки двадцатого века с такой же
уверенностью, как время отфильтровалось в действительности хопи, а разница
между зелёным и желтым ничего не значит для индейцев натчез.
Он не мог доказать это научно, ибо нет возможности предсказать, когда
это произойдет вновь, и поэтому нельзя поставить эксперимент для проверки.
Но и без экспериментальной проверки он считал, что этот свет - ничто иное,
как непроизвольное расширение зрачка глаза наблюдателя, которое пропускает
внутрь дополнительный свет, и при котором вещи смотрятся ярче. Это некоего
рода галлюцинаторский свет, вызванный оптической стимуляцией, в чем-то
похожий на тот свет, который появляется, когда долго и пристально смотришь
на что-либо. Как при мигании, считается, что это несущественное прерывание
того, что видишь "в действительности", или же принимается за субъективное
явление, то есть нереальное, в отличие от объективного, то есть реального
явления.
Несмотря на фильтрацию культурной иммунной системой упоминания об этом
свете встречаются во многих местах, хоть они и разбросаны, разобщены и не
связаны друг с другом. Символом познания иногда считают лампу. С чего бы
это? Факел, как в той старой школе Блейка, иногда используют как символ
идеалистичного вдохновения. Когда мы вдруг осознаём что-либо, то говорим:
"Я увидел свет" или "Меня озарило". Когда художник мультипликатор хочет
показать, что у кого-то возникла блестящая мысль, он рисует электрическую
лампочку над головой персонажа. И все сразу же понимают, что означает этот
символ. Почему? Откуда это взялось? И ведь это появилось не так уж давно,
ибо в прошлом веке не так уж и много было электрических лампочек. Какое
отношение имеют электрические лампы к новым идеям? Почему художнику не
нужно объяснять, что он хочет сказать этой лампочкой? И откуда всем
известно, что он имеет в виду?
В других культурах, в религиозной литературе нашего прошлого, где
иммунная система "объективности" слаба или её нет вовсе, повсюду
встречается упоминание об этом свете, от протестантского гимна "Веди нас,
добрый свет" до ореолов над головами святых. Центральные члены западного
мистицизма, "просвещение" и "озарение", непосредственно указывают на него.
Дарсана, фундаментальная форма индуистского религиозного обучения,
означает "давать свет". В описаниях сартори в Дзэн-буддизме есть
упоминание о нём. О нём пространно говорится в "Тибетской книге мертвых".
Олдос Хаксли упоминает о нём как о части опыта стимуляции мескалином. Федр
помнит о нём ещё со времён Дусенбери на собраниях с пейоте, хотя в то
время он полагал, что это лишь оптическая иллюзия, вызванная наркотиком, и
что она не имеет важного значения.
Пруст писал об этом в "В поисках утраченного времени". На картине Эль
Греко "Рождество" свет Дхармакайя, исходящий от Христа, - единственный
источник освещения. Кое-кто считал, что Эль Греко, написавший этот свет,
страдал расстройством зрения. А вот на портрете кардинала Гевары,
прокуроре испанской инквизиции, кружева и шелк кардинальской мантии
выполнены с тщательнейшим "объективным" блеском, но света совершенно нет.
Эль Греко незачем было писать его. Он рисовал лишь то, что видел.
Однажды, будучи в одной из галерей бостонского Музея изящных искусств,
Федр обратил внимание на большую картину Будды, а неподалёку было
несколько картин христианских святых. И вновь он заметил то, о чем думал
прежде. Хотя у буддистов и христиан не было исторических контактов друг с
другом, и те и другие рисовали ореол. Ореолы были разных размеров.
Буддисты рисовали величественные большие ореолы, иногда вокруг всего
корпуса святого, а у христиан они были меньше и располагались на затылке
или над головой персонажа. Это вроде бы значит, что религии не копировали
друг друга, иначе ореолы были бы одинакового размера. Но и те и другие
писали то, что видели раздельно, что подразумевает "нечто", имеющее
действительное, независимое существование.
Размышляя таким образом, Федр обратил внимание ещё на одну картину в
углу и подумал: "Вот. То, что другие изображают символично, он показывает
в натуре. Они изображают изо вторых рук. Он же видит это воочию".
Это была картина Христа вообще без ореола. Но облака на небе за его
головой были несколько светлее, чем в стороне от неё. И само небо над
головой было несколько светлей. Вот и всё. Но ведь это же настоящее
освещение, никакой объективной вещи, просто некоторый сдвиг в яркости
света. Федр подошел ближе, чтобы прочитать подпись внизу картины. Это
снова оказался Эль Греко.
Наша культура вакцинирует нас от того, чтобы придавать большое значение
всему этому, ибо свет не имеет "объективной" реальности. Значит, это
явление какое-то "субъективное" и поэтому нереальное. А в Метафизике
Качества этот свет важен, ибо он часто ассоциируется с неопределёнными
устремлениями, то есть с Динамическим Качеством. Он указывает на
динамичное вторжение в статичную ситуацию. Этот свет появляется тогда,
когда статичную структуру оставляют в покое. Это часто сопровождается
ощущением расслабленности, так как статичные структуры оказались
предоставленными самим себе.
Он подумал, что возможно это и есть тот свет. который видят младенцы,
когда их мир ещё свеж и целостен, прежде чем сознание разграничит его на
структуры, свет, в который всё стушевывается при смерти. Люди, побывавшие
"на грани смерти", упоминают об этом "белом свете", прекрасном и
притягательном, от которого им не хотелось уходить. Этот свет возникает во
время нарушения статичных структур интеллекта человека при возвращении в
чисто Динамическое Качество, из которого он вышел в младенчестве.
В то время безумства Федра, когда он свободно блуждал за пределами
культурной действительности, этот свет был ему ценным спутником, указывая
ему на то, что в противном случае он упустил бы, возникая тогда, когда его
рациональная мысль гласила, что это неважно, но позже он обнаруживал, что
это было гораздо важнее, чем он предполагал. Иногда он возникал при
явлениях, важность которых он не мог определить, но которые вызывали у
него некоторое удивление.
Он однажды заметил его у котёнка. После этого котёнок долго увивался за
ним, и он спрашивал себя, видел ли котёнок этот свет также.
Он видел его однажды вокруг тигра в зоопарке. Тигр вдруг глянул на него
как бы с удивлением и подошел ближе к решётке, чтобы посмотреть
внимательней. И тогда вокруг морды тигра стало возникать озарение. И это
всё. Впоследствии этот случай стал у него ассоциироваться со строкой из
Уильяма Блейка: "Тигр, тигр! Ярко горящий!"
Его глаза просто сверкали внутренним светом.
27
Ему приснилось, что кто-то стреляет в него, затем он понял, что это не
сон.
Кто-то стучал по борту судна.
"Да! - крикнул он, - Минутку". - Наверное, служащий станции, хочет
получить плату или ещё что-нибудь.
Он встал и всё ещё в пижаме поднял крышку люка. Это был какой-то
незнакомец.
Черный, с широкой ухмылкой на лице и в белом кителе, настолько ярком и
блестящем, что затмевал собою всё остальное. Он как будто бы только что
сошел с картинки на рисовом пакете "Анкл Бенз".
Первый помощник Джеймисон прибыл для несения службы, сэр! -
отрапортовал он и, по-прежнему улыбаясь, лихо отсалютовал. На кителе были
большие медные пуговицы. Федра заинтересовало, где это он достал нечто
подобное. А ухмылялся он, казалось, своему собственному посмешищу.
Что вам нужно? - спросил Федр.
Я пришёл приступать к работе.
Вы не туда попали.
Ничего подобного. Вы просто не узнаёте меня в этой форме. Где Лайла? -
отпарировал тот.
Тут Федр узнал его. Это Джейми, тот, с которым он виделся в баре.
Она ещё спит, - проговорил Федр.
Спит? - Джейми запрокинул голову и захохотал. - Ну нельзя же так
распускать её. Ведь уже одиннадцатый час.
Джейми показал свои золотые часы. - Пора уж ей подыматься! - Голос у
него был очень громкий. Федр заметил на другом судне чью-то голову,
которая смотрела на них.
Джейми снова рассмеялся, а затем стал с улыбкой осматривать яхту с
головы до ног. - Ну, вы меня явно надули. Лайла мне рассказывала, что
корабль по крайней мере раз в пять больше. А у вас тут всего лишь какая-то
лодчонка.
Он пару раз глянул на Федра, чтобы выяснить, как тот отреагирует на
такое.
- Ну, хорошо, хорошо. По мне, так достаточно большая яхта. Просто Лайла
меня ввела в заблуждение.
Федр попытался вытрясти мусор из головы. Что за чертовщина?
И что же тебе сказала Лайла? - поинтересовался он.
Она велела мне приходить сюда на работу поутру. Вот я и пришёл.
Но это же глупости, - заявил Федр. - Она тебе не то говорила.
Улыбка слетела с лица у Джейми. Он был озадачен, обижен. Затем он
произнёс: "Я, пожалуй, поговорю с ней самой" - и шагнул на борт. То, как
он это сделал, показывало, что он вовсе не моряк: не получил разрешения, в
грязной уличной обуви. Федр хотел было окликнуть его по поводу обуви, но
тут увидел, что по пирсу к нему направляется Ричард Райгел. Райгел помахал
ему рукой и подошёл ближе. Он-то откуда взялся?
Пойду, поговорю с ней, - повторил Джейми.
Федр покачал головой: "Она устала".
Джейми тоже покачал головой: "Не обижайтесь, - проговорил он, - но вы
ни черта не знаете о Лайле".
Ну, нет, она устала.
Да нет же. Она всегда так разговаривает. Я знаю, как с этим справиться.
Джейми направился к люку. - Мы сейчас подымемся.
Федр начал беспокоиться. Он заметил, как Райгел внимательно смотрит на
него. Он обратился к Райгелу: " А я и не знал, что вы тоже здесь".
Да уж некоторое время, - ответил Райгел. - Кто это?
Какой-то приятель Лайлы.
А она ещё здесь?
У неё беда, - он глянул на Райгела.- Большая беда.
Райгел прищурился. Хотел было что-то сказать, но передумал. Наконец он
произнёс:
"И что вы намерены по этому поводу предпринять?"
Не знаю ещё, - сказал Федр. - Я только проснулся, так что ещё ничего не
решил.
Райгел не успел ничего ответить, как снизу послышался какой-то глухой
шум, затем вскрик, потом гул борьбы и снова крик.
Вдруг появилось лицо Джейми. На его белом кителе от Анкл Бена рядом с
пуговицей было кровавое пятно. Окровавленной рукой он держался за щеку.
Плеть вонючая! - заорал он.
Он выбрался из люка на палубу.
Он протянул руку к поручню, и Федр увидал у него кровоточащий порез на
щеке.
Сука проклятая! Я прибью её!
Федр подумал, где бы взять тряпку, чтобы остановить кровь. Наверное,
где-нибудь внизу.
Выпустите меня отсюда, - завыл Джейми. - Я вызову полицию.
Что случилось? - спросил Райгел. Через его плечо показалось лицо ещё
одного соседа по яхте.
Она попыталась меня убить!
Джейми посмотрел на него. Что-то в выражении лица Райгела остановило
его. Джейми перешагнул через поручень на пирс. Он снова глянул на Райгела.
"Вот именно!" - повторил он. - Хотела меня убить!" Выражение лица у
Райгела не изменилось. Тогда Джейми повернулся и направился в контору
лодочной станции. Дернул головой и посмотрел назад. "Пойду вызову полицию.
Она попыталась убить меня. Она за это ещё получит".
Федр посмотрел на Райгела и второго человека, который всё ещё наблюдал
за происходящим.
Я пожалуй, спущусь и посмотрю, что произошло, - сообщил Федр Вам,
пожалуй, лучше убраться отсюда Что? Почему? Я же ведь ничего не сделал.
Это неважно, - ответил Райгел. На лице у него было то же злое
выражение, как и во время завтрака в Кингстоне.
Федру было видно, как на дальнем конце пирса у конторы станции Джейми
говорил что-то людям, стоявшим там. Он жестикулировал, размахивал одной
рукой и держался за щеку другой. Человек, стоявший позади Райгела,
направился туда.
Райгел сказал: "Я тоже пойду туда и послушаю, что он говорит". Он ушел,
а Федр отметил, что у конторы по-прежнему шел спор.
А что теперь делает Лайла? Внизу всё было зловеще тихо. Он ступил на
лестницу и увидел, что дверь в переднюю каюту закрыта.
Федр подошел к двери, приоткрыл её и увидел, что Лайла сидит на
рундуке. В руке у неё карманный нож. Вчерашний гипнотический взгляд исчез.
На простыне рядом с ней несколько кровяных пятен.
Зачем ты это сделала? - спросил он.
Он убил моего ребёнка.
Как?
Она показала на пол рядом с рундуком.
Федр увидел там куклу, лежавшую лицом вниз. Он помедлил немного,
пытаясь выбирать слова поосторожнее.
Наконец он спросил: "Поднять её?"
Лайла ничего не ответила.
Он осторожно поднял куклу с пола, взяв её обеими руками, и положил
рядом с ней.
Плохое здесь место, - промолвила Лайла.
Федр прошел вперед, взял пачку туалетной бумаги и принес ей, чтобы
остановить кровь из носа.
Дай-ка гляну.
Нос у неё вроде бы не сломан. Но под глазом стало напухать. Он заметил,
что она по-прежнему сжимает в руке нож.
Но говорить об этом теперь было не время.
Он услышал, как застучали по борту.
Поднявшись по лестнице, он снова увидел Райгела.
Он ушел, - сообщил Райгел, - но они очень рассердились. Кое-кто хочет
вызвать полицию. Я сказал им, что вы уже отплываете. Будет гораздо проще,
если вы уберётесь прямо сейчас.
А что будет делать полиция?
Райгел просто пришел в отчаяние. " Вы можете пробыть здесь ещё пять
секунд, а можете остаться здесь на пять недель. Что вам лучше?"
Федр подумал. - Ну хорошо, - попросил он, - отдай швартовы.
Вам придется сделать это самому.
Да что с вами такое?
Ну пособничество и потворство:
Ради Бога:
Вы уйдёте, а мне надо будет разговаривать с этими людьми.
Федр глянул на него и утвердительно кивнул. Боже, какая заваруха. Он
спрыгнул на пирс, подхватил электрический шнур и бросил его на борт,
отвязал швартовы на корме и бросил их тоже на борт. Проходя вперёд к
швартовым на носу, он обратил внимание, что собравшиеся у конторы смотрят
в его сторону. И как это Райгелу удалось появиться здесь в последнюю
минуту! И как обычно, он прав.
Федр бросил носовые швартовы на борт и, уперевшись в борт обеими
руками, стал изо всех сил отталкивать яхту от пирса. Течение уже начало
разворачивать корму.
Затем он ухватился за стойку и подтянулся на борт сам.
- У Песчаной Косы есть якорная стоянка, - сказал Райгел. - Бухта
Подковы.
Найдёшь на карте .
Федр ловко пробрался на корму через бухты швартовых и хотел войти в
рулевую рубку, но заметил, что ключа зажигания на месте нет. Судно
осталось без управления, но это было не так уж важно, ибо течение уже
относило его на простор подальше от пирса. Он прыгнул вниз, открыл верхний
ящик в столе с картами и нашел ключ. Он снова выбрался наверх, вставил
ключ и завёл двигатель.
А что, если не заведётся?
Но всё обошлось. Мотор схватил, и он оставил его прогреваться на
холостом ходу.
На пирсе, уже в шестидесяти-семидесяти футах от него, Райгел о чем-то
говорил людям, собравшимся вокруг. Федр включил скорость, прибавил газу и
помахал им рукой. Все смотрели на него, но никто не помахал в ответ.
Один из них сделал руки рупором и что-то прокричал, но гул дизеля
заглушил его слова. Федр помахал им и направил яхту через реку в
направлении берега Нью-Джерси.
Фюить!
Оглядываясь назад, он видел как полоса воды между ним и пирсом
становится всё шире и шире, а фигурки людей на нем все меньше и меньше.
Казалось, что с уменьшением в размерах уменьшается и их значение.
С водной глади стала выявляться вся панорама города. Лодочная станция
уходила к горизонту вместе с городом. Над ней теперь выделялась полоса
деревьев, а ещё выше за шоссе выступали многоэтажные дома, поднимаясь
ввысь. А в центре острова стали видны небоскрёбы, которые возвышались над
жилыми кварталами.
Гигант!
У него возникло чувство нереальности.
На этот раз ему едва-едва удалось вырваться из его лап.
Приблизившись к противоположному берегу реки, Федр повернул яхту вниз по
течению. Он почувствовал, что водная гладь и пространство, разделявшее его
с городом, стали успокаивать его понемногу.
Какое утро! А он даже не одет. Пирс уже совсем удалился, и люди,
наблюдавшие за ним, вроде бы ушли. Вверх по реке мост Джорджа Вашингтона
стал пропадать среди утёсов.
Он заметил, что на палубе рядом с рулевой рубкой стали подсыхать пятна
крови. Он сбавил ход, привязал штурвал и спустился вниз за тряпкой. Нашел
свою одежду на рундуке и взял её с собой на палубу. Затем отвязал штурвал
и поставил яхту снова на нужный курс. Потом он соскоблил всю кровь,
которую сумел отыскать.
Теперь спешить больше незачем. Так странно. Такая суматоха и бедствия,
и вдруг теперь у него времени - сколько хочешь. Никаких обязательств.
Никаких обязанностей.
: Вот только Лайла там внизу. Но ей ведь никуда ехать не надо.
Что же ему с ней делать?
:А будь, что будет, пожалуй.
Теперь нет никакой спешки. Торопиться никуда не надо:
Кроме сроков появления льда и снега. Но это не такая уж и большая
проблема. Он вполне может самостоятельно отправиться на юг, а она может
оставаться в носовой каюте, если хочется.
Чудный день. Светит солнце! А на реке почти нет кораблей.
Одеваясь, он обратил внимание на берег Манхэттена, где старые
зеленоватые строения похожи на склады, торчащие прямо из воды. Выглядели
они захудалыми и заброшенными. Что-то они ему напоминают.
Давным-давно он уже видел эти строения:
: Трап, подымающийся высоко-высоко, на большой пароход с огромными
красными трубами. Он идет впереди матери, а она очень озабочена. Когда он
остановился, чтобы глянуть вниз на бетонный причал, она подтолкнула его:
"Торопись!
Поторапливайся! Пароход сейчас отойдёт!" Как только она произнесла это,
раздался могучий рёв паровой сирены, напугавший его, и он бегом бросился
вверх по трапу.
Ему было всего четыре года, а корабль был "Мавритания", направлявшийся
в Англию.
:Но ведь это те же портовые постройки, кажется, от них отплывал тот
пароход. А теперь они все в руинах.
Это было так давно: Селим: Селим: что это такое? Рассказ, который ему
читала мать. Селим, моряк, и Селим, пекарь, и волшебный остров, с которого
они еле спаслись перед тем, как тот скрылся под водой в море. Это связано
с тем местом в его памяти.
Как странно. Кроме баржи и ещё одного парусника ниже по течению, на
реке ничего нет. Далеко на юге, среди груды прочих зданий можно разглядеть
статую Свободы.
Странно, что вспоминается старый пирс у борта "Мавритании" из далёкого
детства, а вот статуя Свободы - нет.
Однажды, приехав в Нью-Йорк, он присоединился к группе туристов и
взобрался на верх статуи изнутри. Помнится, всё было из позеленевшей меди,
обветшалое, с подпорками из заклёпанных балок как на старом викторианском
мосту. Железная лестница, ведущая вверх, становилась всё тоньше и меньше,
а цепочка поднимавшихся людей всё замедляла ход, и вдруг его окатила
громадная волна клаустрофобии. Деваться из этой процессии некуда! Перед
ним была какая-то толстая женщина, для которой этот подъём слишком тяжёл.
Она вот-вот была готова свалиться. Он
...Закладка в соц.сетях
