Жанр: Драма
Последняя любовь в Константинополе
... имеющим
отношения к наслаждению.
— А ты, к какому из двух типов относишься ты? Какого ты
пола? — спросил он со страхом.
— Никакого. У меня в некотором смысле нет пола. И, по
крайней мере пока, я представляю собой исключение. Я третья
туфля. Выбирая, я выбираю того, кого больше всех люблю.
— Значит, третья туфля действительно существует!
— Да. Я стараюсь вести себя не так, как другие женщины. Я
не повинуюсь законам смены поколений победителей и побежденных,
потому что эти нормы поведения свойственны мужчинам. Я знаю,
что мужчины реализуют себя через других, а женщины — через
самих себя. И когда тени вечерних растений взлетают к небу, я
знаю, что я дочь победителя. И я своего отца обожаю наперекор
всем.
— А разве ты не знаешь, что мой отец убил твоего отца еще
на прошлой войне, в прошлом веке?
— Это вина не твоя, а скорее моего брата, Паны Тенецкого,
капитана австрийской армии, который так же кровожаден, как и
твой отец, капитан французской кавалерии Харлампий Опуич. И в
таком случае вина может рикошетом отскочить назад, в прошлое.
Поэтому я не переношу самодовольную компанию своих братьев и их
друзей — победителей и насильников, которые вместе со своими
женами отвечают мне тем же. И я с ужасом думаю о своих и об их
детях, которым предстоит на себе испытать с их стороны насилие
победителей, если они победят в войне, которую сейчас
проигрываешь и ты, и все твои. Я бы хотела, если, конечно,
доживу до того времени, оказаться в постели кого-нибудь из
беспомощных сверстников моего будущего сына, причем больше в
роли матери, чем любовницы, так же как получилось и с тобой,
ведь я тебя выбрала как слабого сына могучего отца-победителя.
Я выбрала тебя потому, что тебя не любили ни мать, ни сестры,
ни любовницы, тебя не будет любить и дочь, если она у нас
родится. Для меня самым страшным поражением и наказанием была
бы необходимость в случае неудачи вернуться в могучую стаю моих
братьев-победителей, к которой принадлежат не только все мои
сверстники, но и твой отец. Если мне придется сбросить с себя
третью туфелю, это будет концом моего пути.
Оставим, однако, меня в покое. Давай посмотрим, что с
тобой, то есть с нами. Ты хочешь вернуться в свою часть,
которая, продолжая отступать, движется на северо-запад. Все это
неминуемо закончится где-нибудь во Франции. Я не знаю,
гражданин ли ты французского государства, но знаю, что служишь
во французской армии. Также я знаю, что государство — это
необходимое зло. Самое большое, чего можно ждать от
государства, — это чтобы оно не плевало тебе в тарелку. А
войны? Ты говоришь — народ, говоришь, что воюешь ради славы
своей нации. Что такое народ? Посмотри на меня. Мне семнадцать
лет. Я ровесница человечества, потому что человечеству всегда
семнадцать лет. Это значит, что любой народ всегда остается
ребенком. Он постоянно растет, и ему постоянно становится тесен
его язык, его дух, его память и даже его будущее. И поэтому
каждый народ должен время от времени менять костюм, который
снова и снова становится ему коротким, сковывает движения и
трещит по швам оттого, что сам он растет. Это одновременно и
трудно и радостно. Ты говоришь — язык. Во сне мы понимаем все
языки. Сон — наша родина времен Вавилонской башни. Во сне мы
все говорим одним, единым и великим праязыком, общим для всех
нас, живых и мертвых... Зачем тогда войны? Почему нужно
двигаться в истории назад? Каждое убийство — это отчасти и
самоубийство.
— Если я правильно понял, ты уговариваешь меня отказаться
от призвания военного?
— Да. Я хочу, чтобы ты оставил это дело. Для твоего отца
это призвание, а для тебя нет. Давай выскочим из башни, объятой
пламенем, из поражения, из катастрофы, они не принесут нам ни
денег, ни безопасности, как ты надеешься. Давай начнем все
сначала.
— Душа моя, я кое-чему научился на войне. Те мои
сверстники, с которыми я вместе воевал и которые должны были
погибнуть раньше других, были мудрее и знали о мире, окружающем
нас, больше, чем все остальные, именно по этому признаку мы
узнавали их и предчувствовали их скорую смерть. Они знали, что
каждое убийство совершается преднамеренно, и намерениям этим
бывает даже по тысяче лет... Другие, те, которым суждено
умереть позже, были глупее. Но все это никак не было связано с
врожденным умом или ограниченностью как тех, так и других.
Таким образом, есть две категории. Мы относимся ко второй.
— Как это?
— Мы с тобой счастливые влюбленные. Разве нет? А от
счастья глупеешь. Счастье и мудрость вместе не ходят, так же
как тело и мысль. Боль — это мысль тела. Поэтому счастливые
люди всегда глупы. Только утомившись своим счастьем, влюбленные
могут снова стать мудры, если они такими могут быть в принципе.
Поэтому давай не будем сейчас принимать решения о том, что я
должен отстегнуть свою саблю... Мы всего лишь слуги наших
поступков, они — наши хозяева...
Так говорил зимним утром в Земуне молодой и глупый поручик
Опуич из Триеста, не замечая того, что уже отстегнул свою
саблю.
Семнадцатый ключ. Звезда
Отстегнув саблю и отказавшись от военной карьеры, поручик
Софроний Опуич поселился с Ерисеной Тенецкой на небольшом
участке земли, и они занялись ее возделыванием. В этот вечер
они ели прекрасный молодой и немного резкий на вкус мед со
своей пасеки, собранный всего месяц назад, и пирог с дикими
каштанами и апельсиновой цедрой. Они лежали в постели и
разговаривали в темноте о глупых и мудрых звездах. Окно было
открыто, занавеска, надувшись пузырем, проникла глубоко в
комнату, она то приподнималась, то опускалась, как живот
беременной женщины, в котором лежал неподвижный ветер. Софроний
вспоминал, как ребенком дома, в Триесте, катался на огромной
створке ворот, вцепившись в их ручку, а потом они, как обычно,
погружались в тысячу и одну ночь. Они пытались подсчитать, в
какую из ночей Шехерезада зачала свое дитя от Гаруна и какая
сказка рассказывалась в ту ночь. Но расчеты путались, потому
что им всегда не хватало ночи и всегда не хватало сна. Жили они
стремительно: каждый день — все четыре времени года, как
говорила Ерисена.
Той ночью у них была еще одна тема для беседы. Капитан
Харлампий Опуич в письме сообщал им, что читает Горация, играет
на кларнете, и среди тысячи прочих глупостей писал, что хотел
бы с ними повидаться, увидеть свою будущую сноху в первый раз,
а сына по прошествии многих лет и узнать, как он выглядит,
чтобы не ошибиться потом при случайной встрече. Отца перевели в
специальный отряд, который сопровождал посланника,
направляющегося в Константинополь с дипломатической миссией, и
путь их проходил как раз по тем краям, где сейчас жили Ерисена
и Софроний... Однако, к большому удивлению Ерисены, Софроний не
спешил отвечать на отцовское письмо. Он колебался. Иногда ей
даже казалось, что он что-то скрывает от нее.
И он действительно скрывал. Скрывал то же, что скрывал от
других людей, что скрывал от всего мира, — свой маленький
голод под сердцем, который на дне души превращался в маленькую
боль. Иногда он запирался в комнате один, что-то там делал,
ждал каких-то писем, время от времени уезжал на день-два. А по
ночам прислушивался и слышал музыку магнитных бурь, которые
своими ударами и эхом открывали перед ним подземные коридоры,
лабиринты, целые города, давно разрушенные и исчезнувшие с лица
земли, и по улицам которых, заваленным камнями, его вел хохот
холодных или жарких запахов подземелья. Или же слышал сквозь
камни и песок рокот разных групп металлов, представлявших собой
лишь эхо континентов, давно-давно затонувших в Паннонском море,
море, которое больше не существует, но которое по-прежнему
сохраняет через какие-то пуповины связь с обеими Атлантидами...
Ерисена гляделась в глаза коров и коз, змей и собак и
чувствовала в нем какое-то беспокойство. В каждой из комнат их
дома, где замки и щеколды стреляли, как заряженные холостыми
патронами пистолеты, он вел себя и разговаривал по-разному. За
каждой дверью он становился другим. В кухне говорил только
по-турецки, в гостиной — на языке Ерисениной матери, которому
он учился у своей возлюбленной, в библиотеке всегда молчал.
Вечером ложился в постель нагим и горячим, как фитиль лампады,
а во сне постепенно остывал, как огромная печь, и на заре,
когда он что-то бормотал по-гречески, ей приходилось накрывать
его, как ребенка.
Как-то днем она поцеловала его, и он вздрогнул от этого
поцелуя.
— Что у тебя во рту? — спросил он.
— Камешек с твоей тайной внутри. Ты забыл, что твоя тайна
теперь живет у меня? Я хорошо берегла ее все это время. Сейчас
открой ее мне. Слишком долго она в тебе томится, как письмо в
бутылке. Да и вообще, что ты так о ней заботишься? Любую тайну
хранит ее собственная стыдливость. Пусть она сама позаботится о
себе.
— Хорошо, — ответил он, — послезавтра, когда ты
принесешь на поле мне и батракам свежеиспеченный хлеб, я
придумаю, как нам это сделать. Потому что дело это вовсе не
такое безобидное...
Так оно и произошло. Он отправился в поле, захватив для
батраков ракию, настоянную на семи травах. Утром работники
проголодались раньше времени, еще до того, как Ерисена принесла
им хлеб. Когда они стали просить Софрония чего-нибудь дать им,
чтобы утолить голод, он обрадовался. В это время они сидели под
смоковницей, и он сказал:
— Смоковница, дай нам своих плодов, чтобы работники могли
поесть!
Это были слова из одной сказки, которую он слышал в
детстве.
И смоковница действительно дала им несколько плодов за два
месяца до обычного срока. А Ерисена, в повозке с хлебами и
другой снедью, появилась только через два месяца после этого
утра...
Она несла два взятых из повозки кувшина, ступая одной
ногой по воде, а другой по берегу небольшого озера,
находившегося рядом с полем. Она не заметила, что прошло
столько времени. И была еще красивее, чем всегда.
— Придумал? — спросила она, а про себя подумала:
"Сколько горечи в его губах, будто вся душа отразилась!"
— Да, придумал, — ответил он, — и ты услышишь это ртом,
а не ушами.
— Как это?
— Так надо. Я расскажу тебе одну песню на своем языке, а
ты слушай ее на твоем родном.
— Но это же разные языки, — ответила она.
— В том-то все и дело. Если ты готова слушать, правда
откроется тебе в тишине между ними. Потому что между языками
пролегают океаны тишины. Я все рассчитал так, что слова,
которые ты будешь слышать на моем языке, прозвучат так же, как
и на языке твоей матери, правда, значить они будут нечто
совершенно другое. Они откроют тебе мою тайну. Их смысл на моем
языке не имеет никакого значения.
И он начал:
Прошу Тебя, Богородица, Владычица,
Не обращай Свой взор на нее, мою любовь.
И не услышь ее молитвы
И не поминай ее в молитвах Твоих!
Незаметно перелети душой Твоей
Через все, что она соделает.
Ибо то, что соделает моя любовь,
Страшно так, что я не смею решиться
Подумать и узнать, что же это.
А если Ты позаботишься о ней, о моей любви,
Узнаешь все о ней, все, что я не решаюсь узнать,
Если Ты помолишься за нее и за ее грехи,
То смогу знать о них и я, который Тебе молится.
Прошу Тебя, Богородица, Владычица,
Не обращай Свой взор на нее, мою любовь!
Ерисена слушала его внимательно, и постепенно ее лицо
прояснялось, потому что она понимала, что в большом желании,
мучившем его, не было женщины, или, точнее говоря, в его
желании были все женщины вместе со всем миром, и в будущее его
влекло что-то другое, что-то поистине волшебное и
непреодолимое. Как только они вернулись домой, она вытащила из
шкафа желтые кавалерийские сапоги Софрония и сложила дорожные
сундуки.
— Поедем с твоим отцом в Константинополь. Прямо к той
самой колонне, на которой висит медный щит.
Восемнадцатый ключ. Луна
Было как раз то время года, о котором говорят "между двумя
хлебами", когда Ерисена Тенецкая и ее возлюбленный отправились
на восток, в сторону границы, где на одном из постоялых дворов
их должен был поджидать Харлампий Опуич вместе с миссией,
которую он сопровождал. Ерисена спала в повозке, нагруженной
скарбом, а молодой Опуич ехал рядом верхом. Он чувствовал, как
под копытами его коня постоянно перекликаются две дороги --
верхняя, константинопольская, а под ней, как звонкая тень,
стремящаяся на восток, та дорога, по которой прошагали римские
легионеры.
Их путь лежал через места, о которых в народе говорят, что
зимой здесь пробираешься "между волком и собакой"; вдали, по
обе стороны дороги, виднелись две башни. Вдруг они услышали
ружейную стрельбу. Опуич пришпорил коня, за поворотом
показалась река. От реки пахло икрой, течение несло вниз
грецкие орехи, которых в том году уродилось столько, что под их
тяжестью ломались ветки и в волны сыпались и листья, и плоды.
На берегу реки им предстал огромный, полусгнивший постоялый
двор, похожий на паука, висящего на струйке дыма из красной
печной трубы, собравшиеся перед ним люди палили из ружей по
чему-то, что находилось в воде.
— Не давай ему, не давай, не да-давай перебраться! --
кричал, заикаясь, один.
— Эх, чтоб ему, вон он, уже пристает! — сокрушался
другой, заряжая ружье.
Софроний Опуич решил, что они чем-то забавляются, и вошел
в постоялый двор узнать, есть ли свободные комнаты.
— Осталась только одна, — сказала хозяйка и провела
Ерисену и Софрония на второй этаж, вокруг которого шел
выложенный камнем балкон. Через камни проросла трава, комната
когда-то, видно, была выкрашена в зеленый цвет. В комнате была
печь, из тех, что топят брикетами навоза с рубленой соломой, на
плите грелась вода.
— Лучшая наша комната, — сказал сопровождавший их слуга,
почему-то глядя при этом в сторону, будто ему хотелось плюнуть.
— Я вижу, вы здесь упражняетесь в стрельбе, — сказал за
ужином Софроний тому человеку, который днем больше всех кричал
на берегу реки.
— Ты, господин, ничего не п-п-понимаешь, — пробурчал
тот, — завтра, когда немножко разберешься в том, что здесь
происходит, сам начнешь стрелять. С-с-скажи-ка, в какой вас
комнате п-поселили?
— Случайно не в зеленой? — вступил в разговор другой
постоялец. — Если в зеленой, будьте осторожны, когда вам ночью
начнет что-то сниться.
— Это почему же, прошу прощения? — ответил Опуич со
смехом.
— Все мы, кто ждет здесь разрешения пересечь границу,
прошли через эту комнату. И все после первой же ночи требовали,
чтобы нас переселили в другую. Всем, кто ночевал в той комнате,
снился один и тот же сон.
— Какой, если не секрет? — продолжал веселиться
Софроний.
— Что ты за человек такой! — вмешался, не выдержав,
третий, сидевший с ними за столом. — Всем нам, брат, снился в
точности один и тот же человек, от которого пахло грецкими
орехами. У него были длинные волосы, схваченные на затылке
пряжкой в виде перламутровой бабочки. Одет он был в мундир и
хотел убить каждого, кто в этой комнате видел его во сне. Меня
он пытался зарубить саблей, но я вовремя проснулся. Однако это
удалось не всем.
— И что с ними теперь?
— Они стали з-з-заикаться, — ответил тот, которого
Софроний заметил на берегу. — П-поэтому мы и стреляем.
— А в кого вы стреляете? — спросила Ерисена, тоже
посмеиваясь.
— Да в ореховые скорлупки. На них по воде из Турции
нечистая сила сюда переправляется. Потому что просто по воде
она не может. Вот и ищет скорлупки от орехов, чтобы ими
воспользоваться. Вчера один тут спал в зеленой комнате, он тоже
видел во сне того, который всем снится. И узнал его. Говорит,
что это хозяин колокольной мастерской в Земуне.
— Глупости, в ореховых скорлупках по воде плавают только
ведьмы, а вы хотите остановить колдуна. Напрасно стараетесь!
Они переправляются через реку в скорлупе от яиц, — насмешливо
пояснила всем Ерисена, но наутро и она проснулась бледной.
В ту ночь она с молодым Опуичем рано отправилась спать.
Она лежала навзничь в зеленоватом лунном свете и чувствовала,
как речные запахи наслаиваются один на другой, более легкие
поверх тяжелых: внизу запахи дегтя, воды и ила, над ними запах
дыма, и, наконец, на поверхности облаками плавал аромат липы. И
у самого лунного света было несколько запахов, и в тот вечер в
нем смешивались все фазы луны. Через окна в комнату проникала
речная свежесть, и где-то здесь же, на постоялом дворе, кто-то
заиграл на кларнете. Играли, очень тихо, их песню "Воспоминанья
— это пот души", и Софроний Опуич взял в рот прядь волос
Ерисены. Он лежал на животе, дивился звучавшей в таком месте
музыке и чувствовал, как стареет и он сам, и постоянно томившее
его страшное желание. Ночь всегда возвращала его куда-то в
прошлое, а дни тянули в противоположном направлении, и теперь
будущее показалось ему мраком, который отступает при каждом
шаге. Он волновался за Ерисену без какой бы то ни было видимой
причины, ощущал вкус пыли, скопившейся под кроватью, и запах
гнили от стен постоялого двора. Он слышал, как в лунном свете
раки выползают на берег реки, и его нюх проникал все глубже,
натыкаясь под землей на запахи влажного серебра и обожженного
камня. Он чувствовал, как подземные газы гонят по расселинам
земной утробы реки нефти, как там, в глубине, смешиваются
запахи истлевших растений, серы и горячей железистой воды. А на
заре его разбудил крик Ерисены, лежавшей рядом:
— Здесь все не слава богу! Мне он тоже приснился, --
сказала она.
— А как ты узнала, что это он?
— У него в волосах была та самая перламутровая бабочка...
А за поясом заткнута какая-то книга, мне показалось, что
стихи...
— А он не напал на тебя?
— Нет. Наоборот, увидев меня, он смертельно испугался.
В этот момент снаружи снова раздался ружейный выстрел.
Опуич встал, вышел на балкон и окаменел. Постояльцы, с которыми
он вчера ужинал, целились прямо в его отца. Ерисена крикнула:
— Это он! Я его узнала! Вон у него и бабочка
перламутровая в волосах!
Софроний прервал ее:
— Замолчи! Это мой отец, а эти болваны хотят его убить.
И схватился за ружье.
Но капитану Харлампию Опуичу помощь была не нужна. Его
кавалеристы в мгновение ока разоружили нападавших, влепили
затрещину тому заике, который выстрелил в капитана, после чего
он перестал заикаться, и к постоялому двору подъехала роскошная
коляска французского посланника. Она была покрыта слоем
позолоты толщиной в палец и грязью толщиной в два пальца. Когда
открыли дверцу коляски и спустили ступеньку, сначала появился
фиолетовый сапог, а затем выпрыгнул молодой человек в голубом
мундире, перепоясанный шелковым шарфом. О нем шепотом было
сообщено, что это посланник его императорского величества
Наполеона и что едет он к месту своего назначения, в
Константинополь.
Девятнадцатый ключ. Солнце
— Вы красивы и счастливы, и я желаю вам всего, что с вами
уже случилось, — сказал капитан Харлампий Опуич, когда сын
познакомил его с Ерисеной.
Опуич-старший сидел в корчме постоялого двора с
окровавленными шпорами на сапогах, которые в то утро спасли ему
жизнь, чуть было не оборванную неожиданным выстрелом, и курил
зеленую трубку. Он все еще был крепок, как изразцовая печь,
хотя и старел скачками — то десять лет без перемен, а потом
вдруг на десять лет за ночь. Он мог бы на плечах осла через
реку перенести, как сам о себе говорил в шутку. Постояльцы,
ждавшие разрешения перейти границу, со страхом поглядывали на
перламутровую бабочку, украшавшую его завязанные хвостом
длинные волосы, принюхивались к запаху грецких орехов, который
распространялся вокруг него, а Ерисене стало не по себе, когда
она заметила сборник стихов Горация, заткнутый у капитана за
поясом. Он тем временем весело заказывал ужин для всех, кто
находился на постоялом дворе, в том числе и для посланника,
который намеревался ужинать у себя в комнате.
Французский посланник включил в свою свиту, сопровождавшую
его по дороге в Константинополь, секретаря, а капитан --
пятерых кавалеристов в красных сапогах, как будто они ехали на
свадьбу, и одного в желтых турецких туфлях. Они могли и догнать
кого угодно, и ускакать, и в самом страшном бою выстоять. С
капитаном Опуичем ехала также девушка с необычной сединой в
волосах цвета воронова крыла, такая грудастая, что могла бы
сама себя за грудь укусить. Ее звали Дуня. Увидев Ерисену и
молодого Опуича, она посмеялась над третьей туфлей, висевшей на
шее у Ерисены, а Софрония спросила, как его рана. Так Ерисена
поняла, что девушка из свиты капитана — это одна из тех
знахарок, которых отец посылал к сыну через три линии обороны,
кроме того, в волосах Дуни она узнала ту прядь, что росла на
плече у ее Софрония. Она была усыпана такими же звездочками
седины.
— Помнишь, как мы ужинали вместе с Евдокией? — спросила
Дуня Софрония и обратила на Ерисену свои золотистые глаза,
похожие на половинки сваренного вкрутую яйца.
— Посмотрим, посмотрим, — заранее радовался ужину
капитан, потирая руки, тяжелые даже без перстней (перстни он не
носил, потому что они мешали ему держать саблю). --
Посмотрим... Сначала каждому по порции седой травы с языком в
похлебке из мякины... И принеси нам, если есть у тебя, хлебцев,
замешенных с глиной. А что касается любви к отечеству, то с
этим, дорогой мой, дело обстоит так: все для народа, ничего
вместе с народом! А мне, парень, принеси два раза по миске
божьих слез, один взгляд в панировке, знаешь, тот, что из
горьких, из тех, что стареют в одно мгновение, с лимоном. И
фасоль, сваренную в савской воде. Нет савской воды? Жалко!
Тогда бобов в панировке... А госпоже Тенецкой тушеные мидии.
Моей Дуне — то, что захочет Евдокия. И под конец немного чая
из крапивы с медом.
"Неужели это мой отец?" — спрашивал сам себя Софроний и
вспоминал детство и отца, который лежал в спальне, в их
огромном доме в Триесте, во мраке, рядом с женой Параскевой
Опуич и, приподняв голову, прислушивался. Сейчас Софроний
наконец-то узнал, к чему прислушивался его отец столько лет
назад и почему ночью, в темноте, мать опускала его голову на
подушку. Опуич-старший прислушивался, не раздастся ли где-то на
нижних ступенях лестницы шорох женского платья.
— Что же касается тех, что в Сербии, — продолжал
капитан, — им я посылаю деньги, которые зарабатываю, тратя
французский порох, чтобы и они себе могли пороха купить. А ты,
парень, ножи наточи нам так, чтобы можно было ими фитиль у
зажженной свечи отрезать. И подбери для нас черные ложки. Я
больше всего люблю ложки черного цвета, они самые красивые, не
правда ли, госпожа Тенецкая? Ну, давай пошевеливайся, приятель!
У каждого из нас завтра с ранней зари трудная дорога под
ногами...
Не успел капитан покончить с заказом, как в корчму
ворвались несколько женщин, которые привели за собой медведя.
Вместе с ними был мужчина в мундире французского офицера. Они
представились гостям как странствующие актеры.
— Учтите, за это представление нам заплатил наш
благодетель и покровитель, капитан Харлампий Опуич, — сказал
человек в мундире, — большой любитель театра, сейчас он где-то
в Силезии. А мы вам покажем страшное представление под
названием "Три смерти капитана Опуича".
На эти слова капитан Опуич громогласно расхохотался и
обратился к актерам:
— Играйте, ребята, пусть ваши бумажные слова немного
отдохнут в нашем воображении, согреются нашей кровью и хоть
немного пострадают и помучаются в нашей жизни!
Затем одна из женщин сказала, обращаясь к поддельному
капитану Опуичу, тому, что был одет во французский мундир:
— У каждого из твоих предков, капитан, было по одной
смерти. Но не у тебя. У тебя будет три смерти, и вот они (тут
она показала на остальных женщин из труппы). Вот они стоят:
старуха, красавица рядом с ней и девочка,-- это три твои
смерти. Посмотри на них хорошенько...
— И это все, что от меня останется? — вмешался тут в
представление настоящий капитан Опуич.
— Да. Это все.
— Не так уж мало! — снова вставил капитан Опуич.
— Но учти, капитан, ты не заметишь своих смертей,
проскачешь под ними верхом, как под триумфальной аркой, и
продолжишь свой путь, будто ничего не случилось.
— А что же тогда будет после моей третьей смерти, когда я
в третий раз стану вампиром? — еще раз подал голос с места
капитан, наслаждаясь замешательством актеров и изумлением
сидевших в корчме зрителей.
— И тебе, капитан, и другим людям некоторое время
будет казаться, что ты еще живешь, что ничего не случилось, и
так будет до тех пор, пока не придет к тебе последняя любовь,
пока не полюбит тебя та женщина, от которой ты мог бы иметь
детей. Тогда ты тут же исчезнешь с лица земли, потому что у
третьей души не может быть детей, так же как у того, кто в
третий раз становится вампиром, не может быть потомства...
В этот момент откуда-то сверху, из постоялого двора,
послышались звуки кларнета. На этот раз играли Гайдна — "Хорал
святого Антония". Услышав музыку, капитан как ошпаренный
вскочил, остановил представление, велев акте
...Закладка в соц.сетях
